Твоя тема

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Твоя тема » ­L-классика » Александра Соколова "Сегодня и вечно"


Александра Соколова "Сегодня и вечно"

Сообщений 1 страница 30 из 31

1

http://s5.uploads.ru/Ekx12.png

АЛЕКСАНДРА СОКОЛОВА

СЕГОДНЯ И ВЕЧНО

Скачать в формате fb2 http://sg.uploads.ru/t/oqk4z.png

Скачать в формате epub http://sg.uploads.ru/t/oqk4z.png

Скачать в формате PDF http://sg.uploads.ru/t/oqk4z.png

Описание:

В наши дни группа друзей решает пройти дорогой старых военных писем, не подозревая, что на пути они коснутся истории, которая перевернет их мир и докажет, что и в 30-е, и в 80-е годы прошлого века любовь между женщинами не только была возможна, но и действительно существовала.

Примечания автора:

Все персонажи вымышлены, кроме упоминающихся местами участников Великой Отечественной и известных деятелей 30-х годов.

+2

2

========== Глава 1 ==========

   

Я помню, как все начиналось и знаю, чем все закончилось. Иногда мне кажется, что все это — годы, города, люди, поезда, смерть, любовь, ненависть — все это было не со мной, а всего лишь пронеслось мимо кадрами из черно-белой кинохроники тридцатых годов.

Если бы мы родились в другой стране, если бы мы родились в другое время, если бы мы родились другими — кто знает, может быть, это что-то да изменило бы.

И сейчас, по прошествии всех этих лет, даже сейчас я не могу согласиться с тем, что наше время ушло! Оно не ушло, оно здесь — дышит в затылок, тревожит, пробирается памятью.

Для того, чтобы однажды мы проснулись и поняли: это то время, в котором мы наконец сможем быть вместе.

— Заходи, — Андрей ногой пнул расшатанную, обитую коричневым дерматином дверь и первым вошел в квартиру. В узком коридоре пахло пылью, из-за навешанных справа и слева пальто, курток, шапок было не протолкнуться.

Вика кое-как протиснулась за Андреем мимо всего этого добра и оказалась на кухне.

— Садись.

Андрей плюхнул на кухонный стол авоську с мандаринами и открыл форточку. Кухня немедленно наполнилась свежим осенним запахом.

— Слушай, вы что, на кухне живете? — спросила Вика, оглядываясь.

Андрей посмотрел на нее как на сумасшедшую и покрутил пальцем у виска.

— Ты что? Смотри, — он отодвинул висящую на стене занавеску, и за ней обнаружилась дверь. — Там комната и ванная. Разве можно жить на кухне?

Вика была уверена, что в такой квартире жить нельзя в принципе. Несмотря даже на то, что «там комната и ванная». Слишком здесь было душно, тесно и уныло, хотелось немедленно взяться за кисти и нарисовать на тошнотворно-голубых стенах… Ну вот хотя бы рыб нарисовать. Рыбы у Вики пока получались лучше всего.

Пока она размышляла, с какой стены лучше начать, Андрей бухнул на плиту чайник, открыл старенький холодильник и принялся бормотать себе под нос.

— Так… Суп не подойдет, капуста тоже нет. Варенье?

Он высунулся из-за дверцы холодильника и посмотрел на Вику.

— Варенье подойдет к цивилизованному чаепитию? — спросил строго.

— Подойдет, — кивнула Вика. Мысленно она уже разрисовала стену, около которой стоял стол и несколько табуреток, и перешла к другой, на которой висели фанерные кухонные шкафчики.

Вдруг ее внимание привлекла фотография. Она висела в узком проеме между стеной и подоконником, почти спрятанная за занавеской. Вика отодвинула, чтобы посмотреть поближе.

Снимок был старый — наверное, довоенный еще. Две девушки, сидящие рядом и глядящие в объектив. Обе очень серьезные, но по одной из них было видно, что вся эта серьезность — напускная, и как только закончится съемка, они немедленно рассмеются, и заиграют глазами, и тряхнут волосами: кто, мол, придумал такую глупость?

— Кто это? — спросила Вика у Андрея, не отрывая взгляда от фотографии. — Твоя бабушка?

— Бабушка слева. — его голос прозвучал совсем рядом: оказывается, он уже стоял какое-то время позади Вики и тоже смотрел на снимок. — Справа — Маргарита Викторовна, бабушкина подруга.

— Красивые… — Вика зачарованно коснулась пальцем краешка фотографии. — Они еще живы?

— Нет, — покачал головой Андрей. — Куда уж там… Войну и так было непросто пережить, а с фамилией Левина и подавно.

— Левина? — Вика обернулась и с интересом посмотрела на него. — А что не так с этой фамилией? И почему у тебя другая?

Андрей махнул рукой и вернулся к холодильнику.

— Дура, — сказал он, доставая банку с вареньем и рассматривая ее на свет. — У меня папина фамилия. А бабушка — мамина мама. Вот она и была Левина. Это еврейская фамилия, и стыдно этого не знать.

Чайник напомнил о себе длинным свистом. Андрей достал из шкафа чашки, заварку, налил варенья в глубокую тарелку и положил рядом столовые ложки. На этом сервировка стола была закончена.

Вика с трудом оторвала взгляд от фотографии. Ей все казалось, что если она будет смотреть на нее долго, то девушки, изображенные на ней, если не оживут, то хотя бы немного пошевелятся — ну вот волосы со лба уберут, или воротник блузки поправят.

Она села на табуретку и принялась рисовать узоры на клеенке, которой был застелен стол.

— А как они умерли? — спросила, когда Андрей налил чай в обе кружки и сел наконец рядом. — Твоя бабушка и эта… Маргарита Викторовна?

Андрей поморщился.

— Тебе какая разница? Давай пей чай и будем делом заниматься. Стенгазета сама себя не нарисует.

Вика была умной девочкой, и знала, когда нужно остановиться. Поэтому она послушно принялась за чай, но сама то и дело бросала взгляд в сторону снимка, так странно повешенного в необычном месте, на котором одна молодая женщина держала за руку другую, и Вике все казалось, что на этой фотографии чего-то не хватает. Чего-то очень и очень важного.

***

— Внимание! Снято!

Рита моргнула от неожиданной вспышки света и, кажется, даже дернулась немного. Ну и ладно! Пусть фотография не получится, пусть на ней ее фигура выйдет размазанной — что, в конце концов, за мещанские занятия? Лилька вечно что-то придумывает!

Она встала с кушетки и с наслаждением тряхнула головой, так, что старательно уложенные волосы рассыпались по плечам.

— Марго! — закричала рядом Лиля. — Ну что ты творишь! Могла бы хоть до вечера красивой походить!

Рита повернулась к подруге и показала язык.

— Разве я так не красивая? — спросила, принимая нарочитую позу. — А так?

Лиля засмеялась, с трудом поднимаясь на ноги. От Риты не ускользнула ее медлительность, но помогать она не стала, только взгляд отвела.

Держась за руки, они вышли из ателье. В Москве зелеными листьями и свеже помытыми улицами сияла весна. Кругом было множество взрослых с детьми: в выходной день кто-то шел в парк, кто-то просто гулял, кто-то торопился в кружки и секции.

— Лилька! — восторженно крикнула Рита вдруг. — Как же хорошо!

Радостные, улыбающиеся, они шли по улице, постукивая каблучками одинаковых туфель. Обе в сатиновых юбках в крупную складку, в белых блузках. Похоже одетые, но при этом такие разные.

Рита — ярко-рыжая, кудрявая, с огромными зелеными глазищами, вся порывистая, стремительная. И Лиля: «тургеневская барышня», будто сошедшая с какого-нибудь дореволюционного портрета. Худенькая, с высокой прической светлых волос, вечно прячущая глаза и краснеющая при любом поводе.

— Маргоша, не беги так, — попросила она, улыбаясь. — У меня сегодня опять ноги что-то…

Рита немедленно сбавила скорость и с тревогой посмотрела на нее.

— Как ты собираешься стать врачом с такими ногами? — в лоб спросила она. — Врачи же постоянно стоят или ходят!

— Ну и что? — упрямо ответила Лиля, сжимая Ритину руку. — Если понадобится, отрежу эти ноги к черту и буду ходить на протезах. Знаешь, сколько врачей на протезах ходит? И ничего.

Она совсем остановилась и приникла губами к Ритиному уху.

— Знаешь, что? — зашептала. — Помнишь нашего соседа по коммуналке, дядю Яшу? Он сказал вчера, что будет война с Германией. И тогда Родине в первую очередь нужны будут врачи.

— Какая война? — Рита отстранилась от Лили, хорошее настроение ушло, будто его и не было. — Кто посмеет напасть на Советский Союз? Времена не те, милая моя!

Она пошла дальше, сердитая. Война… Какая может быть война? Советский Союз — страна победившего социализма. Мировой рабочий класс не допустит войны. Глупости Лилька говорит — всегда была недалекой, такой, к сожалению, и осталась. Читает много, но все больше классику, говорит: в ней все ответы. А газеты, журналы — все мимо нее проходит. Даже в комсомол вступила только потому, что Рита ее за собой потянула.

— Маргош… — Лиля позвала ее сзади. — Не сердись. Я просто так сказала, честно. Ты права, конечно: войны никакой не будет. Но я все равно стану врачом.

Как знать: может, и станет. Вроде маленькая, субтильная, ноги больные, а упрямая, настырная. Не поступила в медицинский, пошла санитаркой работать, еще год готовилась и добилась все-таки своего.

Рита замедлила шаг. Ей стало грустно. Пойдет Лилька в свой институт, и кончится дружба. А ведь столько лет вместе! Со школьной скамьи: как сели за одну парту в первом классе, так с тех пор и не расставались.

— Дай мне слово, — попросила она, поворачиваясь к Лиле и сверкая глазами. — Дай слово, что мы всегда будем вместе. Хоть в разных институтах, хоть в разных городах — все равно же распределят в разные.

Она смотрела на Лилю, а та смотрела на нее. В глазах слезы блестят, того и гляди — заплачет.

— Хоть даже на разных планетах, — сказала она тихо. — Даю слово.

***

— Ты никуда не поедешь.

Таня со злостью уронила стопку тарелок на стол. Ни одна не разбилась. А жаль: может быть, тогда мама бы переключилась с обсуждения поездки на монолог о том, какая у нее непутевая дочь — даже тарелки нормально помыть не может.

— Что это еще за компания такая? — продолжила возмущаться мама, не обратив никакого внимания на грохот. — Одни девки! Почему с вами никогда не ездит никто из парней? А если вас убьют там? Или изнасилуют?

Таня застонала сквозь зубы. Она точно знала: если начать спорить, мама ни за что не угомонится, встанет грудью у двери и сделает все, чтобы Таня никуда не поехала. Поэтому надо молчать, слушать, и тогда есть хотя бы небольшой шанс, что она отстанет.

Перемыв тарелки, она взялась за кружки и перестала вслушиваться в мамины крики. Мысли унеслись в электричку, на которой через несколько часов они отправятся в свое удивительное путешествие. Вещи уже давно упакованы в рюкзак, письма сложены каждое в отдельный конверт и завернуты для верности в целлофан, а мобильный телефон, компьютер и фотоаппарат Таня еще вчера выключила и сложила на дальнюю полку шкафа.

Она закончила мыть кружки и обернулась, чтобы расставить их на полотенце, разложенное на столе. И обомлела. Мама больше не кричала, она сидела на стуле в углу и тихо плакала, вытирая глаза белым платком.

Тане стало очень стыдно.

— Мамочка, — прошептала она, становясь на колени и опуская голову на мамины руки. — Ну не волнуйся ты так, пожалуйста. Это же всего две недели, и мы не в Удмуртию едем, а всего лишь под Смоленск.  И с нами будут ребята: Толик и Макс, ты их обоих хорошо знаешь, мы вместе в институте учились. Я тебе буду звонить раз в три дня, хочешь? Мы будем ездить за продуктами и я буду звонить из телефона-автомата или с почты.

Она щекой ощутила мамин вздох и почувствовала, как ласковая рука гладит ее волосы.

— Ладно, — сказала мама обреченно. — Но только обязательно звони, я буду ждать. Что это за мода такая: уезжать без мобильных? Обычно вы без них жить не можете, а тут…

Торопясь, пока мама не успела завестись снова, Таня поцеловала ее в мокрую щеку и выскочила из кухни. Лучше уйти пораньше, пока мама не передумала. Подождет остальных на вокзале, тем более, что ждать осталось совсем недолго.

Она быстро переоделась, натянула армейские штаны, футболку, зашнуровала ботинки. На голову навязала белую косынку. Одним глазом покосилась в зеркало: а хороша, чертовка! И проверила рюкзак.

Очень хотелось еще раз открыть письма. Но Таня знала: откроешь — и прощай быстрый уход, завязнешь на час как минимум. Поэтому она застегнула рюкзак, накинула лямки на плечи и, быстро попрощавшись с мамой, выскочила из квартиры.

На вокзале ждать пришлось совсем недолго: не ей одной не сиделось дома в этот жаркий летний московский день. Первым появился Макс: долговязый, худой, с рюкзаком на одном плече и с гитарой на другом. Он прошел мимо, не заметив Таню — пришлось окликнуть.

— О! И ты раньше пришла? — обрадовался он, скидывая свои пожитки на скамейку. — Письма взяла?

— Тебя забыла спросить, — отмахнулась Таня. — Взяла, конечно. Без них вся затея не имеет никакого смысла.

— А дай посмотреть?

Таня подумала. До электрички еще часа два, не меньше, торопиться некуда, а ей самой так хотелось прочесть еще раз хотя бы одно. Решившись, покопалась в рюкзаке и извлекла оттуда пакет. Осторожно открыла и достала из середины первое попавшееся. Макс немедленно уселся рядом и задышал ей в шею.

Письмо начиналось так:

По полям омертвелым, по долам,

Не считая ни дней, ни недель.

Словно ведьма, широким подолом

Машет снегом лихая метель.

Родная моя, если бы ты знала, как тяжело, как безудержно горько осознавать, что все хорошее ушло, скрылось в тумане, и развеется ли когда-нибудь этот туман — неведомо знать никому.

Что может быть дороже молодости? Когда ты открыт всему самому светлому, самому прекрасному. Когда ты готов отдавать себя целиком и полностью, чтобы принести хоть малейшую пользу своей стране, своей Родине.

Но молодости больше не будет. Осознавать это почти так же мучительно, как осознавать то, что скорее всего мы никогда не увидимся больше.

Я каждую ночь молюсь за то, чтобы твои крылья были крепкими и сильными, держали тебя в воздухе и уводили от смерти, от ее дыхания, которого стало вдруг в нашей жизни слишком много.

Не сердись на меня, пожалуйста. Знаю: ты не веришь ни в бога, ни в черта, и для тебя существует только одна надежда — на собственные силы, но когда на моем столе каждый день мучаются и умирают десятки людей, когда машины постоянно привозят новых и новых, кричащих от боли, мальчишек — я не могу полагаться только на твои силы. Мне нужно больше. Мне нужно верить, что есть нечто куда более сильное, способное справиться с этой бедой, ужасной бедой, и главное — отвести ее от тебя.

Горло перехватывает судорогой, когда я думаю о том, что в твое тело может впиться кусок свинца, что ты будешь падать со своей высоты, и твои длинные волосы огнем разметаются в вышине синего неба, и некому, некому будет подхватить тебя внизу, поймать, спасти, заслонить собою от этого безумия, этого ужасного безумия смерти.

Живи. Прошу тебя, умоляю только об одном: живи. Пусть обойдут тебя все несчастья, пусть крылья твои будут легкими и сильными, как у птицы, и пусть любовь моя оберегает тебя с утра и до утра, пока мы живы, пока мы все еще живы.

Л. Л.

Таня дочитала первой и теперь рассматривала подпись. Две буквы «Л», выведенные росчерком — скорее всего, перьевой ручки.

— Сорок первый год, — заметил Макс. — Все равно не понимаю, почему она пишет про метель? Смоленск был полностью занят 28 июля, а письмо явно написано задолго до этого — из окружения письма так и остались не отправленными. Почему метель?

Глупый мальчишка. Таня покосилась на него и отобрала письмо.

— Метель — это не про погодные условия, — объяснила она. — А про состояние души. Я другого не могу понять. Письма, которые она отправляла полевой почтой, шли долго, очень долго. Почему тогда ответ приходил так быстро?

Макс пожал плечами.

— Это не единственная загадка этих писем.

========== Глава 2 ==========

— Как дела в институте? — спросил дед, едва Вика зашла в комнату. Он сидел у окна с всегдашней трубкой в зубах и читал газету «Известия».

Вика подошла и поцеловала его в морщинистую щеку.

— Все хорошо в институте. Сегодня с Андреем стенгазету рисовали, все остальные отказались.

Дед недовольно покачал головой.

— Как это они отказались? Общественная работа — это долг каждого комсомольца.

Лекции не последовало, и это было странно — обычно дед не упускал случая заняться воспитанием внучки. Но сегодня он был на редкость задумчив и печален. Вика молча переоделась за небольшой ширмой, разложила на столе учебники и подошла к деду.

— Хочешь, чайник поставлю?

Дед кивнул, не отрываясь от газеты. Тогда Вика вышла из комнаты, по длинному коридору дошла до кухни и, набрав в чайник воды из-под крана, плюхнула его на их с дедом плиту.

Всего таких плит на кухне было три — одна Вики и деда, другая — Васильевых, мужа и жены, а третья — Ирины Никаноровны, смешной старушки в вечном берете и белых балетках.

В этой квартире Вика родилась, и в ней прожила всю свою двадцатилетнюю жизнь. Первые два года с мамой и дедом, остальные — только с дедом, когда на мамином заводе случился несчастный случай и она — единственная из пострадавших — погибла.

Квартира была старая, огромная — три комнаты, каждая по двадцать метров, ванная и туалет, обветшалые от старости и вот эта кухня, на которой вполне могло бы поместиться две или даже три. Ирина Никаноровна рассказывала, что в тридцатые годы здесь жил какой-то профессор с семьей, после него — кто-то из военных, и уже потом стали жить Васильевы, Еремины и сама бабка Ирина, фамилию которой никто не мог произнести с первого раза.

Пока чайник закипал на плите, Вика зашла к Васильевым и постучала в дверь условным стуком. Вадик спит, наверное, после очередной «поддачи», а Анька в магазин ушла или еще куда.

Но Анька не ушла. Стоило Вике отойти от двери, как она налетела на нее сзади, обняла за шею и повисла на Викиных плечах.

Такая у них была игра. Анька была совсем не тяжелой, и никакого труда не составило донести ее до кухни, где она лихо спрыгнула на покрытый линолеумом пол и прищурилась на Вику.

— Где тебя носило? — спросила, подмигивая. — Свидание? С Андреем?

— Да ну тебя. Мы стенгазету делали. Слушай, у вас есть заварка? Мы с дедом чай пить собрались, а заварка кончилась.

Анька немедленно полезла на верхнюю полку за коробкой с чаем, а Вика присела на табуретку и смотрела, как оголяется полоска спины под задранной майкой, как ловко двигаются сноровистые руки, переставляя что-то в первом ряду коробок и банок.

— Зря ты его отталкиваешь, —  заявила вдруг Аня, балансируя на табуретке и продолжая рыться в шкафу. — Хороший мальчик, ухаживает за тобой, и семья хорошая.

Вика покачала головой. Спор был старый, заезженный, и начинать его снова не хотелось.

— Он мне сегодня показал фотографию, —  сказала она, когда Анька слезла наконец со своей табуретки. — Там его бабушка с подругой. Я шла домой и думала — что не так с этой фотографией?

— И что с ней не так? — Анька деловито принялась заваривать чай. Сполоснула заварник, насыпала чайной трухи, залила кипятком. Обернулась к Вике. И именно в этот момент, когда она обернулась, когда ее кудряшки разлетелись по плечам, когда руки оказались сложены в привычном вопрошающем жесте, Вика поняла, что.

— Покажи браслет, —  потребовала она, вставая с табуретки и подходя к Аньке. Та удивилась, но руку протянула.

— А причем тут мой браслет?

Вот оно. Да. Простенький металлический браслет с медальоном, украшенный затейливым орнаментом. Полоска стали, а на ней — круглешок с открывающейся крышечкой. В детстве они с Анькой не раз вертели этот браслет в руках, открывали и закрывали крышечку, поражались, как красиво и удобно сделан механизм.

— На том снимке у одной из женщин был такой же точно браслет, —  тихо сказала Вика. — Только без медальона.

Анька смотрела на нее широко раскрытыми глазами. Викина рука цепко лежала на ее запястье.

— Не может быть. Мама говорила, что его дед сделал, своими собственными руками. Он такой один, точно.

Вика наконец отпустила ее руку и снова села на табуретку.

— Хочешь, давай вместе сходим к Андрею и посмотрим? — предложила она. — Я тебе говорю совершенно точно: браслет такой же. Только без медальона.

Она сделала глоток горячего чая и ощутила, что, оказывается, очень замерзла. От полоски стали на Анькином запястье почему-то повеяло холодом и дымом, и пусть это только казалось — Вика понимала, что это кажется — но ощущение было вполне реальным, четким.

— Нет, —  решила Анька. — Сначала пошли к твоему деду. Бери кружки.

Вика даже не успела ничего спросить — бойкая подружка уже ухватила в одну руку чашку, в другую — сахарницу, и стремительно понеслась по коридору к комнате Ереминых. Когда Вика догнала ее, она уже сидела рядом с дедом на кровати и демонстрировала ему браслет.

— Это совершенно точно ручная работа, —  сказал дед, как только Вика вошла в комнату и поставила кружки на стол. — Узор делали не на машине — видишь, вот тут и тут рука у мастера дрогнула? Девочки, а почему это вас так взволновало?

Он спрашивал у обеих, но смотрел на Вику. И та поняла, что выглядит сейчас не лучшим образом — раскрасневшаяся, дрожащая, глаза испуганные.

— Андрей показал мне фотографию своей бабушки, —  объяснила она еще раз. — Она изображена на ней вместе с подругой. И у подруги на руке точно такой же браслет. А Анькина мама говорит, что его дедушка сделал. Своими руками.

Дед покачал головой.

— Ну и что? Что ты там могла рассмотреть, на старом снимке? Может быть, он не такой же, а просто похож.

— Дед, ну что ты как маленький! — возмутилась Вика. — Браслет такой же, я тебе точно говорю!

— А если и так, то что?

Тут Вика посмотрела наконец на Аньку и увидела, что та, в отличие от деда, уже все поняла. Побледнела — лицо на фоне рыжих кудрей стало совсем белым.

— Если это тот же браслет, то та женщина была знакома с моим дедушкой, —  сказала она тихо. — И, может быть, ее семья что-то о нем знает.

Она обхватила свои плечи руками — будто в попытке поддержать себя, защитить. И Вика хорошо знала, почему.

Три года назад, летом, они с Анькой остались одни в квартире.  Все остальные разъехались: кто в санаторий, кто в гости к родным. Обе готовились к сессии, и целыми днями сидели за книжками.

Вика училась в политехническом, Анька — в медицинском. Предметы, которые им предстояло сдавать, были разными, но занимались все равно вместе — разделили большой стол на две зоны, и тихо учились, не мешая друг другу.

Иногда кто-то из них уходил на кухню и возвращался с кружками чая. Тогда делался перерыв: обе с наслаждением откидывались на спинки стульев и разговаривали — громко, перебивая друг друга, торопясь поговорить, пока чай не закончится и не нужно будет снова вернуться к учебникам.

— Как ты думаешь, я когда-нибудь выйду замуж? — спросила Анька в один из таких перерывов и Вика испуганно посмотрела на нее.

— Конечно, выйдешь, —  быстро ответила она. — Но это же еще не скоро, правда?

Анька с улыбкой потянулась во всю длину своего спортивного тела и зевнула.

— С нашей семейной историей хорошо бы хоть когда-нибудь, —  заявила она. — Маму послушать, так на нашей семье печать безбрачия, хорошо бы хоть меня это не коснулось.

Вика оперлась подбородком о ладони. При мысли о том, что Анька когда-нибудь может выйти замуж и уехать из их дружной квартиры, ей стало грустно и немного страшновато.

— Расскажи историю, —  попросила она. — Что за печать такая?

Анька усмехнулась.

— Дед не был женат на бабушке. Они до войны встречались, а как июнь сорок первого настал — на войну уехал. Даже попрощаться не зашел — их сразу отправили. А в сорок пятом, когда война закончилась, приехал с маленьким ребенком, два дня побыл, и с концами. А ребенок остался.

Вика только рот раскрыла.

— Так что бабушка маму растила как собственную дочь, но кто ее настоящая мама — никто не знал. Дед написал еще несколько писем после этого, а потом исчез — ни письма, ни похоронки, ничего. Да и кто бы стал бабушке похоронку присылать — она ему никто была по сути.

Анька опустила голову.

— И мама замужем побывать не успела. В техникуме познакомилась с отцом, свадьбу назначили, все как полагается. И за две недели до свадьбы он с крана свалился — то ли пьяный был, то ли нет — никто не знает. Мама говорит: не пил на работе, но по-моему, в те времена все пили — хоть на работе, хоть не на работе. Он умер, а мама вскоре меня родила.

— А дед? Про него ты что знаешь? — спросила Вика. Непривычно было видеть несгибаемую, бодрую Аньку такой растерянной и грустной.

— Вот только то, что тебе рассказала. Мама говорит, он за те два дня, что у бабушки был, не говорил ничего — сидел за столом, склонив голову, и иногда выть принимался. А бабушка не спрашивала — все тогда, говорит, покалеченные с войны возвращались. Вот и он тоже. У меня о нем на память вот это только осталось. Даже фотографии — и той нету.

Тогда-то Анька и показала Вике браслет. Браслет, который до этого она видела миллион раз — Анька с детства носила его, не снимая. Сначала на шее носила, на веревочке, потом, когда подросла — на руке уже.

— Пойдем к Андрею! — еще раз предложила Вика. — Посмотрим фотографию, с мамой его поговорим — вдруг она что-то знает! Анька, пойдем, а?

И Анька отмерла вдруг. Только что смотрела невидящими глазами, вся поникшая, а тут вдруг ожила, зарозовела, в глазах снова огонь разгорелся.

— Идем. Может, и правда, хоть что-то удастся узнать.

***

— Ну что ты за человек такой! Действуй смелее, это же рука, а не граната!

От того, что Вика говорила прямо ей в ухо, Лиле было еще страшнее. Да и больной начал проявлять беспокойство — то сидел себе, ждал пока она натянет жгут, пока возьмет простерилизованный шприц, пока наденет на него пинцетом иглу. А теперь заволновался — смотрит испуганно то на Лилю, то на Вику, не говорит ничего, но и так ясно, что он был предпочел, чтобы укол ему делала более опытная медсестра.

Лиля стиснула зубы и ввела иглу в вену. Начала впрыскивать лекарство — как учили, медленно и равномерно. Вынула иглу, зажала ранку кусочком бинта, сняла жгут.

— Вот и все, — радостно сказала она. Ее переполняла гордость: все-таки первый раз сама делала такой сложный укол. И пусть это всего лишь укол, а пока не операция, но нужно же с чего-то начинать!

— Идите, Лукошин, — хмуро велела Вика. Она убирала препараты, зачем-то пересчитывала шприцы, сбивалась и снова начинала считать.

Они работали вместе почти год, но Лиля практически ничего не знала о Викиной жизни. Остальные девчонки, когда попадали в одну смену, любили скоротать ночь за чаем с баранками — делились историями, рассказывали о себе. И только Вика молча делала свое дело, молча выпивала чай и молча уходила делать обход по палатам.

Она не выглядела злой. Скорее несчастной и от того замкнувшейся в себе. Прямая как стрела, с убранными под косынку волосами (другие медсестры несмотря на запреты то и дело норовили выпустить несколько прядей), со сжатыми в тесную полоску губами, она ходила по коридорам больницы словно доктор, без внимания которого ничего не будет сделано как надо.

Тем не менее, Лиля любила, когда ее дежурство совпадало с Викиным. Вика была единственной, кто действительно учил санитарок, а не использовал их на одних лишь черных работах.

В четыре руки они быстро убрали процедурку. Лиля ожидала, что Вика по обыкновению кивнет и пойдет совершать свой молчаливый обход, но в этот раз сложилось иначе: она словно забыла, что не одна здесь. Села на стул, оперлась локтями о край стола, и о чем-то глубоко задумалась.

— Что с тобой? — мягко спросила Лиля, присаживаясь рядом. — Что-то случилось?

Вика вздохнула. Она боролась с собой — говорить или не стоит. Кто ей Лиля? Никто. Студентка-второкурсница, обычная московская девчонка — не подруга, совсем не подруга. Но желание сказать победило.

— Моего мужа скоро арестуют.

Лиля открыла рот. Как арестуют? За что?

— За то, что язык как помело! — с неожиданной злостью сказала Вика. — Он у меня, понимаешь ли, идейный. Видали мы таких идейных — ползавода уже пересажали, а ему мало.

Лиля не знала, что сказать. Ползавода пересажали? Почему? За что?

— Ты газеты читаешь? — спросила Вика, глядя в стол. — Знаешь, что в стране делается? Куда ни плюнь — везде шпионы, троцкисты, диверсанты и черт знает кто еще. В одной нашей больнице уже троих врачей посадили за террористическую деятельность. А он — с идеями! Дурак. Арестуют, как пить дать, арестуют.

Газет Лиля не читала. На митинги не ходила. То, что говорила сейчас Вика, звучало для нее будто сюжет из фантастического романа.

— За идеи не арестовывают. — возразила она.

Вика подняла голову и внимательно на нее посмотрела.

— За них-то как раз сейчас и арестовывают.

Она встала и принялась ходить туда-сюда по процедурке.

— Кто убил в тридцать четвертом Кирова? Идейные! Кто замышлял убийство Сталина? Опять идейные! А кто сидит и молчит в тряпочку — тех не трогают.

Лиля пожала плечами. Может быть, Вика больна? Как иначе объяснить те глупости, которые она говорит? Если бы все было действительно так, они бы давно обсудили это с Ритой, и не раз. Но — нет! Рита работает на заводе, она активистка, но ни разу — ни разу! — не говорила с Лилей ни о чем подобном.

Вика замолчала также неожиданно, как начала говорить. Будто на застежку-молнию застегнулась — и снова в свою скорлупу. Лиля обрадовалась, когда она кивнула и вышла. Нужно почитать газету и поговорить с Ритой. Не может быть, чтобы все это было правдой!

Под конец дежурства Лиля даже успела поспать. Прикорнула на диванчике в коридоре, подложив ладошку под щеку и прикрывшись халатом. Во сне ей привиделся бал — такой, каким его Толстой описал: красивые дамы в бальных платьях с пышными юбками, кавалеры в сюртуках и галстуках — и все кружатся, кружатся, сверкают, переливаются под светом огромных люстр.

Ее разбудило ласковое прикосновение к плечу. Открыла глаза, поморгала: Рита. Сидит рядом на диванчике, улыбается.

— Маргоша… — Лиля зевнула, потянулась.

— Привет, соня, — а Рите хоть бы что: бодрая, энергичная. Смотрит, глазами сверкает. — Просыпайся, идти пора.

Лиля послушно встала, убрала халат, сходила за сумкой. Идя по коридору, выглядывала Вику, но той нигде не было видно. Вернулась к Рите, вышли на улицу.

Москва просыпалась: было еще темно, но большая часть окон в домах горела ярко-желтым светом. Где с утра включают свет? На кухне, конечно. Кто-то ставит чайник, кто-то делает бутерброды, чтобы взять с собой на работу, кто-то на чугунной сковороде разжаривает остатки вчерашнего ужина. Дети собираются в школу, взрослые — на работу. Скоро совсем все они выйдут на улицу, и оживет, зашевелится Москва, закипит людскими потоками. А пока на улице только редкие прохожие — те, кто с ночной смены домой идут и те, кто торопится до начала работы успеть зайти куда-то по делам.

— Как дежурство? — спросила Рита. Она отобрала у Лили сумку и теперь несла сразу две: свою — полотняную и Лилину — лаковую.

— Хорошо, — растягивая «о», ответила Лиля. — Вчера я наконец сделала внутривенное вливание, и, знаешь, удачно! Поразительно просто, почему нас раньше этому никто не стал учить. На практике летом только и делали, что полы в коридоре мыли.

— А ты бы поговорила с главврачом и ему бы этот вопрос задала, — посоветовала Рита, зная, что такие слова вызовут у Лили лишь сожаления: она совершенно не умела ходить по инстанциям, просить о чем-либо считала ниже своего достоинства и придерживалась принципа, что если просто хорошо делать свое дело — все сложится само собой.

Они прошли мимо висящей на стенде газеты «Правда» и Лиля вдруг остановилась.

— Я на минуточку, ладно? — умоляюще заглянула в Ритино лицо и подошла к стенду.

«Вчера на заседании Военной Коллегии Верховного Суда СССР по делу антисоветского "право-троцкистского блока" продолжался допрос обвиняемых. Были допрошены подсудимые Шарангович, Ходжаев, Розенгольц, Крестинский, Раковский.

Суд шаг за шагом разматывает клубок чудовищных преступлений против советского народа, совершенных оголтелой бандой право-троцкистских заговорщиков, презренных изменников родины.

Великий советский народ единодушно требует беспощадного уничтожения гнусных предателей, убийц, провокаторов и шпионов».

— Маргоша, что это? — пораженно спросила Лиля, оглядываясь на независимо стоящую в сторонке подругу. — Как это?

Подошла, кинула взгляд на передовицу.

— Это, милая моя, расплата ублюдкам, которые хотели продать нашу Родину. Идем. Не бери в голову.

Иногда она становилась такой: безапелляционной, на грани грубости. Спорить с ней в эти моменты было бесполезно: в лучшем случае можно было нарваться на отповедь, в худшем — она разворачивалась и уходила, и они несколько дней не разговаривали, пока кто-то из них не выдерживал и не приходил мириться.

Она постоянно оберегала Лилю, но оберегала не как покровитель, а скорее как старший товарищ. Благодаря ей Лиле не нужно было практически ни о чем волноваться: она знала, что Рита всегда рядом, всегда подскажет, всегда поддержит, встретит утром с дежурства и доведет до самого дома.

— Маргош, ну расскажи, — попросила Лиля, когда они шли уже по улице Горького.

— Идет процесс по делу Троцкистко-бухаринской группы, — недовольно сказала Рита. — Товарищ Ежов вывел этих фашистов на чистую воду.

— А что они сделали?

— Сотрудничали с иностранной разведкой, подрывали авторитет партии. Собирались свернуть Советский Союз с пути построения социализма и вернуть власть помещиков.

Лиля остановилась. Как вернуть помещиков? Но советская власть победила, она незыблема, ее поддерживает весь народ без исключения!

— Вот так, — подтвердила Рита. — Не знаю, на что они надеялись. Видимо, на то, что при помощи иностранной разведки смогут подорвать социалистические устои. Ни перед чем не останавливаются, сволочи.

Она гневно посмотрела на Лилю.

— И это в то время, когда весь советский народ трудится, чтобы построить великую страну! Меня просто поражает, как таких упырей земля носит.

Пошли дальше. Лиля испуганно молчала. Значит, Вика не врала и не придумывала?

— Маргош, а за идеи могут арестовать?

Рита молчала. Наверное, не хотела отвечать — а Лиля не стала настаивать. Молча дошли до Лилиного дома, молча поднялись на второй этаж.

— Тетка, наверное, спит еще, — вздохнула Лиля. — Давай я тебя теперь провожу?

Они иногда так делали: Рита встречала Лилю после дежурства и отводила домой, а потом Лиля отводила Риту на завод.

— Послушай меня, — неожиданно серьезно сказала Рита, стоя с Лилей на лестничной площадке. — Внимательно послушай, чтобы мне не пришлось повторять.

Лиля испуганно смотрела на нее.

— Я не стану спрашивать, с кем ты обсуждала аресты и кто вложил тебе в голову чушь о том, что за идеи могут арестовать. Но я тебя прошу, я умоляю: больше ни с кем, никогда это не обсуждай. Поняла?

Она держала руки на Лилиных плечах и голос ее был куда более мрачным, чем обычно. Лиля молча кивнула. Рита поцеловала ее в щеку и побежала вниз по лестнице, оставив Лилю с куда большим количеством вопросов, чем было у нее в начале разговора.

***

Выскочив из подъезда, Рита посмотрела по сторонам и задумалась на секунду. Куда пойти? Домой, или еще погулять? Лучше домой — возможно, отец еще там, не ушел на работу. Застать его было бы большой удачей.

По свежей чистой улице зацокали Ритины каблуки. Юбка развевалась от ветра, облепливая колени и бедра. Волосы ветер и вовсе швырнул за спину, открыв Ритино лицо весенней прохладе.

Почему она не сказала Лиле, что у нее сегодня выходной? Не потому ли, что хотелось сбежать подальше от этого разговора, закончить его так, чтобы никаких подобных разговоров между ними больше не было? Интересно все же, кто это взялся ее просвещать? Явно с кем-то разговаривала — вряд ли на пустом месте тему бы завела. Может, у них в больнице кого-то арестовали?

Рита забеспокоилась, увеличила шаг. Нет, не может быть. Лиля бы сказала. Значит, просто болтовня, ничего более. Она девочка увлекающаяся, любит поболтать на новую для себя тему. Как бы убедить ее, что в наше время это лишнее и даже опасное? Столько врагов кругом, того и гляди втянут ее в историю, а чем заканчиваются сейчас любые истории — всякий знает, кроме Лили конечно.

Она улыбнулась. Лиля как с луны свалилась. Совершенно не знает, что происходит в стране, и знать не хочет. Такая одержимая своей медициной и такая глухая к политике. Удивительно даже.

Но это и к лучшему. В годы, когда в стране идет серьезная борьба с чуждыми элементами, такой как Лиля лучше держаться от этого подальше. Она же жалостливая — каждого любит, каждого жалеет. А в революционной борьбе важна жесткость и бескомпромиссность, только тогда можно одержать победу!

Войдя в квартиру, Рита сразу поняла: ей повезло, отец все еще дома. Из ванной доносился его голос: сколько Рита себя помнила, отец всегда пел, когда брился. И никакие уговоры не могли его убедить в том, что это неправильно, особенно когда бреешься опасной бритвой.

— Вернулась, егоза? — из кухни выглянула Агаша, отряхивая руки на передник. — Я уж думала, ты на завод убежала, думала — в утреннюю тебе.

Рита разулась, бросила сумку на тумбочку и поцеловала Агашу в щеку.

— Я Лильку встречала, — сказала она. — А Коля где?

— Спит, спит еще Коленька. Вчера до поздней ночи писал чего-то, а теперь спит. Ой, кофе-то, кофе сбежит!

Агаша снова скрылась в кухне, а Рита прошла в столовую и присела на стоящий у стены небольшой диванчик. Окинула рассеянным взглядом висящие на стене портреты Ленина и Сталина.

— Явилась? — в комнату вошел отец. В синих галифе, подтяжки выделяются чернотой на белоснежной майке. Лицо чисто выбрито, на губах обычная суровая улыбка.

— Явилась, — призналась Рита так, будто он в чем-то ее уличил. — Пап, мне бы поговорить с тобой.

— Поговорить? — отец вытер висящим на плече полотенцем лицо, подошел к столу, поискал взглядом кофейник. — Иди в кабинет, сейчас Агаша кофе принесет и поговорим.

В его кабинете Рита всегда испытывала робость. Она будто снова превращалась в маленькую девочку — в детстве отец всегда наказывал ее только в кабинете и только за закрытой дверью. Не бил, нет. Но воспитывал сурово, не жалея слов. Прогоняя от себя это чувство, Рита не стала стоять посередине, перед тяжелым столом, а подтащила от стены стул и села на него. Агаша принесла кофейник и две чашки, и немедленно вышла. Отец разлил сам.

— Излагай, — велел он, присев за свой рабочий стол, на котором как обычно был идеальный порядок: перья в коробочке, листы бумаги в стопке, чернильница накрыта крышкой и стоит на салфетке.

— Папа, — начала Рита, сглотнув. — Я хочу знать. Ты давно в партии, и… В общем: что ты думаешь о процессе?

Отец сделал глоток кофе и покрутил пальцами чашку.

— Почему ты решила задать мне этот вопрос именно сейчас?

Только не говорить про Лилю. Только не про нее. Отец и так недоволен их дружбой, он может решить, что… И запретить.

Да, но лгать отцу?

— Я просто задумалась, — сказала Рита. — Почему арестов так много? Как допустила Советская власть, чтобы в нашей стране оказалось так много шпионов? Как такое вообще может быть?

Под внимательным взглядом отца она съежилась и замолчала. Он смотрел на нее как в детстве — без улыбки, сурово и строго.

— Маргарита. Я хотел бы знать, с кем еще ты обсуждала эту тему.

— Ни с кем, — быстро ответила Рита. — Вот только с тобой хочу обсудить.

Отец долго молчал. Пил кофе, потом закурил сигарету.

— Хорошо, я могу тебе ответить. Но ты должна дать мне слово, что больше ни с кем не станешь это обсуждать. Даже со своей подругой.

Рита распрямилась на стуле.

— Папа, я не могу дать тебе такого слова, — честно сказала она. — Могу дать слово, что буду обсуждать это только с Лилей, и больше ни с кем.

— Ты так уверена в своей подруге? — в его голосе прозвучало недоверие. — Откуда ты можешь знать, что можешь настолько положиться на нее?

Да что же это такое? Он что, собирается открыть Рите страшную тайну? А если он скажет сейчас, что все эти аресты — несправедливы? Как она тогда будет с этим жить?

По-видимому, этот вопрос отразился на Ритином лице: отец заметил это и изменил тон.

— Хорошо. Только с Лилей, и больше ни с кем. Маргарита, ты должна понимать: политическая борьба в партии сильна как никогда. Не питай иллюзий: партия всегда знала о мелочности и продажности людей, которые сейчас оказались на скамье подсудимых. Но мы прощали их, мы давали им шанс пойти с нами в ногу. И что в результате? Они заняли ключевые посты в партийном руководстве и продолжили попытки развалить страну. Настало время привлечь их к ответу.

— Папа, но ты говоришь о партийной верхушке — о Бухарине, Рыкове. — возразила Рита. — А что насчет простых людей? Сейчас открой «Правду» — только и пишут, что про шпионов и троцкистов.

— Рыба гниет с головы, — заявил отец строго. — Ты мыслишь в масштабах узкого круга людей, а если мыслить в масштабах страны — ты поймешь, что прослойка предателей не такая широкая, как тебе кажется.

Он встал из-за стола и подошел к окну. Рита смотрела на его спину, тяжелые плечи, широкую шею с бритым затылком.

— Мы живем в строгое время, Маргарита. — его голос доносился приглушенно, но он не оборачивался. — Интересы партии — на первом месте, и только потом — все остальное. Ты должна знать это так же четко, как то, что дважды два — четыре.

Рита молчала. Отец продолжил:

— Не нужно жалеть сволочей и предателей. Во время революции большевики уничтожили немало врагов советской власти. Ты не хуже меня понимаешь, что было бы, если бы мы в те годы начали проявлять жалость. Не было бы ни Советского Союза, ни победы социализма, ничего.

Он повернулся и посмотрел на Риту.

— Мы строим коммунизм. Да, это борьба. Да, это диктатура — иначе сейчас нельзя. Но это диктатура пролетариата, уясни это себе раз и навсегда! Мы правы не потому, что у нас власть, а потому что нас — большинство. Мы — это партия, мы — это народ. И в этом кроются все ответы на твои вопросы.

Рита кивнула. Ее порывало спросить еще, но то, о чем она хотела бы спросить, было слишком страшно, даже ужасно. И она молча подошла к отцу и коснулась его руки.

— Спасибо, папа. Я все поняла.

Отец повертел в ладони опустевшую чашку и улыбнулся.

— Кстати, — сказал он повеселевшим голосом. — В нашей семье, возможно, скоро случатся некоторые изменения. Я хотел бы поговорить об этом с тобой и Николаем.

Рита сжала губы. Неужели отец собрался привести в дом женщину? Неужели он решился снова жениться? Но мама умерла всего несколько лет назад, как можно представить, что другая женщина войдет в их квартиру, начнет хозяйничать, трогать вещи, которых касалась мама?

И снова отец легко прочитал все на ее лице.

— Память о маме священна, — сказал он строго. — Я обещал, что никогда другая женщина не переступит порог этого дома. Так и будет.

Клубок, в который свернулось Ритино сердце, разжался.

— О чем тогда речь? — Спросила она.

Отец покачал головой.

— С тобой и Николаем, — повторил он. — Позже. Когда все будет известно точно.

Рита поняла, что разговор на этом окончен. Она кивнула и вышла из отцовского кабинета. И сразу стало легче дышать, грудь освободилась от тисков, а пальцы перестали сжиматься.

Она ушла в свою комнату, закрыла дверь и упала на тахту поверх покрывала.

Отец сказал правильные вещи. Идет борьба, борьба с лишним, борьба с предателями. А где же ее, Ритино, место в этой борьбе? Завод, работа, общественные дела — это все хорошо, но это делает сейчас каждый советский гражданин. Ей хотелось большего. Хотелось быть в эти тяжелые годы вместе с партией, хотелось отдавать куда больше, чем она отдает сейчас. Может быть даже совершить подвиг. Почему нет? Вся история революционной борьбы — это история подвигов множества людей, почему же она, Маргарита Рагонян, не может стать одной из этого множества?

Лилька вон на врача учится. Ее путь ясный и простой — закончит институт, поедет на периферию, будет спасать жизни. А она, Рита? Живет в Москве, в отдельной квартире, Агаша вкусно кормит — отцовский паек хорош как никогда. Работает — да, но все работают. Разве это жизнь? Разве к этому она себя готовила с детства?

Дверь скрипнула, приоткрывшись, в щель просунулась Колина голова.

— Доброе утро, сестренка, — сказал он и увидев, что Рита не спит, вошел целиком — пухлый, розовый ото сна, в пижаме, не бритый. — У тебя же выходной, зачем так рано встала?

Рита похлопала рукой по покрывалу и Коля немедленно присел рядом. Под его весом тахта жалобно скрипнула.

— Занялся бы ты физкультурой, Николаша, — ласково посоветовала Рита. — Скоро в дверь пролезать перестанешь.

— А, брось! — Он засмеялся и обнял ее тяжелой рукой. — При моих умственных нагрузках добавлять еще и физическую — это пустое расточительство.

В этом был весь Коля — никогда ни о чем серьезно, все только шуточками да прибауточками. Сколько отец с ним ни бился — ничего не помогало. Коля искренне считал, что он создан для легкой красивой жизни, и был готов отстаивать это убеждение до конца. Ни разговоры о том, как тяжело сейчас живет народ, ни отсылки к истории — ничто не могло его убедить. Его мир делился на тех, кому повезло и тех, кому нет. Себя он, конечно, относил к первой категории.

— Агаша сказала — ты вчера работал допоздна?

Коля патетично поднял руки.

— Работал! Сестренка, да разве это работа? Велели написать стишки для нового номера газеты — про торжество советской власти в отдельно взятом колхозе. Сидел, кропал. А что делать? Жить же надо!

Подобные задания, раздаваемые редактором газеты, Коля терпеть не мог. Он вообще ненавидел писать на заданную тему, ратовал за свободу творчества и мечтал, чтобы его все оставили в покое и позволили наконец написать книгу, которую он планировал написать еще с девятого класса.

— Впрочем, я к тебе по другому вопросу, — добавил он. — Скажи, почему твоя подруга так давно не осчастливливает наш дом своим присутствием?

Рита немедленно разозлилась.

— Потому что моя подруга, в отличие от тебя, дни и ночи проводит в институте и на дежурствах в больнице, — резко сказала она. — У нее много других дел, кроме как тебя осчастливливать.

Коля не смутился ни на секунду.

— Все бежим, бежим, — задумчиво сказал он. — А жить-то и некогда.

Рите вдруг пришла в голову мысль обсудить с братом то, что продолжало давить на нее изнутри.

— Николаш, — начала она. — Как ты думаешь, что важнее: права отдельного человека или права общества в целом?

Коля шутливо закрылся от нее руками.

— Дорогая моя, ты опять хочешь заняться моим воспитанием? — спросил он патетически. — Ты же знаешь, что я тебе отвечу: общество, в котором ущемляются права отдельных людей — это общество эксплуататоров, и иначе его назвать нельзя.

Ничего себе заявление. Как раз тянет на то, о чем отец говорил.

— Ты что? Серьезно?

— А почему нет? Ты же не побежишь сейчас докладывать обо мне куда следует? Сестренка, я прекрасно понимаю твои сомнения, но не забывай: если ты хочешь славословий в адрес партии и правительства, то это не ко мне. Я, конечно, шут, павиан и кто угодно, но я уверен: настоящий социализм возможен только там, где есть свобода. Без свободы это не социализм, а голая диктатура.

Он слез с тахты и пересел в кресло. Принял позу мыслителя.

— Конечно же, смешно рассуждать об этом, живя в отдельной квартире на улице Кирова под папенькиным крылом. Но!

Поднял палец.

— Но если мы говорим теоретически, и разговор между нами, я скажу так: отдельная личность — вот на чем строится любое общество. Безусловно, нужна законность, но что есть суть законность? Некий свод правил, о котором договорилось общество. Иначе вернемся в первобытный строй. Однако, за пределами этой законности, или, если желаешь, в ее рамках, каждый человек должен обладать равными правами и свободами. Но это не история нашей страны, увы и ах.

— Но ведь у нас и так равные права. — возразила Рита. — Революция свершилась, чтобы это могло стать реальностью.

— Могло, — кивнул Коля, снова подняв палец. — Но! Не стало. — Он сморщился и покачал головой. — Посуди сама: равные права — для кого? Для рабочих и крестьянства? В каком-то смысле это верно: все имеют право трудиться, учиться и лечиться. Это безусловное достижение. Однако, рабочий имеет право сменить работу, хоть и с определенными трудностями, а колхозник? У него право одно: пахать на общество, зарабатывать трудодни и жить припеваючи.

— Неправда, — возмутилась Рита. — Множество колхозников перебираются в города!

— Перебираются те, у кого есть паспорта, — покачал головой Коля. — Либо те, кому уже терять нечего. Вот ты живешь всю жизнь в Москве, прописана в этой квартире, и не знаешь, какие круги ада проходят люди, переезжающие с места на место. Здесь выпишись, там пропишись. А колхозник? Паспорта у него нет, грамоте он скорее всего не обучен — куда ему? Привязан к колхозу на цепь, только и всего. — Он побарабанил пальцами по ручкам кресла, сморщил лоб. — И потом, сама система: работаешь, работаешь — государству отдай, налог отдай, большую часть отдай, а уж если что останется — то себе. Где в этом свобода?

— Ну, знаешь ли… — Рита стукнула кулаком по кровати. — Ты рассуждаешь как… Как…

Она боялась произнести это слово и продолжила.

— По сравнению с царскими временами крестьяне стали жить лучше! Ты ругаешь трудодни, а вспомни, сколько получал крестьянин при помещике? Крохи! Хорошо жили только кулаки да подкулачники. А медицина? Бесплатная, заметь, доступная каждому. А образование?

Коля поднял руки, сдаваясь.

— Тихо, тихо, — добродушно посмеялся он. — Ты что, решила записать меня во враги советской власти? Не стоит, я не враг, и не планирую им становиться. Мы говорили о правах отдельного человека, а ты свернула опять на права общества. Обществу прав дали больше, это бесспорно.

Рита вздохнула. Вот как с ним спорить?

— Давай зайдем с другой стороны, — предложил Коля. — Закон о запрете абортов — одобряешь?

— Одобряю, — быстро сказала Рита. — Я против убийств в любых их проявлениях.

Коля захохотал.

— Двойная мораль, сестренка, двойная мораль. Убивать нерожденного ребенка, который не нужен ни отцу ни матери — плохо, а расстреливать в политической борьбе — хорошо. Как так?

— Очень просто, — возразила Рита. — Нерожденный ребенок ни в чем не виноват и распоряжаться его жизнью — безнравственно. А тот, кого расстреливают в политической борьбе — враг. Его наказывают, а не убивают просто потому, что он рискнул появиться.

Она представила, что забеременела. Разве можно убить собственного ребенка? Разве можно представить, что его живое тельце будет кромсать скальпель хирурга? Хирурга— убийцы! Хорошо, что приняли этот закон: Лилиным рукам никогда не придется творить такой ужас.

— Допустим, — согласился Коля, посмеиваясь. — Только не лишение ли это права матери на выбор?

— Нет, не лишение, — сказала Рита. — Ты рассматриваешь аборт как некую процедуру, я рассматриваю его как убийство человека. Почему убивать уже рожденного ребенка — плохо, а убивать еще только зачатого — хорошо?

— Сестренка, остынь! Я не говорю, что одно — плохо, а другое — хорошо. Я говорю о том, что это тоже ограничение свободы. Ладно, зайдем с еще одной стороны. Как ты относишься к статье за мужеложество?

Рита удивилась. Это слово она слышала впервые.

— За муже… что?

— Мужеложество, — повторил Коля. — Говоря казенным языком, это половое сношение мужчины с мужчиной.

Рита вспыхнула, залилась краской. Как может ее брат произносить такое вслух? Мужчины с мужчиной — это как? Это…

— Не будем вдаваться в физиологические детали, — предложил Коля, видя, как смутилась Рита. — В нашем споре это не суть важно. Важнее другое: по закону РСФСР половой контакт взрослого разумного человека с другим взрослым разумным человеком — это преступление. Как это для тебя? Что в этом говорит о свободе?

Риту затрясло. Она не знала, что ответить — Коля говорит об этом так легко, так просто. Но для нее все иначе. Она не привыкла сомневаться в законах страны, в законах партии. Если такой закон был принят — значит, все верно и правильно.

А Коля продолжил:

— Не то чтобы я выступал за права педерастов, — усмехнулся он. — Но это показатель, согласись. Горький писал: «Уничтожьте гомосексуализм — и фашизм исчезнет». А почему? Гомосексуализм развращает молодежь, — говорит он. Допустим. Значит, педерасты — продукт морального разложения буржуазии. Делать им там, мол, больше нечего — так за людей своего пола принялись. Но если обратиться к истории той же древней Греции, мы увидим, что никакого морального разложения среди эллинов не было и в помине. Напротив, гомосексуализм был частью культуры. Заметь, не всей культурой, а лишь частью!

Он засмеялся пришедшей в голову мысли.

— И потом, советская власть, оберегая институт семьи, забывает о необыкновенно важной детали: любовь невозможно загнать в рамки, даже в рамки законности. Они запретили половые контакты, но смогут ли они запретить любовь?

Рита сжала ладонями покрывало. Она смотрела на Колю и видела его будто впервые. Откуда он всего этого набрался? Говорит уверенно — значит, думал об этом, и думал не раз. Но зачем?

— Ты веришь в любовь между людьми одного пола? — спросила она.

— Я верю в любовь как таковую, — признался Коля. — Уверен, что ее невозможно вызвать искусственно и невозможно искусственно задавить. И, скажу тебе по секрету, сестренка…

Он наклонился к Рите и подмигнул.

— Если бы у меня был выбор, я бы предпочел жить в стране, в которой каждый гражданин сам имеет право решать, куда ему ехать, с кем ему иметь половой контакт, и сохранять ли зачатого в случайной связи ребенка.

Рита ахнула, вскочила.

— Коля! — крикнула она, не сдержавшись. — Не смей больше никогда говорить таких вещей! Слышишь?

Он засмеялся, тоже встал и похлопал себя руками по бокам. Бока затряслись — то ли от смеха, то ли от хлопанья.

— Сестренка, — отсмеявшись, сказал он возмущенной Рите. — Ты, конечно, можешь идти и настучать на меня отцу или кому там полагается стучать на таких отщепенцев. Но имей в виду: возможность открыто выражать свою точку зрения — есть величайшая свобода, придуманная человечеством. Я сказал, ты слышала. Закончим на этом.

Он ушел, закрыв за собой дверь, и оставив Риту растерянной и злой.

***

— Ребята, бежим скорее, электричка сейчас уже тронется!

Таня подняла голову от очередного письма и будто проснулась. Толик с Анжелой уже бежали по перрону, держась за руки. Макс спешил за ними, и только Машка задержалась: выхватила у Тани письмо, сунула его в конверт, рывком затянула ремни рюкзака и только после этого рванула к электричке.

Они успели в последний момент: стоило Тане запрыгнуть в вагон, как двери закрылись. Она сбросила рюкзак прямо на заплеванный пол и попыталась отдышаться.

— Зачитались, — сказала она, поймав укоризненный Анжелкин взгляд.

Из вагона им уже махали остальные — они заняли удобные места, свалив рюкзаки между сиденьями. Таня с удовольствием плюхнулась на деревянную скамейку и посмотрела в окно. Электричка шла по Москве — летней Москве, радостной, цветущей. Ее охватил восторг: все-таки они едут! Несмотря на очевидную глупость затеи, несмотря на многомесячные планы и оговорки. Они едут!

— Давайте уточним наш план, — предложил Толик и все хором застонали. Из них пятерых он был самым въедливым, самым занудным. Таня порой удивлялась — как Анжела его терпит?

— Может, сначала хоть до Вязьмы доедем? — за всех ответил Макс. — На месте и сориентируемся.

— Нет, так не пойдет, — Маша вдруг встала на сторону Толика. — Тем более, что по нашим предположениям Вязьма была позднее Смоленска.

Она порылась в рюкзаке и достала карту. Все немедленно склонились над ней.

— Смотрите. Мы предположили, что служила она в сто двадцать девятой стрелковой дивизии. 14 июля они попали в окружение вот здесь, шли ожесточенные бои, но части дивизии удалось прорваться. Судя по письмам, Л. Л. была среди тех, кто вышел — помните июльское письмо? Она вскользь упоминает об окружении, и о дальнейшей обороне Днепра. Они отступают, отступают, и с боями выходят в район Клемятино. И только в конце сентября написано последнее письмо — видимо, она знала, что кольцо сжимается и Вяземский котел ей уже не пережить.

Таня стукнула пальцем по карте.

— Мы не знаем, пережила она его или нет. То, что последнее письмо датируется концом сентября, еще ничего не значит.

— Согласен, — заявил Макс. — Многие выходили из окружения в одиночку, кто-то уходил к партизанам. А с учетом того, что она все-таки врач, а не медсестра — у нее были все шансы спастись.

— Тогда почему она больше не написала ни одного письма? — спросила Маша. — У партизан под Смоленском была связь с Москвой, почта так или иначе ходила. Почему же тогда?

Все замолчали. Еще одна загадка, еще одна тайна старых писем, которую так хотелось постичь. Все они — бывшие студенты исторического факультета московского ВУЗа — хорошо понимали, что скорее всего тайна не будет разгадана, но они были молоды, смелы и готовы попробовать.

В конце концов решили в Вязьме не задерживаться, а пересесть на другую электричку и сразу ехать в Смоленск. Если пройти тем же путем, как шла сто двадцать девятая стрелковая — возможно, найдутся следы загадочной Л. Л., целая пачка писем которой досталась Тане удивительно странным путем и на несколько лет захватила воображение пятерых друзей.

Колеса электрички приятно постукивали. За окном мелькало Подмосковье — то зеленая зона, с деревьями и цветами, то — маленькие городки с невысокими домами. Таня дремала, прислонившись щекой к стеклу, и вспоминала, как они с Машкой впервые взяли в руки эти письма.

Первым, которое они прочли, было письмо не от Л. Л., а к ней. Не солдатский треугольник, а обычное письмо, в обычном конверте — с индексом, адресом. А внутри — целая бездна чувств и эмоций.

Дорогая моя Л.!

Невыразимо странно ощущать себя так далеко от дома. Первый раз за много лет мы расстались так надолго и первый раз судьба разметала нас так далеко. Я думаю о тебе постоянно, не прекращая — думаю, когда хожу на занятия, думаю, когда начищаю зубы, думаю, когда ложусь спать и когда просыпаюсь.

Жизнь чудесна, но все же не справедлива. Я бы так хотела, чтобы у нас было общее будущее, но приходится довольствоваться общим прошлым.

Ты спрашивала, в каких условиях я здесь живу. Отвечаю: живем в палатках, по четыре человека на каждую. Пока осень — неплохо, а что будет зимой — не знаю, ведь общежития нет, и успеют ли его построить — неизвестно. Раз в неделю почтальон забирает и приносит письма. Каждый раз я бегу к нему, как оглашенная — он даже пугается, представляешь? И каждый раз получаю письмо от тебя, и отдаю ему весточку тебе.

Расскажи мне о Москве! Помнишь нашу скамейку на Патриарших? Она все еще там? Зная тебя, скорее всего ты ни разу не ходила туда одна, но я прошу тебя, умоляю — сходи. Посиди одна, почитай мои письма. И напиши, обязательно напиши, потому что эти кусочки линованной бумаги с твоим почерком делают меня очень счастливой.

Почему? Почему все именно так, Л.? Почему?

Оставим. Когда-нибудь у тебя родится девочка, и ты назовешь ее Маргаритой. Помнишь, мы договорились? Я хочу, чтобы у нее были светлые как у тебя волосы и такие же добрые— добрые глаза.

Обнимаю тебя, родная.

Твоя Марго.

В тот день Таня и Машка впервые поцеловались. Сначала долго сидели молча, держа на коленях развернутое письмо, а потом вдруг потянулись друг к другу одновременно, обнялись и встретились на секунду губами.

Для каждой из них это было в первый раз. До сих пор Таня считала, что все, что она чувствует к Машке — это просто дружба, хорошая дружба, которая росла и крепла годами, и лишь прочитав это письмо она поняла, что это не так.

Они тогда долго смотрели друг на друга, отпрянув. Таня искала в Машкином лице отвращение, но находила только нежность. Она гладила ее по светлым волосам, вглядывалась в глаза и удивлялась: как так вышло, что до сих пор она видела ее другой? Или вовсе не видела?

С тех пор все стало иначе. Они вместе читали письма, сидя на одном диване и поджав под себя ноги. Иногда встречались ладонями, сжимали их и отпускали снова. Для всех вокруг все было по-старому: просто подруги, родные люди, почти сестры. Но они-то хорошо понимали, что это больше не так.

— Удивительно, — говорила Машка, опуская голову на Танино плечо и дыша ей в шею. — Между ними же ничего не было, совершенно ничего. И при этом — такая любовь.

Таня усмехалась грустно.

— Конечно, не было, да и быть не могло. Представляешь те времена? Тогда все мечтали о светлом будущем и строили коммунизм. У них не было шанса, ни единого.

И это поражало больше всего: зная, что шанса нет, зная, что их чувства никогда не смогут быть реализованы, они несмотря ни на что, несмотря ни на время, ни на расстояние, продолжали любить друг друга.

В этом была какая-то магия — она сквозь рукописные строчки проникала в Танину душу, растекалась по ней, делала все вокруг неважным и глупым. Как будто с этими письмами в ее жизнь пришло наконец что-то настоящее.

Что она видела до этого? Маму и папу, живших как кошка с собакой. Обычный детский сад, обычная школа. Мальчик Сережа, с которым они иногда гуляли вечером. Кошка Нюрка — бесстыжее существо, обожающее лежать на Таниных коленях. Машка — сначала одноклассница, потом и однокурсница. Единственное светлое пятно унылой жизни. Они все делали вместе — учились, делали уроки, гуляли, читали книжки, играли в бадминтон или настольный теннис. Летом ездили на пляж в Серебряный бор, зимой — в Яхрому, кататься на лыжах.

Но Тане всегда было недостаточно. Когда Машка оставалась у нее ночевать, она иногда долго не могла заснуть — все смотрела и смотрела на ее лицо, и понять не могла: что? Чего ей не хватает? Почему в груди как будто дырка, через которую свищет ветер?

И только прочитав письма — поняла.

Эти чувства — Маргариты и ее собственные — как будто слились в единое целое, перемешались и от этого стали наконец яркими и ясными.

Она смотрела на Машку, и видела Л. Л. Она смотрела в зеркало, и видела Марго. Понимала: им как будто выпал шанс, великий шанс закончить начатое тогда, сделать то, что никогда бы не получилось у двух девушек из тридцатых годов — стать счастливыми.

0

3

========== Глава 3 ==========

— Андрюха, открывай!

Вика снова затарабанила в дверь, но дермантиновая обивка заглушала стук, а звонок, конечно же, не работал. Анька стояла рядом с ней — насупленная, сосредоточенная. Теребила подол платья.

— Вик, хватит. Видишь же — никого нет дома.

— Да как же нет, когда есть?

Вика в отчаянии стукнула ногой и дверь неожиданно открылась. Они посмотрели друг на друга: зайти или нет? И Вика — откуда что взялось? — плечом подвинула Аньку в сторону и вошла первой.

Разулась, пробралась через нагромождение вещей в прихожей и уже в кухне крикнула еще раз:

— Андрюха!

За стенкой послышался шум, занавеска отодвинулась и из-за нее выглянул Андрей.

— Чего орешь? — недовольно спросил он. — Мать спит.

Вика тут же понизила голос, оглянулась, убедилась, что Анька тоже зашла и стоит рядом, и только после этого сказала:

— Извини. Мы к маме твоей пришли.

— К маме? — Андрей полностью вышел из-за занавески и с удивлением посмотрел на девушек. — Зачем?

Анька молча протянула руку, показывая браслет. Андрей глянул.

— И что?

Но Вика уже тащила его за руку к фотографии.

— Смотри! — показала пальцем.

Браслет был тот самый — теперь это было совершенно ясно. Рука женщины лежала на колене, и его можно было хорошо разглядеть: все та же полоска стали, все тот же орнамент.

Андрей снял фотографию со стены и, подслеповато щурясь, внимательно осмотрел. Взял у Аньки браслет, осмотрел и его тоже. И наконец вынес вердикт.

— И что?

Анька и Вика заговорили хором.

— Ты дурак? Браслет же тот же!

— Позови маму, надо спросить у нее, откуда этот браслет — вдруг она знает!

Посмотрели друг на друга и засмеялись.

Андрей почесал затылок, пошмыгал носом.

— Садитесь. Сначала расскажите, почему это вам так важно, потом я расскажу, что сам знаю, и только потом будем будить маму.

Они послушно примостились за столом, и Анька рассказала еще раз историю про своего деда. Андрей слушал молча — катал по клеенке шарики из хлеба, к концу рассказа их было уже семь штук.

— Во всем этом есть проблема, — сказал он наконец. — Даже две. Первая: браслет не у бабушки, а у ее подруги — вряд ли мама много про нее знает. Вторая: про бабушку мы тоже знаем не так чтобы много.

— Расскажи хотя бы то, что знаешь, — попросила Анька. Она уже пришла в себя и снова взяла инициативу в свои руки.

Андрей еще раз шмыгнул носом.

— Она была хирургом. Закончила институт как раз в сорок первом, и сразу же попросилась на фронт. Ее хотели вроде оставить в московском госпитале, но она не согласилась. Воевала где-то под Москвой, потом пропала без вести. Либо в плен попала, либо умерла. Вот и все.

— Как все? — удивилась Анька. — А мама твоя тогда откуда взялась? Она что, ее до войны родила?

— Да нет, — протянул Андрей недовольно. — Мама сорок третьего года рождения. Честно говоря, я об этом никогда не думал, и поэтому не спрашивал.

Вика с трудом удержалась от того, чтобы не треснуть его по затылку. Такой усердный в учебе, такой правильный и хороший, Андрей иногда становился ужасающим тугодумом.

Надо уговорить его как-то, надо расшевелить, иначе пиши пропало — он и сам вспоминать не станет, и маму будить не пойдет, выгонит их — и дело с концом.

Пока Вика думала, как бы половчее уговорить Андрея, занавеска на стене снова колыхнулась и в кухню вошла его мама. Полная, красивая женщина в ситцевом халате. Потрепала по макушке сына, улыбнулась девушкам.

— Привет, молодежь, — весело сказала. — Какими судьбами?

— Мам, ну зачем ты встала? — начал, было, Андрей, но мама уже смотрела на фотографию, которую Анька положила перед собой на стол.

— Дайте-ка, — она взяла снимок в руки и повесила его на место. Включила плиту, поставила чайник. — Рассказывайте, с чем пришли.

Пришлось начинать сначала. Анька по третьему кругу рассказала свою историю, Вика добавила еще раз, что это очень-очень важно.

— Как вас зовут-то, девочки? — Спросила Андреева мама, когда они закончили и уставились на нее будто школьницы–отличницы. — Меня тетя Рита, а вас?

— Вика.

— Аня.

Они снова заговорили хором и снова засмеялись. Андрей хмуро глянул, но ничего не сказал. Тетя Рита встала, налила всем чаю, достала из шкафа пакет с пряниками.

— Я мало что знаю, — начала она наконец. — Бабушка про войну не любила рассказывать, говорила: «пережили — и ладно, а ворошить нечего».

— Бабушка? — Удивился Андрей. — Но, мам…

— Моя бабушка, Андрюш. — тетя Рита ласково погладила его по голове. — Бабушка и мама до войны жили в этой квартире. Правда, тогда это коммуналка была. Ее в шестидесятые разгородили, стенку построили, дверь прорубили — получилось две квартиры, а тогда — коммуналка. Бабушка маме теткой приходилась, воспитывала ее с детства — брат ее от тифа умер, и жена тоже. А бабушка выжила и маму к себе забрала.

Она подумала немного, сходила в комнату, принесла большой альбом.

— Я вам покажу сейчас. Вот, смотрите — это бабушка.

С фотографии на них смотрела хмурая женщина, сидящая на стуле с прямой спиной. Рядом со стулом — мужчина в военной форме, красивый, статный.

— А это ее брат, дед мой. Вояка… В гражданскую пошел на войну — так и воевал, пока от тифа не умер.

Тетя Рита тяжело вздохнула и перевернула страницу.

— А вот мама моя. Девочка совсем, это она классе в шестом была. А вот уже постарше — когда в институт первый раз не поступила, санитаркой работала.

— Красивая… — зачарованно выдохнула Анька.

— Да, — согласилась тетя Рита. — Бабушка говорила, мама была — как тростиночка, тонкая и звонкая. Мечтала врачом стать.

Она улыбнулась задумчиво.

— Училась в медицинском, на хирурга. В сорок первом диплом получила — и сразу на фронт. Бабушка ругалась, когда про это вспоминала — маму хотели в Москве оставить, но она не позволила, уехала. Писем мало было, но мы все их сохранили. В сорок втором ее ранило. Лежала в госпитале, там папу и встретила.

Андрей встрепенулся.

— Как? Я не знал.

— Вот так, сыночек, — кивнула тетя Рита. — В госпитале она лежала долго, у нее и до войны с ногами беда была, а тут еще ранение. Папа через два месяца на фронт обратно уехал, а мама осталась, и еще через восемь месяцев меня родила. Ее комиссовать совсем хотели — куда ей с такими ногами, да с ребенком маленьким, и она подчинилась даже вроде, а потом письмо получила, сходила в санитарное управление, и на следующий день уехала на фронт. Письма писала какое-то время, а потом кончились письма. Больше бабушка о ней ничего не слышала. Бумажка пришла — «пропала без вести», а как оно там на самом деле — кто ж теперь разберет.

— А подруга? — спросила вдруг Анька. — Тетя Рита, подруга как же?

— Подруга… — она полистала альбом, остановилась, показала пальцами. — Вот и подруга. Маргарита ее звали, как меня, а фамилию не помню — бабушка говорила, но в памяти не осталось. Тоже красавица была — с первого класса они с мамой за одной партой, дружили — не разлей вода.

Вика потянулась, чтобы поближе посмотреть на фотографию.

— Анька. — ошеломленно прошептала она. — Посмотри, как ты на нее похожа!

Тут и тетя Рита, и Андрей заметили: и правда, похожа — такая же густая копна волос, такой же разрез глаз и нос вроде бы тоже.

— Это еще ничего не значит, — по Анькиному тону Вика поняла: она эту похожесть заметила еще по тому, первому, снимку, только говорить не стала. — Тетя Рита, как бы узнать ее фамилию, а? Вдруг она и правда…

Она не договорила, но все и так было понятно. Тетя Рита снова ушла в комнату, вернулась с картонной коробкой, бережно поставила ее на стол.

— Все здесь, — сказала, открывая коробку. — Ищите, смотрите, только аккуратно, молодежь. И главное условие — из дома ничего не выносить. Договорились?

Ответа она не получила: три головы уже склонились над коробкой.

***

— Яков Семенович, у вас есть соль? Одолжите нам немного, пожалуйста.

Лиля переминалась у двери с ноги на ногу. Она терпеть не могла о чем-то просить, предпочитала обходиться без этого, но ситуация была безвыходной: на дворе выходной день – первый за несколько месяцев! – и они с теткой затеяли вареники. Уже и начинку сделали, и тесто подготовили, и налепили, и только тут обнаружили, что на дне солонки осталось несколько невразумительных крупинок, которых для варки полной кастрюли вареников уж точно не хватит.

Конечно, Лиля с удовольствием сбегала бы за солью в магазин, но, во-первых, пока она будет стоять в очереди, тесто и начинка успеют засохнуть, а во-вторых, совсем не обязательно, что соль в магазине будет.

Поэтому и пришлось, понурившись, стучаться к соседу, и ждать, пока он шарит по старым, сделанным из необструганных досок, полкам, в поисках неведомо как оказавшейся среди книг соли.

— Лилечка, не стой столбом, заходи, — услышала она сдавленный голос соседа. — У меня тут такой бардак, что…

Лиля вздохнула и шагнула в комнату. Насколько она любила дядю Яшу, настолько же терпеть не могла бывать у него в гостях. Его комната – маленькая, темная – была от пола до потолка завалена книгами, пластинками и кучами хлама, которому давно пора было отправиться на помойку.

— Дядь Яш, давайте я все-таки у вас приберу? — предложила Лиля в тысячный раз, не надеясь на согласие.

Яков Семенович, балансирующий на стремянке под потолком, сдвинул очки на кончик носа и посмотрел на Лилю укоризненным взглядом.

— Ну что ты, голубушка. С какой стати ты будешь разгребать мои конюшни? Кстати, Лилечка, я тут вчера обнаружил интереснейшую вещицу…

Лиля снова вздохнула. «Интереснейшие вещицы» дядя Яков обнаруживал с периодичностью как минимум раз в неделю, и, когда это происходило, все жильцы их квартиры закатывали глаза и прятались по комнатам. Но скрыться от старика было невозможно: он демонстрировал всем по очереди то главу из какой-то книги, то новое, не читанное раньше, стихотворение, а то и иллюстрацию, которая, по мнению дяди Яши, должна была совершить переворот в парадигме социалистического общества.

— Дядь Яш, мне очень соль нужна, — стыдясь своих слов и краснея, напомнила Лиля.

— Конечно-конечно, Лилечка. Сию минуту.

Он продолжил ковыряться на книжной полке, а Лиля следила за его ногами: однажды дядя Яша уже упал со своей неустойчивой стремянки, и дело кончилось переломом. Но сегодня все обошлось: он издал торжествующий возглас, спустился вниз и с поклоном передал Лиле свернутый из газеты кулек.

— Прошу, Лилечка, — радостный от того, что смог быть полезным, дядя Яша широко улыбался. — Заходи ко мне позже, покажу тебе одну вещицу…

Лиля кивнула и быстро выскочила из комнаты. Пробежала по длинному коридору до кухни, где на старенькой плите уже вовсю кипела вода, и, не обращая внимания на недовольный теткин взгляд, насыпала в кастрюлю полную ложку соли.

Теперь дело пошло веселее. Лиля ловко побросала в кипящую воду слепленные вареники, помешала, убавила огонь, и присела на стул, одним глазом поглядывая за тем, чтобы вареники не вздумали сбежать.

— Тебя за смертью только посылать, — сказала тетка, стоящая с папироской в зубах и глядящая в окно. — Или Яшка опять зубы заговорил?

— Немного, — улыбнулась Лиля. — Тетя Ира, а ты давно его знаешь? Он всегда был таким… Таким…

Она не сумела подобрать верное слово, а вот тетка смогла:

— Никчемушным? Всегда. Пока Галка была жива, еще хоть как-то его в руках держала, а как похоронили – так все. Яшка тогда, помню, целый год не брился, не стригся – зарос весь, мы боялись, как бы вошей не подцепил, да в дом не принес. А потом ничего, отошел.

Лиля встала, чтобы помешать вареники, но тетка цыкнула на нее, затушила папироску, и сама встала над кастрюлей. Из-за старенького халата и косынки, из-под которой не было видно волос, она была похожей на формировщицу хлебной фабрики, располагавшейся неподалеку.

— Пашку-оболтуса из восьмой квартиры помнишь? — спросила вдруг тетка. — Вчера документы из школы забрал, сказал: буду шофером работать. Один год ему учиться остался, а туда же – шофером…

Пашу Лиля, конечно, помнила. Он учился в той же школе, которую закончила сама Лиля, и в которой тетка вот уже несколько лет работала уборщицей.

— А почему, не сказал?

— Сказал, как не сказать, — проворчала тетка, гремя посудой в поисках шумовки. — Отца посадили зимой, мать слегла, а их – четыре рта осталось. Говорит, кормить нечем, пойду шоферить.

Грохот стоял уже просто невыносимый. Лиля аккуратно отстранила тетку от стола, ловко перебрала лежащую в коробке посуду, и вынула шумовку. Подумала: надо бы дядю Яшу попросить, чтобы им тоже полку смастерил хоть какую-то, а то в этой куче ничего найти невозможно.

— За что его арестовали? — спросила, доставая шумовкой вареники и складывая их в алюминиевую миску. А про себя надеялась: хоть бы за воровство, или за драку, лишь бы не за то, о чем Вика тогда говорила.

— За то, что язык больно длинный, — ответила тетка, приглядывая за Лилиной работой. — Вроде во дворе с мужиками козла забивали, да он что-то про Сталина сказал. Сегодня сказал, а завтра ночью забрали его.

Лиля вздрогнула, и от этого последние вареники выпали из шумовки на стол. Тетка немедленно раскричалась: она не выносила, когда пропадали продукты, даже заплесневелый хлеб не разрешала выбрасывать: сушила его на плите, чем-то поливала, и ела потом с супом.

В четыре руки они быстро прибрали на кухне, оттерли плиту и ушли в комнату – обедать. Тетке Лиля положила побольше, себе – поменьше. Посыпала вареники сахарным песком, и принялась за еду.

Ели молча, как всегда, но мысли, возникшие в голове от этого обыденного «ночью забрали его», уходить не торопились. И Лиля неожиданно для самой себя положила вдруг ложку и спросила:

— Тетя Ира, а в нашей школе тоже кого-нибудь арестовали?

Тетка молча кивнула, и стало ясно: арестовали, и, скорее всего, не одного человека, а нескольких.

— Тоже за длинный язык?

Это не укладывалось в голове. Как можно арестовать за произнесенные слова? Конечно, в газетах пишут о процессах – Лиля теперь регулярно останавливалась у стендов, чтобы прочесть – но там речь идет о предателях Родины! Об убийцах, покушавшихся на жизнь вождей, в конце концов. Но не о болтунах ведь!

— Лилька, — сказала тетка, доев последний вареник и вытерев рот двумя пальцами. — Ты сама поменьше болтай об этом. Сейчас время такое, что лучше язык за зубами держать, целее будешь.

Она собрала грязную посуду и ушла на кухню, а Лиля, вздохнув, перебралась на подоконник. Отдернула занавеску, посмотрела на улицу.

Там, во дворе их старого дома, мальчишки играли в чехарду – бегали туда-сюда, хлопали друг друга по спинам, кричали.

У кого же спросить? Тетка не объяснит, это ясно. Рита тоже на каждую попытку заговорить об арестах начинает ругаться. Вика с работы – и та ничего не скажет, похоже, пожалела уже о том, единственном разговоре, и теперь даже здоровается через раз, не то, что раньше.

Эх, был бы жив папа – он бы, наверное, смог все объяснить. Сел бы с Лилей рядом на кровать, обнял бы ее сильной рукой, и ответил бы на все вопросы, терзающие ее сердце.

Родителей Лиля помнила очень смутно. Остался в памяти мамин запах – мягкий, похожий чем-то на туалетное мыло с земляничным ароматом. И вот руки отцовские – огромные, все поросшие темными волосами, даже на кистях, выглядывающих из-под заношенной гимнастерки, были эти толстые, торчащие волосы. А больше ничего не осталось: запах, да руки.

— Лилька, — тетка заглянула в комнату, отрыв дверь локтем: руки были мокрыми. — К тебе там подружка пришла.

Лиля быстро спрыгнула с подоконника, на ходу проверяя, не расстегнулись ли от этого пуговицы на старом халатике. Выскочила в коридор, добежала до прихожей и бросилась Рите на шею.

— Маргоша, — выдохнула она. — Здравствуй!

— Привет, — Рита обняла ее, погладила по спине. — Почему дома сидишь? У тебя же выходной.

— Мы с теткой вареники лепили. Раздевайся давай, покормлю тебя.

Но обедать Рита отказалась. Выяснилось, что зашла она наугад, не особенно надеясь застать Лилю, но раз уж застала – «У меня два билета в «Ударник». Только одевайся живей, а то опоздаем».

Лиля радостно умчалась в комнату одеваться. Прилегшая отдохнуть тетка только хмуро посмотрела на нее, но ничего не сказала: считала, что, раз уж у племянницы одна-единственная подруга, то пусть уж гуляют, их дело молодое.

До «Ударника» дошли пешком. Рита презрительно хмыкнула в ответ на предложение доехать на трамвае – не любила давку, предпочитала простор и свежий воздух. Тем более, что весенняя Москва сегодня была как никогда теплой, приветливой, и немножко воздушной.

По дороге говорили об учебе. Лиля рассказывала про лекции профессора Глинштейна, который, хоть и выглядел дурачком, умел заставить огромную аудиторию слушать, раскрыв рты. Рита больше молчала: кивала, задавала вопросы, но про себя почти не говорила.

— Что с тобой, Маргош? — спросила Лиля, заметив, что Рита уже несколько минут идет, низко опустив голову. — Что-то случилось?

— Устала. На заводе гонят – давай, давай, работай. В институте – давай, давай, учись. А еще собрания актива, комсомольская работа…

Она остановилась и, улыбнувшись, подмигнула Лиле.

— Я не жалуюсь, не думай. Просто в этой чехарде теряется смысл. И я перестаю понимать, кто я.

Этот разговор Рита затеяла впервые. Лиля даже растерялась от неожиданности. Неужели несгибаемая Маргоша может в чем-то сомневаться? Разве так бывает?

— Послушай, — сказала Рита, заметив ее растерянность. — Я просто хочу ясности, понимаешь? Чтобы как на войне: раз-два, приказ, выполнил его – и с чувством исполненного долга ждешь следующего.

— Так ты просто от рутины устала, — догадалась Лиля. — Ясное дело, когда изо дня в день одно и то же – кто не устанет.

Рита покачала головой и подхватила ее под руку.

— Нет. Не от рутины. Я дела хочу, Лилька. Понимаешь? Настоящего дела.

Как Лиля ни спрашивала, как ни старалась, больше Рита до самого кинотеатра не сказала ни слова. А там и говорить уже было неприлично: заняли свои места в зале, взялись привычно за руки, и заулыбались, вслушиваясь в трескотню киноленты где-то позади.

Фильм произвел на них очень разное впечатление. Впрочем, Лиля другого и не ждала.

— Вот так, Лилька! — взмахнула рукой Рита, когда они вышли из кинотеатра. — А ты говоришь «война». Да если кто-то посмеет напасть на Советский Союз, от него только мокрое место останется!

Возражать не хотелось. Лиля чувствовала: начни она сейчас излагать свою точку зрения, и дело закончится ссорой. Но и молчать было никак невозможно.

— Маргош, — осторожно начала она. — А тебе не кажется, что недооценивать противника – это как-то…

И началось. Рита вспыхнула, зарделась, даже волосы рыжие как будто ярче стали.

— Милая моя, что значит «недооценивать противника»? Неужели ты считаешь, что Советский Союз слабее?

— Нет, но дядя Яша, например, всегда говорит, что Германия тридцатых годов – это уже совсем другая Германия.

— И что? Поменьше слушай своего дядю Яшу. Мировой рабочий класс не допустит войны, а если вдруг это все же случится – мы не пропустим врага дальше государственной границы!

Лиля молча слушала, разглядывая пышущую возмущением Риту. Та говорила о металлургии, об индустриализации, о невиданном подъеме патриотизма. Но в ее пламенной речи проскальзывало что-то, чему Лиля никак не могла подобрать названия. Может быть, это была легкая тень сомнения? Да нет же, нет – ведь Рита не сомневается, никогда не сомневается. Тогда что же?

— Знаешь, — сказала вдруг Лиля, прервав ее на полуслове. — Ты права, конечно. Но я все равно думаю, что к войне нужно готовиться заранее. Иначе последствия могут быть слишком тяжелыми.

Похоже, Рита тоже услышала какой-то потаенный смысл в ее словах. Она не стала продолжать спор, но придвинулась ближе и заглянула Лиле в глаза. От этого внутри стало почему-то холодно, а ладони, наоборот, вспотели.

— Лилька, — шепотом сказала Рита. — Ты боишься, да?

Они стояли на ступеньках «Ударника», люди, выходящие после сеанса, обходили их с двух сторон, некоторые случайно задевали плечами, но Лиле было все равно. Так и стояла бы целый век, задрав голову и глядя в обрамленные густыми ресницами глаза.

— Да, — призналась Лиля, тоже понижая голос до шепота. — Я боюсь, что будет война. Боюсь, что при твоем характере ты первая схватишь винтовку и побежишь защищать Родину. — Рита моргнула, разомкнула губы, чтобы что-то сказать, но Лиля не дала. — И я не стала бы тебя останавливать, не думай! Но представить, что ты будешь там, на фронте, и что каждую минуту будешь подвергаться опасности…

Слезы подступили в горлу, и Лиля сглотнула их, не давая подняться выше. Рита не любила, когда она плакала, и, значит, плакать она не станет.

— Лилька, — Рита выдавила улыбку – похоже, и ей стало не по себе. — Лилька…

Она больше ничего не сказала, но Лиля понимала ее без слов. Понимала, что для Риты грядущая война, возможно, стала бы источником того самого смысла, который ей так остро и сильно нужен. Понимала, что все их споры о том, будет война или нет – это всего лишь попытка хоть как-то утвердить себя в этом мире, найти свое место, поверить в то, что впереди – огромное и светлое будущее, в котором они будут рядом. Но, как бы там ни было, каждая из них в глубине души понимала, что все будет не совсем так. А, возможно, и не так вовсе.

***

— Что ты пишешь? — тихо, чтобы не разбудить остальных, спросила Маша. Анжела подняла на нее уставшие от напряжения глаза.

— Пытаюсь составить маршрут. Вот, смотри.

Маша склонилась над раскрытым блокнотом. Сквозь приглушенный на ночь свет электрички видно было плохо, но Анжела писала крупными буквами, и большинство надписей вполне можно было разобрать.

— Одно из писем было из самого Смоленска. Судя по архивным документам, их часть вступила в бой уже после того, как несколько армий были окружены. Санбат, в котором служила Л. Л., располагался на севере.

— Почему ты так думаешь? — удивилась Маша.

— Потому что сто двадцать девятая дивизия была брошена на оборону Днепра. Насколько я помню, они несколько раз прорывались на окраину города, но удержаться так и не смогли.

Анжела вздохнула и потерла глаза.

— Впрочем, там, судя по всему, такая каша была, что не разберешься особенно. Но поскольку дивизия дралась на севере, санбат тоже был на севере. Вопрос в том, где конкретно? Но это мы только на месте сможем узнать.

Маша кивнула и показала пальцем на неразборчивый абзац, спрашивая тем самым: «А это что?»

— Двадцать второго июля немцы переправились на левый берег Днепра, и начались уличные бои, — объяснила Анжела. — Удар был нанесен в стык между сто двадцать девятой и сто пятьдесят второй дивизиями. В ночь на двадцать девятое июля был получен приказ отходить.

Не успела она договорить, как рядом всхрапнул спящий без задних ног Макс. От этого звука сидящий напротив Толик открыл глаза и помотал головой.

— Вопрос в том, что было до этого, — продолжила Анжела, вновь наклоняясь к блокноту. — В какой момент Л. Л. попала в дивизию? До окружения под Витебском или после.

Маша усмехнулась. Планируя эту поездку, они не раз обсуждали, в какой точке должно начаться их путешествие, и в конце концов решили, что начинать нужно со Смоленска, потому что именно оттуда было отправлено первое письмо. Но Анжела никак не могла с этим согласиться: она считала, что нужно проследить весь путь дивизии, с самого начала.

— Дивизия формировалась в Сталинграде, за год до войны, — сказал вдруг Толик, который, похоже, вовсе не спал, а прислушивался к их разговору. — И в полном составе была отправлена на Западный фронт в июле сорок первого.

— Я очень сомневаюсь, что ее пополняли перед отправкой, — подхватила Маша. — А если и так, все равно Л. Л. никак не смогла бы попасть в это пополнение. Скорее всего, она присоединилась к дивизии после Витебска.

Было видно, что Анжелу не убедили их аргументы, но, несмотря на это, она сдалась:

— Ладно. После – так после. Итак, шестнадцатого июля дивизия встала в оборону по Днепру. Двадцать восьмого июля им пришлось с боями выходить из окружения. Таким образом, все так или иначе упирается в Днепр.

Толик отобрал у Анжелы блокнот и принялся читать ее записи, а Маша отвернулась к окну и прикрыла глаза.

Всякий раз, когда они – в во время учебы, и после – детально разбирали ту или иную операцию Великой Отечественной, на нее нападал ступор. Таня всегда говорила, что для историка она слишком близко к сердцу воспринимает детали сражений, но Маша ничего не могла с собой поделать. Ей было жалко каждого погибшего солдата, каждую сгоревшую деревню.

И, помимо жалости, раз за разом в ее голове возникал извечный вопрос: почему? Почему Советский Союз не был готов к войне, почему пропагандировалась политика «шапкозакидательства», почему при всей очевидности угрозы так мало было сделано для того, чтобы эту угрозу предотвратить?

Она вспомнила старый фильм тридцатых годов, который они смотрели на лекции по психологии масс. Советская агитка, призванная показать мощь красной армии и ничтожество потенциального противника. Но ведь в эту агитку верили! И действительно считали, что в случае нападения доблестные пограничники остановят врага, и погонят далеко-далеко от советских границ.

— Маш, ты заснула? — Анжела дернула ее за руку, вынуждая отвернуться от окна. Толика рядом не было: наверное, ушел в тамбур курить, выпуская дым в узкую щель между дверьми электрички. — Мы решили, что завтра начнем с местного исторического музея. А потом отправимся к Днепру.

Маша кивнула, подавив зевок. Но Анжела почему-то продолжала на нее смотреть.

— Вы решили что-то еще? — пошутила Маша, и вздрогнула, услышав вместо ответа:

— Машунь, а что у вас с Танькой происходит, а?

Смолчать было нельзя, и ответить – невозможно тоже.

Как объяснить молодому преподавателю истории, воспитанной интеллигентной девушке, с первого курса встречающейся с одним и тем же юношей, что именно между ними происходит? Не скажешь же «мы любим друг друга» – не поймет, осудит, а, возможно, и вовсе прекратит все общение.

Из всей их компании знал только Макс, да и то – благодаря своей неистребимой привычке всюду входить без стука. Просто явился однажды в аудиторию за забытой книгой, и увидел их, целующихся у подоконника.

Таня тогда страшно испугалась: со слезами на глазах просила его никому не говорить, и, кажется, он сдержал слово – никто из одногруппников даже не догадывался, какие отношения связывали двух неразлучных подружек, вместе приходящих и уходящих с лекций и семинаров.

Анжелин вопрос на этом фоне прозвучал тревожно и пугающе.

— Ничего не происходит, — только и оставалось ответить Маше. — А что?

Ей не нравилось, что Анжела продолжает буравить ее взглядом, но она героически молчала, ожидая продолжения.

— Просто мне кажется, между вами какое-то напряжение, — сказала наконец Анжела. — Вы поссорились?

Отлегло от сердца, стало легче дышать. Поссорились – это понятно, это легко, это элементарно можно объяснить. Или придумать, на худой конец, хотя именно этого Маше хотелось меньше всего.

— Нет, все в порядке, — тщательно выбирая слова, ответила она. — Ты же знаешь Таню: она так расстраивалась из-за того, что мы сто раз собирались и сто раз отменяли поездку. Поэтому она немного на взводе.

Такое объяснение Анжелу удовлетворило. Она кивнула, улыбнулась и принялась устраиваться спать. Улеглась на колени к вернувшемуся из тамбура Толику, аккуратно прикрылась ветровкой и закрыла глаза.

Маша же вновь повернулась к окну. Ей вдруг показалось, что этой полу-правдой она как будто сделала себя чуть меньше, чуть незначительней, чем было раньше. Она посмотрела на спящую Таню и вздохнула. Отношения, которые поначалу казались самыми правильными и чудесными на свете, на поверку оказались чем-то гораздо более сложным и насквозь пропитанным ненавистным враньем.

Если посмотреть здраво, получалось, что они лгали всем: друзьям, родителям, преподавателям. Сколько раз за последние годы приходилось, опустив глаза, говорить: «Я просто еще не встретила подходящего парня». Сколько раз приходилось выжидать, пока родители уйдут в гости, и только тогда – тайком! – целоваться, и стягивать друг с друга одежду, и постоянно прислушиваться: вдруг вернутся?

Призрак тайны разъедал их любовь, словно ржавчина, оставлял на ней рваные дыры, и Маша чувствовала: скоро этих дыр станет так много, что залатать их уже не удастся.

Да и какое будущее может быть у их отношений? Двадцать три года – это уже не юность, это нечто, больше похожее на взрослую жизнь. В которой, как ни крути, все должно быть немного иначе.

Подумав об этом, Маша привычно перескочила мыслями на письма. Вот Л. Л. в свои двадцать три уже была военврачом, а Маргарита – летчицей. Наверняка ни у одной из них не было сомнений в правильности выбранного пути. Впрочем, в те времена с этим было проще: партия, любовь к Родине, одна цель – простая и ясная. А теперь? Если оглянуться назад, ясно, что профессию Маша выбрала только чтобы с Таней не разлучаться. Получила диплом, устроилась работать в архив, и пошло-поехало: с утра до вечера – бумажки, бумажки, бесконечные бумажки. Разве это работа? Разве это цель?

В последние месяцы Маша все чаще думала о семье. Выйти замуж? Родить ребенка? Оставить Таню в прошлом? Это казалось невозможным, надуманным, глупым, но ведь рано или поздно это все равно придется сделать.

«Интересно, — подумала она, вслушиваясь в перестук колес. — Вышла ли в итоге замуж Маргарита? Или так и осталась до самой смерти верна своей загадочной Л. Л.?»

Сквозь полуприкрытые глаза Маше представилась огромная водная гладь Днепра, и густой лес за ней, и санитарные палатки, наспех поставленные на открытой солнцу поляне. И – молодая женщина-военврач, наскоро строчащая карандашом очередное письмо.

Дорогая моя!

Не знаю, каждое ли из моих писем находит тебя, но на этот раз дело верное: Андрея Степановича вызвали в Москву, и он пообещал, что отправит это обычной почтой.

Написала эти слова, и не верю сама себе: неужели где-то еще есть жизнь, в которой существуют белые конверты, и марки, и почтальоны? В последние дни мне все кажется, что мир состоит из крови, криков раненых и длинной цепочки мертвых тел, укрытых старыми простынями.

Военная цензура не пропустила бы, но, раз уж письмо уйдет обычной почтой, я могу написать: рядом с нами, всего в нескольких километрах, истекает кровью раненный Смоленск. Рита, боже мой, Рита! Ты не представляешь, насколько ужасно постоянно слышать канонаду, доносящуюся из города, и знать, что это не наши минометы, не наша артиллерия бьет по врагу, а вражеская – по нашим мальчишкам.

Город почти непрерывно бомбят. Я не знаю, как кто-то еще умудряется выживать в этом аду, ведь даже здесь, на окраине, невозможно дышать от дыма, невозможно спать из-за шума рвущихся снарядов.

Смоленск сейчас – словно живое тело, бьющееся в агонии. И боюсь, что агония эта закончится очень скоро.

Из ста пятидесяти человек, положенных нам по штату, в живых осталось только девять. Нет больше санитарного батальона, и, знаешь, я больше всего боялась остаться единственным в строю хирургом, и, в конце концов, так и произошло.

Торопят, надо заканчивать. Андрей Степанович признался мне, что не хочет уезжать, потому что, скорее всего, кольцо замкнется очень скоро, и вернуться назад он уже не сможет.

Не знаю, что будет с нами дальше. Какая-то часть меня верит, что выберется из этого ада, но другая уже опустила руки и хочет только одного: тишины. Я раньше не понимала, какое это счастье – просто чтобы не рвались снаряды, чтобы не было крови, и криков не было тоже.

Прощаюсь. Будь уверена в одном: сколько бы ни осталось у меня сил, я буду стоять до конца. Даже если этот конец настанет очень скоро.

С любовью к тебе, твоя Л. Л.

Это письмо Маша помнила наизусть. Оно было не самым горьким и не самым радостным из всех, но было в нем что-то такое, что заставляло перечитывать его снова и снова.

Таня называла это стойкостью. Маша считала, что это – смысл.

Вот такой, простой и незатейливый, понятный и близкий: стоять до конца. Несмотря ни на что.

Смысл. И, возможно, совсем чуть-чуть, самую капельку, — вера.

0

4

========== Глава 4 ==========

— Воды мне! Еще парочка таких же дней — и жара меня окончательно доконает! Лилька, посмотри в окно — по-моему, там асфальт расплавился и здания стекают на него!

Лиля подняла голову от книжки и улыбнулась. Рита в своем репертуаре: влетела, дверью хлопнула, стягивает платье через голову, а поздороваться даже не подумала.

Какое же счастье, что наступило лето, и теперь можно хоть немного передохнуть от сумасшедшей гонки между институтом и работой! Правда, работы стало больше, но зато можно теперь свободными вечерами почитать, или сходить на выставку, или просто гулять.

Рита окончательно разделась, хорошо хоть комбинацию оставила, бесстыдница — но и она не очень-то спасает, прозрачная. Напилась воды из графина — даже в стакан поленилась налить, остатки вылила себе на голову. Тряхнула головой, волосы — длинные рыжие волосы — рассыпались по плечам волнами, заблестели водяными каплями.

У Лили даже сердце зашлось от такой красоты. А Рите хоть бы что — уже забралась на одну из кроватей с ногами, сидит — смотрит смешливо, журнал какой-то в руки взяла.

— Пойдем вечером на танцы? — предложила. — Меня курсантик один пригласил, а я тебя приглашаю. Пойдешь?

Лиля покачала головой. Хватит и того, что они постоянно всюду вместе ходят. Нельзя лишать подругу шанса устроить свою жизнь. Она только мешать будет, зачем это?

— Да перестань! — отмахнулась Рита в ответ на ее возражения. — Нужен он мне больно, курсантик этот. Будет смотреть масляными глазками, да ручки целовать. Я танцевать хочу, пойдем, а?

Вот как тут откажешь? Тем более, Лиля очень любила смотреть на подругу, когда та плыла в объятиях кавалера под музыку вальса или изящно двигалась в румбе.

— Куда пойдем-то? — спросила она. — В парк?

— В ресторан! — заявила Рита. — Представляешь? Ты хоть раз в ресторане была? Вот и я не была, а он говорит — его знакомый нас за столик посадит. Поужинаем, потанцуем — интересно же!

— Ты же комсомолка, — улыбнулась Лиля лукаво. — Какой ресторан?

Рита наморщила брови. В ее безудержном сознании как-то легко уживалась и доктрина победившего социализма и какие-то простые, человеческие радости. Сегодня она могла до слез спорить с каким-нибудь замшелым оппозиционером, а завтра — бегать по магазинам в поисках белых носочков, подходящих к ее единственным парадным туфлям.

Кстати, о туфлях. Лиля грустно посмотрела на узкий шкаф, стоящий в углу. Ресторан рестораном, но в чем туда идти? На работу она бегала в единственной юбке, меняя только кофточки. Была еще, правда, парадная блузка, надеваемая в особых случаях, но и она явно не для ресторана.

— Я не пойду, Маргош, — решила она. — Мне и надеть-то нечего.

Рита махнула рукой.

— Брось. Во всех ты, душенька, нарядах хороша. И потом, мы же танцевать идем, а не лицом торговать. И плевать, кто что подумает.

Вечером они вышли из дома пораньше — пока не вернулась Лилина тетка, которая, конечно, не разрешила бы никуда идти на ночь глядя. После долгих уговоров Лиля все-таки надела парадную блузку, но шла смущенно, медленно, постоянно прокручивая в голове картину, как дородный швейцар осматривает ее с ног до головы и прогоняет с позором.

А Ритке хоть бы хны — в ситцевом платьице, в носочках — идет красиво, гордо, будто транслируя миру: «Я такая, какая есть, хотите — берите, не хотите — идите мимо». Неудивительно, что курсантику понравилась.

А вот и он — стоит у колонны, в ладненькой гимнастерочке, в фуражке. Белобрысый, голубоглазый — типичный деревенский паренек с букетиком в руках. Увидел их, рот открыл от удивления. И только тут до Лили дошло.

— Маргоша, — прошептала она, хватая Риту за руку. — Ты его предупредила, что не одна будешь?

— Нет, — Рита улыбнулась, взяла ее за руку и потащила за собой. — А какая разница?

Лиле оставалось только вздохнуть и идти следом за подругой. Познакомились:

— Юра, это моя подруга Лиля. Лиля, это Юра, я тебе о нем рассказывала.

Стоит, смотрит с вызовом на курсантика — мол, ну что? Принимаешь? Давай, спроси что-нибудь — и мы немедленно развернемся и уйдем, и больше ты никогда меня не увидишь.

Но курсантик не промах оказался. Быстро разделил букетик на два поменьше, один Лиле вручил с улыбкой, другой — Рите.

— Очень рад, — щелкнул каблуками. — Идемте, девочки.

Ресторанная роскошь ошеломила Лилю. Она в жизни не видела таких залов — огромный, весь в лепнине, с грандиозными хрустальными люстрами. Столики круглые расставлены вдоль стен, и между ними снуют официанты с подносами. А публика, публика! Женщины в вечерних платьях, мужчины в дорогих костюмах. Их троица на таком фоне смотрелась случайными гостями, ненароком зашедшими на бал крестьянами.

Их усадили за столик недалеко от входа. Через минуту на столе оказалась бутылка шампанского, бокалы, здоровенная ваза с фруктами. Рита села рядом с Лилей, Юра — с другой стороны стола.

— Я не буду пить, — предупредила Лиля официанта, открывшего бутылку, но Рита уверенно отвела от бокала ее руку и кивнула — наливайте, мол. Наклонилась к Лиле, зашептала в ухо:

— Брось! Один раз живем! Когда еще попадем в такое место?

От одного глотка кровь ударила Лиле в голову, она почувствовала, как стало жарко, и одновременно с этим весело.

— Юра, а где вы учитесь? — спросила она.

Вместо того, чтобы просто ответить, Юра вскочил на ноги, встал по стойке «смирно» и отрапортовал:

— Московское пехотное училище имени Верховного совета РСФСР.

Рита расхохоталась, обнимая Лилю за плечи.

— Вольно!

После этого все стало легко. Юра рассказывал курсантские байки, сетовал, что уже через год закончит училище, получит младшего лейтенанта и уедет из Москвы, а жену себе так и не нашел. Говоря это, он косился на Риту, но и Лилю вниманием не обделял. Целиком одобрил ее стремление стать врачом, пошутил даже — мол, если ранят — вылечишь.

Когда заиграл оркестр, немедленно встал, пригласил Риту на танец.

Все-таки несмотря на простенький наряд, Рита была здесь самая красивая. Лиля не отрываясь смотрела на нее, цедила шампанское, улыбалась радостно.

Ритка закончит институт раньше нее. Как сложится ее распределение? Инженеры сейчас нужны на каждом заводе, но больше всего — на Урале: наверное, туда и поедет. Не боится трудностей, прет напролом, только рада будет, если труднее.

— Ничего, — успокаивала себя Лиля. — Будем писать письма, а в отпуск буду приезжать к ней, или она ко мне — у нее здесь отец останется, хоть и отношения у них не очень, но отец есть отец, и скучать будет, и приезжать тоже.

Мысли путались — наверное, от шампанского, а может, от общей праздничности обстановки. Юра с Ритой вернулись за стол, подняли бокалы.

— За непобедимую Красную армию, — провозгласил Юра.

— И чтобы не было войны, — простодушно добавила Лиля, косясь на Риту. Но та, против ожиданий, сердиться не стала — пригубила шампанское, оглядела зал блестящими глазами.

Ответил неожиданно Юра.

— Лилечка, ну какая война? Наша армия — самая сильная в мире, каждый год училища выпускают тысячи молодых специалистов. А вооружение? Если бы ты видела, какие танки производят наши заводы, какие пушки!

— А ты видел? — прищурилась на него Рита. — Вы-то, небось, с винтовочками занимаетесь?

Юра не обиделся, заулыбался.

— Нас возили на экскурсию в Ленинград, там я видел новейшие образцы на закрытой выставке. Поверьте мне, девочки, никакой войны не будет, а если вдруг и случится — прогоним захватчика так быстро, что оглянуться не успеет!

Из ресторана они вышли, когда на улице уже было темно. Пошли по улице втроем — Юра в середине, девушки по краям, держат его под руки, веселятся, хохочут — счастливые.

— Куда вас проводить? — галантно спросил Юра. — Моя увольнительная заканчивается через час, время еще есть.

Рита посмотрела на Лилю — очень серьезно посмотрела, пристально.

— Пойдешь ко мне ночевать? Отца нет дома, а Коля в Ленинград уехал, только завтра вернется.

Они не единожды ночевали друг у друга, но в этот раз Лиля почему-то поежилась от Ритиной серьезности. Поежилась — и согласилась.

Рита с отцом и братом жили на улице Первомайской, которую в прошлом году переименовали в Кирова. У них была отдельная квартира, трехкомнатная, и всякий раз приходя к Рите в гости, Лиля поверить не могла, что так бывает: чтобы кухня собственная, и туалет, и у каждого своя комната.

Когда дошли, возникла неловкая заминка. Лиля все быстро поняла: выхватила у Риты ключи, кивнула Юре на прощание и скрылась в подъезде, оставив их вдвоем. Но поднявшись на второй этаж, не вытерпела — выглянула в подъездное окошко.

Сверху хорошо было видно, как они разговаривают — Юра держит Риту за руку, а та почему-то опустила голову, отвернулась. Слов не слышно, но видно: Рите не очень-то нравится происходящее. Лиля подождала еще секунду и уже собралась было идти вниз, спасать, как Рита вдруг подняла голову, закинула руки на Юрины плечи и прильнула к его губам.

Лиля отпрыгнула от окна и прижалась спиной к стене. Она вся дрожала, ей было одновременно стыдно и почему-то злобно. Как будто она увидела не только то, чего не должна была видеть, но и то, что ей совсем не понравилось.

Рита пришла домой не скоро. Лиля уже успела раздеться, умыть лицо и нырнуть в кровать, когда дверь приоткрылась, впуская полоску света, и тут же захлопнулась, погружая комнату в темноту.

Лиля притворилась спящей — задышала ровно и размеренно. Она слышала, как Рита ходит по комнате туда-сюда, будто успокоиться не может. Слышала, как хлопнула дверца шкафа, как зашелестела снимаемая одежда. И вдруг ощутила, что пружины тахты прогнулись под тяжестью тела.

— Подвинься, — шепотом велела Рита, и Лиля послушно отодвинулась к стене.

Теперь они лежали рядом. Лиля чувствовала голым плечом плечо подруги, и близость этой горячей кожи волновала ее.

— Ты злишься? — так же тихо спросила Рита.

Злилась ли она? Вспышка, посетившая ее в подъезде, прошла быстро, осталась только тоска — какая-то мучительная тоска по чему-то неведомому и странному. Наверное, она впервые поняла, что рано или поздно в Ритиной жизни появится мужчина, который заберет ее у нее, у Лили. Она одновременно и хотела, и боялась этого.

— Я не злюсь, — прошептала Лиля, чувствуя, как по щекам ее катятся соленые слезы. — Он хороший, это видно. Я буду рада, если у вас все сложится.

Рита помолчала немного, а потом вдруг перевернулась и села, нависая над Лилей. Пряди ее волос упали на Лилину грудь, и это прикосновение обожгло пожаром.

— Ни один мужчина никогда не заменит мне тебя, — сказала Рита, и голос ее дрогнул. Она смотрела на Лилю сверху вниз, в темноте лица почти не было видно, только очертания и глаза — огромные зеленые глаза, снова горящие каким-то неведомым огнем. — Ни один, поняла?

Лиля кивнула, не в силах пошевелиться. Ее тело дрожало от макушки до пят, грудь, укутанная Ритиными волосами, тяжело вздымалась.

Рита посмотрела еще немного и снова легла, обняв Лилин живот.

Этой ночью никто из них так и не заснул.

***

Рита лежала тихо, прислушиваясь к Лилиному ровному дыханию. За окном уже светало, а она так и не смогла сомкнуть глаз. Что-то произошло вчера — ужин в ресторане, танцы, потные Юрины ладони… Нет, не то, что-то другое. Какое-то странное ощущение в груди, возникшее, когда они с Лилей смотрели друг на друга. Какое-то… предчувствие?

Странно, отчего в голове крутятся мысли только об этом? Почему не удается подумать о случившемся поцелуе — первом в Ритиной жизни? Девчонки в институте болтали, что первый поцелуй — это как прием в комсомол: так же волнительно и торжественно. Но — вот странность — Рита никакого волнения не ощутила. Юрины губы были влажными и теплыми, касаться их было приятно, но на этом все ощущения заканчивались.

Может, все дело в том, что между ними нет и не может быть никакой влюбленности? Она давно для себя решила: сейчас, когда страна все силы отдает на строительство коммунизма, ни о какой любви в ее жизни не может быть и речи. Но все же она сама его поцеловала… Зачем? Чтобы испытать то, о чем болтают девчонки? Нет, это глупо и пошло, и ненужно совсем. Но зачем тогда?

Рита вздохнула и перевернулась на бок, сбрасывая с плеч тонкую простыню, которой по случаю жары они укрывались вместо одеяла. Лиля спала, аккуратно сложив ладони под щеку, шевелила губами, дышала глубоко и размеренно.

«Ни один мужчина никогда не заменит мне тебя», — сказала ей вчера Рита, и это было абсолютной правдой. Конечно, однажды каждая из них выйдет замуж, и заведет детей, и они станут встречаться семьями: прогуливаться с колясками по бульвару и вместе ходить на первомайские демонстрации. Но, все равно, сложно представить себе, что с кем-то другим Рите будет так же тепло и спокойно, что кто-то другой сможет так же внимательно слушать ее, так же понимать.

А Юра… Что ж, раз уж он первый за все эти годы не вызывал у Риты чувство отторжения, как это происходило и с рафинированными мальчиками в институте, и с работягами на заводе, значит, не стоит так резко отбрасывать это знакомство. Пусть ухаживает, а там будет видно.

Вчера, когда прощались, пригласил на выходные в театр Вахтангова, на «Гамлета». Сказал, что достанет три билета, но в глазах ясно читалось, что он бы предпочел пойти туда без Лили, вдвоем. Идти вдвоем было страшно. Это уже было бы похоже на настоящие отношения, а к настоящим отношениям Рита, как бы себя ни убеждала в обратном, готовой себя не чувствовала.

Где-то в глубине квартиры хлопнула дверь. Либо Агаша пришла ни свет ни заря, чтобы приготовить завтрак, либо Коля вернулся Красной стрелой.

Рита тихо села, опустив ноги на теплый пол, ухватила со спинки стула халат, и, одевшись, на цыпочках вышла из комнаты. Пусть Лилька поспит еще.

— Сестренка! — С Колей они столкнулись в коридоре, и Рита немедленно закрыла ему рот ладонью. Он послушно зашептал: — Я рад, что ты не спишь! Я привез столько впечатлений, что мне просто необходимо ими с кем-нибудь поделиться!

Рита усмехнулась. Интересно, какие могут быть впечатления от рядовой поездки в редакцию обычной ленинградской многотиражки? Впрочем, у Коли всегда был свой, особый взгляд на вещи — он умудрялся находить интересное в скучном, забавное в обыденном и глупое в общепринятом.

Пока он переодевался — сбрасывал на пол пиджак, снимал подтяжки, менял рубашку и майку, Рита сидела в кресле, поджав под себя ноги, и старалась подавить зевки.

Наконец, Коля задумчиво потер щеки, проверяя, не нужно ли снять ночную щетину, и, похоже, решил, что это подождет. Упал на кровать, широко раскинув руки, и подмигнул все-таки не выдержавшей и зевнувшей Рите.

— Итак, — тожественно сказал он. — Ты, наверное, спрашиваешь себя, что интересного можно привезти из рядовой командировки в Ленинград, верно? А тем временем, оказалось, что интересного можно привести весьма и весьма немало!

Рита махнула рукой — мол, ну и что же?

— Во-первых, благодаря коллегам по перу я смог лично посетить историческую игру Зенит-Сталинец, и собственными глазами увидеть, как московские футболисты побили Ленинград с нереальным счетом шесть-два!

И на этот раз зевок сдержать не удалось. Тоже мне, новость: Сталинец одолел Зенит.

— Во-вторых, — не сдавался Коля. — Прогуливаясь по площади Урицкого, я встретил старого знакомого. Алексей Смирнов — ты должна его помнить!

Рита пожала плечами. Она не помнила никакого Смирнова.

— Ну как же? Рыжий такой, одно время часто к нам заходил, когда ты еще девчонкой была. Потом поступил в летное училище и исчез. Помнишь?

Теперь она вспомнила. Ну конечно, рыжий Леша — прямой, как стена, улыбчивый. Очень смущался, когда отец расспрашивал его о поступлении в училище. И всегда что-нибудь приносил, когда заходил в гости — хоть несколько кубиков сахара, хоть пару мандаринов.

— В общем, как выяснилось, весь прошлый год он провел в Испании, — торжествующе заключил Коля, и Рита вздрогнула, подавшись к нему навстречу. — Летчик-истребитель, представляешь?

Рита не представляла. Лешка? Рыжий Лешка — летчик? В Испании?

— Именно так, — подтвердил Коля, улыбаясь. — Ну, мы, конечно, обрадовались друг другу, посидели за рюмочкой, и я послушал про Мадрид, про бои с националистами. Оказалось, что Лешка видел в деле немецкие улучшенные самолеты. И знаешь, что?

Рита нетерпеливо кивнула, призывая продолжать.

— Он говорит, что наши истребители теперь уступают немецким и в скорости, и в дальности стрельбы.

Коля перевернулся на живот, опираясь подбородком о ладони. Он выглядел так, словно открыл страшную тайну, и за счет этого победил в давнем споре.

— Глупость, — немедленно возмутилась Рита. — Этого не может быть.

Она ни на секунду не могла допустить, что немецкая техника может превосходить нашу хоть в чем-то. Ведь самолетостроением в Союзе занимаются лучшие конструкторы! И на авиашоу она своими глазами видела результат их работы.

— Сестренка, — Коля вдруг сделался серьезным, тяжело сел, опираясь на руки, и нахмурился. — Лешка, а вместе с ним и многие военные, с которыми он служит, уверены, что дело идет к войне.

И этот туда же! Рите захотелось изо всех сил треснуть брата по шее, а потом выйти из комнаты, хлопнув дверью. Но она почему-то осталась сидеть в большом кресле, только ногу на ногу положила.

— Гитлер не просто так полез в Испанию, — сказал Коля хмуро. — Леша говорит, что в этой войне он не только создает для себя сильного союзника, но и дает возможность командирам получить отличный боевой опыт. Война будет, в этом я уверен. Весь  вопрос — когда?

Рита молчала. Не оттого, что ей нечего было возразить: было! Еще как было! Но Коля говорил так уверенно, словно для него это — решенный факт, и он знает совершенно точно, вот только с личной своей позицией по этому вопросу не успел определиться.

— Лешка летал на И-16. Он собственными глазами видел пылающее небо над Мадридом, видел разрушенные дома, больницы, школы.

Коля вздохнул и добавил:

— Представляешь, испанцы, которые жили в Мадриде — обычные мирные жители! — рыдали, когда впервые увидели над городом советские и республиканские самолеты. Лешка рассказал, что они с другими летчиками сбросили на город листовки, в которых было написано: «Мадридцы, республиканская авиация с вами»! И люди воспряли духом.

У Риты защипало в глазах, к горлу подступил комок. Она представила себе вылезающих из бомбоубежищ мужчин, женщин, детей, с надеждой вглядывающихся в небо.

— Коля, — быстро сказала она. — Кто, по-твоему, нападет на Советский Союз? Англия? Франция?

Ответ был неожиданным.

— Гитлер, — отчеканил Коля, и его лицо на мгновение стало жестким и суровым, не лицом добродушного толстяка, но лицом умного, сильного мужчины. — Реальная опасность для нас — это фашизм.

— Но как же так?

— Нам предстоит не просто война. Нам предстоит война двух разных миров, двух идеологий, если желаешь. И это будет не то, что предыдущая война с немцами. Все будет решать техника. Техника и грамотные командиры.

Рита больше не могла сидеть. Она вскочила на ноги и принялась ходить по комнате, не обращая внимания на скрипящий под ногами пол.

Неужели война? Неужели кто-то осмелится напасть на Советский Союз? Но если так думают летчики, если так думают те, кто уже принимал участие в боевых действиях…

У нее в ушах звучало: «Техника и грамотные командиры». Перед глазами стояло почему-то ярко-красное зарево: то ли от проникающих в окно лучей рассветного солнца, то ли от предчувствия, которое зародил в ней своим рассказом брат.

— Что мы будем делать, если ты окажешься прав? — спросила Рита, останавливаясь перед кроватью и глядя на Колю сверху вниз.

— Будем воевать, — пожал плечами тот. — Как бы я ни относился к тому, что происходит в нашей стране, это — моя страна, моя Родина. И если понадобится…

Он не договорил, но Рита поняла.

«И если понадобится — я отдам за нее жизнь. И даже больше».

***

В Смоленске они решили разделиться. Бросили рюкзаки в камере хранения на вокзале, а потом Толик с Анжелкой и Макс втроем отправились в местный музей, а Таня и Машка поехали по добытому еще в Москве адресу.

Дом, куда они направлялись, находился на самой окраине города, между большим водохранилищем и Днепром. Там, судя по информации, полученной в совете ветеранов, до сих проживала старенькая Ирина Кондратьевна, партизанка Великой Отечественной, медсестра, участвовавшая в обороне Смоленска в июле сорок первого года.

Конечно, предположить, что Ирина Кондратьевна могла знать загадочную Л. Л., было бы слишком смелым поступком, но Таня надеялась: вдруг она сможет рассказать хоть что-то, что помогло бы в их поисках.

— Анжела вчера спрашивала, что между нами происходит, — огорошила Машка, едва они забрались в старенький автобус и заняли последнее сиденье. Кроме них, в автобусе было только несколько дачников с металлическими ведрами и закутанными в тряпки граблями.

— Какое ей дело? — привычно отозвалась Таня. — Ты сказала ей, чтобы она не лезла?

Машка молчала, и Таня — впервые за последние дни — заметила, какой бледной она стала, какой задумчивой и погруженной в себя. Невнятная тревога царапнула Танино сердце и заставила смягчить голос.

— Маш, что с тобой? Что-то случилось?

Очень хотелось взять за руку, погладить холодные пальцы, согреть их своим дыханием, но она не решилась. Сидела рядом, смотрела на играющие в Машкиных светлых волосах блики солнца, и с беспокойством ждала ответа.

— Ничего, — улыбнулась вдруг Машка, и от этой улыбки ее лицо разгладилось, стало привычным, знакомым. — Все нормально, Тань. Знаешь, о чем я подумала? Когда доедем — давай зайдем в магазин и купим тортик? Как-то нехорошо в гости с пустыми руками идти.

Было ясно, что она просто и незатейливо переводит тему, но Таня не стала спорить. Мысленно записала себе: поговорить об этом позже, и, кивнув, стала смотреть в окно.

Летний Смоленск ничем не отличался от летнего Подмосковья. Разве что дачных домиков было побольше, да деревья зеленели немного другим — более ярким — оттенком.

— Как думаешь, найдут они что-нибудь в музее? — спросила не любившая долгое молчание Таня. — Мы ведь даже не уверены, что Л. Л. служила в сто двадцать девятой…

Машка пожала плечами.

— Треугольники уж очень обтрепанные, — сказала она задумчиво. — Но Макс говорил, что пробивал те цифры, которые удалось разглядеть, и все указывает на сто двадцать девятую. Так что, скорее всего, мы не ошибаемся.

— А эта Ирина Кондратьевна, — задала новый вопрос Таня. — Она в какой части служила?

— Ни в какой. Она работала в смоленской больнице, а когда немцы взяли город — ушла к партизанам. Так с ними и воевала до самого освобождения. Тань, кажется, наша остановка!

Они выскочили из автобуса, проводили взглядом его удаляющийся силуэт, и, сверившись с бумажной картой, отправились искать нужный дом. По пути зашли в магазин «Продукты» и выбрали самый приличный из выставленных на прилавке тортов.

— Не подскажете, где улица Горького? — спросила Машка молодую продавщицу.

— Подскажу, конечно, — заулыбалась девушка. — Сейчас прямо пойдете, до второго перекрестка, а там направо и будет ваша улица. А кто вам там нужен?

Таня подняла брови: она не любила бесцеремонность, а вот Машка быстро, не давая ей возмутиться, сказала:

— Ирина Кондратьевна Соловьева.

— Кондратьевна? — обрадовалась продавщица. Таня с удивлением смотрела на нее. — Так она еще с утра еще в Реадовский парк уехала. Вернется только к вечеру, наверное.

Машка и Таня переглянулись. Ждать до вечера? Но еще только утро, и с ребятами они договорились встретиться в центре города в полдень. Как же быть?

— Может, мы там ее сможем найти? — предположила Таня, уже с интересом смотрящая на продавщицу. — Парк большой?

Девушка почему-то засмеялась.

— Парк-то большой, но Кондратьевна рядом с памятником будет сидеть, легко найдете. Она туда исключительно в черном платке ходит, садится на лавочку и сидит весь день.

Таня почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок. Она представила себе пожилую женщину, сидящую у памятника, и проглотила возникший в горле комок. Поблагодарив продавщицу, они с Машкой вышли на улицу и тихо побрели обратно к остановке.

До парка добрались быстро. Автобус высадил их прямо у железного кованного забора, за которым красовалось здание Дворца Спорта.

— Идем? — неуверенно спросила Машка, походя к открытым воротам. И Тане снова ужасно захотелось взять ее за руку, и снова она не стала этого делать.

— Идем.

Впереди, на конце длинной широкой дорожки, идущей между зеленеющими деревьями, был виден холм с вздымающимся с него вверх странным сооружением. Разглядеть сооружение было сложно, но горящий у подножия холма вечный огонь не допускал двойного толкования.

Они подошли поближе и прочитали надпись на гранитной плите: «Курган бессмертия».

Подниматься вверх не стали. Постояли молча, вглядываясь в языки пламени, и побрели по дорожке дальше.

Самое странное, что вначале они увидели Ирину Кондратьевну, и только потом — памятник. Старушка сидела на скамейке — маленькая, но с удивительно ровной спиной, и — не наврала продавщица — в черном траурном платке.

За несколько шагов до цели уверенность покинула Таню. Она покосилась на Машку, но та продолжала идти, как будто они не собирались помешать пожилой женщине в одиночестве погружаться в собственные мысли, как будто не собирались нарушить ее покой, полный — Таня хорошо это понимала — памяти об умерших.

— Ирина Кондратьевна? — спросила Машка, останавливаясь на почтительном расстоянии от старушки. Та удивленно посмотрела на них и кивнула. — Я Маша, а это — Таня. Мы приехали из Москвы, чтобы найти следы одного человека, погибшего во время войны. В обществе ветеранов нам сказали, что, возможно, вы сможете нам помочь.

Ирина Кондратьевна долго смотрела на них, прежде чем улыбнуться и похлопать сморщенной ладонью по скамейке. Таня видела: она не размышляет о том, хочет ли помочь, нет! Просто понадобилось время, чтобы память вернулась из далеких сороковых в этот — две тысячи одиннадцатый. Понадобилось время, чтобы перестали громыхать взрывы и исчез запах партизанских костров.

— Я мать скорбящая. Как совесть, я бессонна. Замученных людей я помню каждый стон. Пусть знают палачи, что нет святей закона, чем справедливого возмездия закон!

Последние слова прозвучали одновременно торжественно и глухо. Машка молча присела рядом с Ириной Кондратьевной на лавочку, Таня напротив них опустилась на корточки.

— Здесь похоронено много моих друзей, — тихо сказала Ирина Кондратьевна. — Летом и осенью сорок второго фашисты постоянно расстреливали подпольщиков и партизан в этом парке. Их было так много, так много…

Она тряхнула головой, и этим движением как будто окончательно вынырнула из воспоминаний. Тусклыми от старости глазами посмотрела на Таню.

— Рассказывайте, что за человека потеряли?

Заговорила Машка:

— Мы знаем только, что она была военврачом, закончила московский институт и уехала на фронт. Фамилия ее Левина, а имя мы не знаем — на тех письмах, что удалось найти, только инициалы — Л. Л.

Таня замерла в ожидании чуда. Она практически видела, как Ирина Кондратьевна качнет головой, вспоминая, и скажет: «Ах, Левина! Ну, конечно, я ее знала!»

Но чуда не произошло.

— Ох, девчата, — покачала головой Ирина Кондратьевна. — Даже не знаю, чем вам помочь. Знаете, сколько их было, в сорок первом, девчоночек-военврачей? Только из нашей больницы почти все еще в конце июня на фронт отправились — кто по повестке, а кто добровольцем.

— Она служила в сто двадцать девятой стрелковой дивизии, — сказала Таня с надеждой. — Мы подумали, может…

Ирина Кондратьевна остановила ее жестом.

— Сто двадцать девятую помню, — сказала она. — После того, как немцы окончательно заняли Смоленск, многие из этой дивизии так и остались в здешних лесах. Кого-то похоронили, а кто-то к партизанам прибился. Ох, девчата, какой тогда кошмар здесь творился — вам, наверное, даже представить трудно.

Но она ошибалась. И Таня, и Машка, и остальные, вполне могли себе представить и творившийся тогда, в сорок первом, кошмар, и все, что последовало за ним.

— Мы знаем, что шестнадцатого июля немцы практически полностью заняли Смоленск. Организованной обороны на тот момент уже не было, только разрозненные сражения, которые не могли дать результата.

— Нет, девчата. Не совсем так. Организованная оборона была, но дрались уже на севере, за Днепром. Сражались организованно, ребята из сто двадцать девятой потом рассказывали о командире дивизии Городнянском, благодаря которому никакой паники не было, стойко обороняли правый берег Днепра. А до этого… Вы не представляете, что это было. Город в буквальном смысле горел. Самолеты фашистские летали не прекращая, падали бомбы, все стонало и плакало вокруг.

Она покачала головой и улыбнулась своим мыслям.

— Мальчишки говорили, что засели они тогда на берегу в окопах, плотно засели. А немцы их бомбили с воздуха, били с земли, накрывали минометным огнем. Страшно, но что поделать? Вылезешь из окопа — верная смерть.

Таня слушала, едва дыша. Перед ее глазами разворачивалась безумная, ужасная, но отчего-то при этом чистая и смелая панорама тех страшных лет.

— Они тогда все поголовно заявления в партию подавали, — говорила Ирина Кондратьевна тихо. — Верили в то, что погонят врага, что война скоро закончится. Скажи тогда кому, что только в сорок пятом до Берлина дойдем — рассмеялись бы.

Она вздохнула, поправляя под подбородком платок.

— А мне было восемнадцать лет, девчата. Только в мае исполнилось, я еще, помню, радовалась — наконец-то взрослая. Кто ж знал, что все так обернется. Я санитаркой работала в городской больнице, и был момент, когда еще можно было эвакуироваться, но тогда я даже представить себе не могла, что наш город будет занят немцами. Невозможно, немыслимо!

— Как же вы к партизанам попали? — спросила Таня.

— Обыкновенно, — усмехнулась Ирина Кондратьевна. — Наши врачи в бомбоубежище медпункт организовали — кого перевязать, кого и зашивать приходилось. Все туда перетаскали — и лекарства, и стол даже операционный. И прибегает раз в это бомбоубежище политрук наш, больничный. Весь растрепанный, кричит: «Коммунисты и комсомольцы есть? За мной». Мы думали, в бой нас поведет, а он привел к Ивану Игнатьевичу, председателю райкома, а тот сказал нам, что организует партизанский отряд и все, кто хочет, может пойти с ним.

— Но у вас же были родные? — удивилась Машка. — Неужели вы их…

Она не договорила. По глазам прочитала, что сталось с родными Ирины Кондратьевны.

— Да… — тихо сказала та. — На всех — одной бомбы хватило. Даже похоронить было нечего.

Тане было неловко спрашивать дальше. Она видела: своими вопросами они разбередили душу пожилой женщины, заставили ее вспомнить то, чего она вспоминать не хотела.

— В конце июля наши части попали в окружение, — Ирина Кондратьевна сама вернулась к разговору об интересующей их теме. — Сто двадцать девятая отходила последней, шли на Соловьево, с боями. А мы тем временем оборудовали свой партизанский край. Знали бы мы, как долго это продлится… Эх, если бы мы знали…

Она затихла, а Таня посмотрела на Машку. Та сидела — вся бледная, застывшая, смотрела в одну точку и не пыталась пошевелиться.

— Знаете, что, девчата? — сказала вдруг Ирина Кондратьевна. — Давайте я вас сведу к Ване Панченко. Он, правда, не в сто двадцать девятой служил, но отходили они тогда от Смоленска все, может быть, он что-то знает?

Таня и Машка, конечно, согласились. Они напрочь забыли о том, что уже через час должны встретиться с остальными, забыли о том, что мобильные телефоны остались в Москве, и созвониться никак не получится, забыли даже про вещи, оставленные в камере хранения до определенного часа.

Ваня Панченко оказался толстым добродушным стариком с редковолосой белой бородой и шикарными разноцветными подтяжками, надетыми поверх футболки с надписью Linkin Park.

— Внуки подарили, — объяснил он, засмеявшись удивленным лицам Тани и Машки. — Сказали, что надо держать марку, быть на волне, и что-то еще — я не запомнил.

Было ясно, что он немного лукавит: все он запомнил, и рад такому вниманию со стороны внуков, и любит их без памяти, и они его любят тоже.

В этот час внуков дома не было. Иван Петрович сам заварил чай, сам достал из кухонного шкафа пакет с конфетами, предложил присесть за стол.

— Я начинал служить в сорок шестой стрелковой дивизии, — начал он рассказывать. — Наш батальон помогал организовывать оборону на Северо-востоке Смоленска, позже нас отправили на южный берег Днепра, чтобы отвоевать плацдарм. Нас встретили танки… И все посыпалось.

Иван Петрович вздохнул, было видно, что, несмотря на прошедшие с того времени семьдесят лет, ему до сих пор стыдно за то, что случилось потом.

— Кто-то дрался, кто-то драпал, — глухо сказал он. — Конечно, кто мы были? Я взводом командовал, младший лейтенант, а ребята в моем взводе — совсем пацаны, необстрелянные, неопытные. Страшно было всем, но кто-то смог преодолеть страх. Мы не смогли.

Таня с Машкой переглянулись. Было ясно: они подумали об одном и том же — а смогли бы они, нынешние, тогда, в сорок первом? Смогли бы?

— Мы бежали к Днепру, — продолжил Иван Петрович, помешивая чай серебряной ложечкой. — Видели спасение в том, чтобы поскорее попасть на тот берег. Помню, бежим по дороге, снаряды рвутся, сирены воют, ад кромешный кругом. Где командиры — неизвестно, ощущение: каждый за себя.

Его щеки покраснели, было видно, что даже спустя столько лет вспоминать об этом ему невероятно стыдно.

— Меня ранили, когда переплывали Днепр. Ребята вытащили, очнулся уже в санбате.

— В санбате? — Таня и Машка заговорили хором. Неужели это оно? Неужели они нашли, за что зацепиться?

Иван Петрович кивнул.

— Они стояли тогда у Кардымово, между Ярцево и Смоленском. Раненых было очень много, помню: очнулся я, лежа на траве, а сестричка мне перевязку делает и плачет. Огляделся: раненых – видимо-невидимо.

Молчащая до сих пор Ирина Кондратьевна вдруг заговорила:

— От Ярцево же немцы наступали, — сказала она.

— Восемнадцатого июля, — согласился Иван Петрович. — Танки, мотоциклетки, дым столбом, бомбежка. У санбата на каждой палатке красный крест, но уже тогда ясно было, что плевать им и на крест, и на раненых, и на все остальное.

Он тяжело вздохнул, привстал, доставая с полки пачку сигарет, вынул одну и размял скрюченными пальцами.

— Подполковник Фролов собрал всех, кто мог держать оружие, и принял бой. В этом бою меня ранили второй раз, уже серьезнее. Потерял сознание, очнулся, а над головой — небо. Ну, думаю, все, Ивашка, хана тебе, отвоевался. Оказалось — нет. — Он усмехнулся одновременно грустно и с какой-то веселой суровостью. Закурил. — Санбат отвели ближе к Смоленску, хотя и осталось от него одно название. Две палатки большие, раненых больше сотни, и на все это добро – одна девчоночка-хирург молодая.

— Как ее фамилия? — быстро спросила Машка, рукой пытаясь отмахнуть от себя сигаретный дым. — Не помните?

Иван Петрович покачал головой.

— Помню сестричку — Марусей звали, санитар с ними еще был, Алешка, бегал между ранеными, то водички принесет, то бинты поправит. А хирург к нам подходила только на несколько минут. Осмотрит, укажет, кого на стол, кому на перевязку, и снова в палатку — оперировать. Худенькая, маленькая, откуда только силы брались?

Таня закусила губу. Неужели она? Неужели Л. Л.? По времени и обстоятельствам совпадало, и имя Алеша не раз упоминалось в письмах. Да, по всем совпадениям было похоже: она.

— Что было дальше, Иван Петрович?

— Дальше были бои. Из Смоленска наших выбили в конце июля, санбат снова погрузился как смог, и двинулись к Соловьеву. Взяли с собой кого могли, но многих пришлось оставить. Девчонки плакали над ранеными, а хирург будто и не чувствовала ничего: ходила между нами и команду давала: этого — на подводу, и этого, и того. Ходит, осматривает, а глаза как будто заледенели.

Иван Петрович вздохнул.

— Лето сухое было, жаркое. Все горит, бомбежки постоянные. Кто мог идти — идет, за подводы держится. Тяжелые лежат, стонут. Помню, несколько дней стояли в лесу. Еды горячей нет, кипяток да сухари, да и тех — кот наплакал. Привозят начштаба: ездил в войска, попал под минометный огонь, в результате — осколок в груди. Хирург прибежала, осмотрела, говорит: «Немедленно на стол». А сама — в чем душа держится? Стоит, шатается, бледная как смерть. И спасла его, два часа оперировала, но спасла.

Он потушил сигарету и продолжил:

— В начале августа подошли к Соловьево, получили приказ переправляться на ту сторону. Хирург этот, да еще там один был, политрук что ли, велели ходячим отправляться, а сами остались — наверное, тяжелых не хотели бросать, не знаю. Девочка оперировала, политрук бегал искал транспорт, чтобы нас — оставшихся — вывезти. Марусю спрашиваю: приедут за нами? Она говорит: связь со штабом прервалась, если политрук транспорт найдет — тогда есть шанс, а если нет…

Таня поежилась. Иван Петрович докуривал уже третью сигарету, и было видно, что воспоминания не только перенесли его в тот далекий сорок первый, но и причиняют сильную, почти невыносимую боль.

— А разрывы уже рядом совсем, и автоматчиков слышно, ясно: немцы близко. Наконец, появился политрук, погрузили всех на подводы да и поехали к переправе. А там…

Он замолчал, но все было ясно без слов. Историю Соловьевой переправы, на которой за несколько дней погибло около ста тысяч наших бойцов и офицеров, Таня и Машка знали очень хорошо. Если в эти дни на землю и спустился ад — то он был там, на этой переправе.

— В общем, из сотни раненых на тот берег переправилось девять, — сказал Иван Петрович, быстро моргая. — В следующий раз я пришел в себя уже в полевом госпитале. На фронт вернулся только в конце сорок первого.

Из сотни — восемь. Ужасная, шокирующая арифметика войны в который раз потрясла Таню. На несколько минут она даже забыла о вопросе, который обязательно необходимо было задать. Но потом вспомнила:

— Иван Петрович, женщина-хирург… Она выжила, да?

Он только плечами пожал. Но Таня знала: выжила. Потому что после Смоленска еще были письма, и потому что то, о чем рассказал им сегодня этот одновременно забавный и ужасно трагичный старик, было точно о ней, о далекой и загадочной Л. Л.

***

В коробке, над которой склонились Вика, Анька и Андрей, на самом верху лежала тоненькая пачка писем. Под ними нашлись награды — медали «За отвагу» и «За боевые заслуги», а рядом – с облупившейся немного эмалью орден Красной звезды.

Еще ниже оказалось несколько пожелтевших от времени листков с надписью «Автобиография», сделанной строгим уверенным почерком. Прядка светлых волос, красный пионерский галстук, много значков — приветы из детства Лилии Аркадьевны Левиной.

И извещение, исходя из которого следовало, что «Ваша племянница, военврач 2-го ранга Левина Л. А. пропала без вести в сентябре 1943 года».

— Получается, твоей маме меньше года было, когда она пропала? — спросила Анька у понурившегося Андрея.

— Получается так.

А Вика уже перебирала письма. Истрепанные солдатские треугольники с расплывшимся от времени номером полевой почты и фамилией — Левина И. И.

— Левина И. И. — твоя прабабушка?

— Получается так.

Вика с Анькой переглянулись, но смеяться не стали. Каждая из них чувствовала особый запах, исходящий от этой небольшой картонной коробки. Это был запах истории, это был запах человеческой жизни.

— Анька, смотри! — среди треугольников Вика углядела имя «Маргарита», и попыталась разобрать расплывшуюся запись. — Может, это она как раз подруге писала?

Она развернула треугольник и, щурясь, прочла вслух:

Здравствуйте, тетя Ира!

Если вдруг Рита найдет способ связаться с вами — пожалуйста, передайте ей это письмо и мой номер полевой почты. У меня все в порядке, работаем на износ, порой нет сил даже сапоги снять перед коротким сном, зато и количество бойцов, которых мы отвоевываем у смерти, растет с каждым днем.

Обнимаю вас крепко, надеюсь, что еще свидимся.

Левина Л. А.

Вторая часть письма была куда длиннее, но прежде чем прочитать и ее, Вика на секунду подняла глаза и посмотрела на Андрея.

— Похоже, отношения у твоей бабушки с тетей были не очень, да?

И, не дожидаясь очередного «получается так», продолжила читать:

Дорогая Рита!

Вот я и на фронте. Думаю, что ты тоже, поэтому отправляю это письмо не по знакомому мне адресу, а тете Ире, с надеждой, что ты догадаешься написать ей, и мы сможем не потерять друг друга в пекле войны.

Мы не виделись так долго, что, кажется, я стала забывать твое лицо. Голос помню очень отчетливо, а лицо постепенно ускользает из памяти, превращается в лицо маленькой девочки — той, которой была ты, когда мы с тобой познакомились.

Меня отправили служить под (ВЫМАРАНО) в медсанбат (ВЫМАРАНО) дивизии. Не знаю, хватит ли у меня знаний и умений, чтобы выполнять все, что должно, но я буду очень и очень стараться. Эх, как бы пригодились мне сейчас тетрадки с конспектами лекций, но — увы — теперь в моем вещевом мешке только смена казенного белья, деревянный гребень и маленькое зеркало от пудреницы (будто привет из прошлой жизни).

Наш командир говорит, что знаний, полученных в институте, вполне достаточно для того, чтобы начать оперировать, но я с ним не согласна. Конечно, я успешно проводила простые операции под наблюдением опытных врачей на последнем курсе, но это же совсем другое дело! Словом, больше всего боюсь остаться в санбате единственным практикующим хирургом. Что я тогда стану делать?

Назначили меня в операционно-перевязочный взвод, работаю с двумя хирургами и пятью медсестрами. Еще у нас есть санитар Алеша — милый, добрый парень, очень простой, но настоящий. Понимаешь? Он всегда улыбается, всегда готов подставить плечо или руку.

Словом, за меня не беспокойся: я там, где должна быть. Только найдись. Прошу тебя, Рита, очень прошу: найдись. Самое важное для меня — это знать, что ты жива, и что у тебя все хорошо.

Я буду ждать твоей весточки. Ждать тебя.

Л. Л.

Вика закончила читать. Сердце ее билось в груди как сумасшедшее, горло почему-то перехватило судорогой. Впрочем, Андрея и Аньку тоже проняло: Анька побледнела вся, глаза опустила, губы дрожат.

— Ты просто идиот, — сквозь зубы прошептала она Андрею. — Как ты мог не прочитать все эти письма раньше?

— Я же не знал…

Вика потянулась и стукнула его по затылку. Андрей даже возмущаться не стал, только носом шмыгнул.

— Читай еще, — попросила Анька. — Там же есть еще?

— Погоди, давай хоть по датам их разложим.

Но следующие письма оказались адресованы исключительно Андреевой прабабушке и не содержали в себе ничего интересного. Да и не письма это были, а, скорее, записки: «Жива-здорова, работаю сутками, питание хорошее, мерзну немного» — и все в таком духе.

Вика читала и не могла отделаться от мысли, что отыскать таинственную Маргариту хочется теперь не только из-за браслета и Анькиного деда, но и для того, чтобы — а вдруг? — прочитать другие письма, адресованные ей Левиной Лилией Аркадьевной.

— Смотри, здесь еще одно, — сказал Андрей, когда Вика закончила читать последнее письмо, в котором Лиля помимо коротких новостей о своем самочувствии передавала приветы дочери. — На самом дне было. Только оно почему-то не от бабушки, а к ней… И не треугольник, а конверт. Странно.

Он сам вынул письмо и принялся читать.

Уважаемая Лилия!

Пишет вам замполит эскадрильи 386-го истребильного полка. Последний год я служил вместе с вашей подругой Маргаритой и она попросила меня написать вам на этот адрес, если с ней что-то случится.

Боюсь, что должен сообщить вам дурные вести. 1 января 1943 года Маргарита совершала боевой вылет с целью обеспечить прикрытие наземных войск, и ее самолет был сбит истребителями противника. Ваша подруга погибла смертью храбрых, пытаясь спасти своего ведомого.

Хочу отметить, что Маргарита была одной из лучших летчиц не только эскадрильи, но и всего нашего полка. Она мужественно выполняла свой долг перед Родиной, и выполнила его до конца.

По ее просьбе, высылаю вам фотографию, которую она хранила при себе с начала войны.

С уважением, замполит эскадрильи 386-го истребительного полка, Васюков Л. К.

На словах «должен сообщить вам дурные вести» голос Андрея дрогнул, а к концу письма стал звонким и каким-то отчаянным. Конечно, они и раньше понимали, что, скорее всего, Маргарита не пережила войну, но надежда все же оставалась, а теперь не стало и ее.

— Думаю, он прислал эту самую фотографию, — тихо сказала Анька, и все трое посмотрели на стену. Две девушки смотрели на них с черно-белого снимка, не догадываясь, что одной из них вскоре предстоит пропасть без вести, а второй — погибнуть, пытаясь спасти фронтового товарища.

Вика потянулась через стол и погладила Аньку по плечу. Та выглядела растерянной и грустной, и так необычно, так непривычно было видеть ее такой, что у Вики еще сильнее сжалось сердце.

— Здесь нет фамилии, — сказала она, забрав у Андрея письмо и быстро просмотрев его от начала до конца. — Но теперь мы знаем, где она служила. Если найти кого-то из этого полка, возможно, ее вспомнят, верно? А, зная фамилию, можно попытаться найти кого-то из ее родных и спросить о судьбе браслета.

Анька молчала, накручивая на палец прядь рыжих волос, но неожиданно оживился Андрей.

— Нужно идти в архив, — сказал он твердо. — Номер полка и фамилия замполита — этого достаточно, чтобы найти ее сослуживцев, оставшихся в живых. Не могли же они все погибнуть, правда?

Вика пожала плечами. Вообще-то могли, запросто, таких историй было много, но надежда, опустившая голову, снова подняла подбородок и даже, кажется, подмигнула им повеселевшими глазами.

— Пойдем завтра, — решила Вика, глянув на Аньку. — В конце концов, какой--то шанс — это лучше, чем никакого.

0

5

========== Глава 5 ==========

   

В понедельник вся больница гудела и перекликалась: Викиного мужа арестовали. Лиле сообщила об этом тетя Поля, уборщица: поймала в коридоре, оттащила в угол, сказала:

— Ты с Вичкой нашей больше не говори, девонька. Мужа-то ее взяли вчера, помоги ему господи.

Лиля не поверила. За прошедшие месяцы Рита сумела ее убедить, что просто так в нашей стране не арестовывают, и говорить, что длинный язык — повод для ареста, это просто глупо.

Вику она нашла в процедурке. Она полулежала на перевязочном столе, закрыв голову руками, и не шевелилась. Лиля увидела ее, и ей впервые стало страшно.

— Что случилось? — спросила, затаив дыхание и осторожно опуская руку на теплое Викино плечо.

Вика дернулась, будто ее ударили, подняла голову, посмотрела сухими глазами.

— Чего тебе надо? — грубо спросила она. — Завтра собрание комитета комсомола,  там и выскажешься.

— К..какое собрание? — от волнения Лиля начала заикаться. Вика смотрела на нее так, будто она — враг, такой враг, хуже которого и быть не может.

— Обычное. Раз мужа арестовали — теперь меня из комсомола выгонят, а потом и с работы. Ну, чего уставилась? — выкрикнула вдруг Вика. — Иди отсюда, кому говорю!

Лиля вскочила на ноги и попятилась. Под этой животной злостью она увидела боль: огромную, ужасную боль, с которой до сих пор ей не приходилось сталкиваться. Она развернулась, выскочила из процедурки и побежала по коридору.

Монетка для автомата никак не находилась, пришлось перевернуть сумку и вытряхнуть из нее все прямо на недавно помытый пол. Трясущимися руками Лиля сунула монету в прорезь и тяжело задышала в трубку.

— Позовите Риту, — попросила она, едва дождавшись соединения. И повторила, чуть не крича: — Риту Рагонян пригласите к телефону!

Потянулись мучительные минуты, которые тянулись, будто резина, отдаваясь в ушах гнетущей тишиной. Наконец, любимый голос прорвал эту тишину, будто разрезав ее на части:

— Рагонян слушает.

— Маргоша! — Лиля не выдержала и всхлипнула, хоть и давала себе слово держаться. — Маргоша, это я!

— Лиля? — голос из строгого мигом стал встревоженным. — Лилька, что случилось? Где ты? Что произошло?

— Маргоша, его арестовали! Это все правда — его прошлой ночью арестовали! А завтра собрание, и Вику теперь из комсомола исключат, Маргоша!

В трубке снова повисла тяжелая тишина. Лиля несколько раз подула в мембрану.

— Так, слушай меня внимательно, — Ритин голос снова стал строгим и каким-то металлическим. — Больше ни с кем об этом не говори, поняла? Отработай смену и жди меня. Я приду за тобой и мы все обсудим. Слышишь меня, Лилька? Ни с кем! Поняла?

Лиля прорыдала, что поняла, и повесила трубку на рычаг.

Господи, что же теперь будет? Если Вику уволят, то как же она будет жить? Нет, нельзя ждать, нужно что-то делать. Немедленно нужно что-то делать.

Она вытерла слезы и покидала в сумку разбросанные по полу вещи. Вспомнила, что так и не надела халат, и, махнув рукой, снова побежала по коридору. Через минуту она уже стучалась в дверь главврача больницы, товарища Прокофьенко.

Прокофьенко был для Лили, да и для всех студентов, проходящих практику в этой больнице, богом. Поговаривали, что в гражданскую он не сразу перешел на сторону красных, и воевал какое-то время за беляков. Но даже такие слухи ему прощали: Вадим Семенович был гением, гением с большой буквы.

Однажды Лиля видела его выходящим из операционной. Лысый, чисто выбритый, нахмуренный и сердитый, он не шел, а как будто летел по коридору, а за ним поспешала свита — десяток человек с блокнотами, торопящиеся записать его указания.

Другой раз она увидела его спящим в кабинете: пришла подписать направление, а он лежал на столе, прямо поверх историй болезней, и храпел так, что потолок трясся. Ирина Павловна, медсестра, которая работала с ним уже пятнадцать лет, сказала потом: «Постой четырнадцать часов без продыху, а я тогда на тебя посмотрю».

И вот теперь Лиля изо всех сил барабанила в дверь кабинета Прокофьенко, понимая уже, что его нет на месте, но отказываясь в это верить.

— Это что тут еще за барабанщик такой? — услышала она сзади и резко обернулась, едва не свалившись на пол.

— Ирина Павловна! — закричала она, кидаясь к медсестре. — Где он? Где Вадим Семенович? Мне очень нужно с ним поговорить!

— А ну-ка, идем со мной.

Лиля не понимала, куда она ее ведет. Явно не в ординаторскую и не сестринскую: они были в другой стороне. Куда же тогда?

Оказалось, вели ее на балкончик второго этажа. Там был небольшой закуток, где обычно собирались курильщики. Сейчас там никого не было, и Ирина Павловна, подтолкнув Лилю к перилам, захлопнула дверь и, достав папиросы, закурила, рукой размахивая дым.

— Левина, — сказала она так тихо, что Лиля даже голову повернула, пытаясь разобрать слова. — Вадим Семенович уже три дня как не главврач. Ты об этом не знала?

Лиля в ужасе замотала головой. Как не главврач?

— Вот так. Его перевели в другую больницу, а вместо него назначили этого… — Ирина Павловна выругалась так затейливо, что у Лили уши покраснели. — Сидоренко, в общем, назначили. И если я правильно понимаю, по какому вопросу ты примелась такая растрепанная, то имей в виду: не советую.

— Что не советуете? — с ужасом переспросила Лиля. — Я же не…

— Левина, — прервала ее Ирина Павловна, затягиваясь. — Еще раз повторю, третий раз повторять не буду. Не советую. Ясно? Давай-ка, бери свои вещички, иди надевай халат и принимайся за работу. И помалкивай больше. Целее будешь. Ясно тебе?

Ей все было ясно. Похоже, в больнице происходило нечто, далекое от Лилиного понимания: нечто ужасное, нечто абсолютно, совершенно ужасное. И единственным способом понять, что именно, было дождаться Риту.

Лиля решила послушаться Ирину Павловну и пошла переодеваться. Когда уже заканчивала с завязками халата, в раздевалку зашли несколько незнакомых девушек: наверное, новые практикантки, старых-то она всех знала. Они не видели ее, зато она легко могла их слышать.

— Ой, девчонки, что теперь будет? — высоким фальцетом говорила она. — Прокофьенко сняли, Шаповалова арестовали, Бельниц таскают на допросы чуть не каждый день.

— Да ничего не будет, — откликалась вторая глубоким грудным голосом. — Не наше это дело. Органы зря никого брать не будут. Не виноваты — отпустят. Разберутся!

— Как же разберутся, если каждый день берут и берут? У нас в подъезде уже троих арестовали, говорят, лифтерша, тетя Настя, целыми днями сидит и доносы строчит.

Дальше слушать было уже невозможно. Лиля громко хлопнула дверцей шкафчика и голоса испуганно притихли. Когда она, уже готовая к работе, вышла в коридор, там никого не оказалось.

День, начавшийся так странно, тянулся долго и неторопливо. В обеденный перерыв Лиля снова попыталась найти Вику, но ей сказали, что та отпросилась по болезни и ушла домой.

Лиля автоматически выполняла свои обязанности: ставила уколы, выносила судна, подтирала полы, мерила температуру. Но все ее мысли, все ее сознание было сосредоточено на одном: она ждала Риту.

Рита знает, как правильно поступить. Рита поможет разобраться в том, что произошло. Рита придет, и обнимет, и все станет казаться не таким ужасным, не таким жутким.

Но Рита пришла и стало еще хуже.

Она не сказала ни слова. Хмуро велела собираться и за руку потащила домой, пресекая на корню все Лилины попытки заговорить. Спросила только: «Тетка твоя дома?», услышала отрицательный ответ, и снова замкнулась.

— Маргоша, в чем дело? — спросила Лиля, когда они наконец оказались в комнате и Рита старательно заперла дверь на задвижку.

— Отец запретил мне с тобой общаться.

Лиля ахнула и села на кровать, прижав к груди сумку. Как это «запретил»? Что значит «запретил»? Как же так?

Рита подошла к окну, зачем-то задернула занавеску, и обернулась. Ее лицо выглядело осунувшимся и злым, даже рыжие кудри отчего-то потускнели, перестали блестеть обычной своей яркостью.

— Я говорила с ним, прежде чем идти к тебе. Он сказал, что в вашей больнице обнаружили гнездо врагов и предателей. Арестовали не только мужа этой твоей Вики, арестовали нескольких врачей и сестер. И он потребовал, чтобы я больше никогда с тобой не разговаривала.

— Но ты же не…

— Нет. Конечно, нет.

Рита подошла и села рядом, взяв Лилю за руку. Ее пальцы были очень холодными, практически ледяными.

— Ты знаешь, что такое для меня отец, Лилька. Я всегда была послушной дочерью, но я сказала ему, что в этом вынуждена буду ослушаться.

— А он?

— Он предложил мне выбор. Или ты, или семья.

Лиля сидела ни живая, ни мертвая. Она вцепилась в Ритину руку как в спасательный круг, эта рука сейчас была будто последняя надежда. Как же так? Господи, как же так?

Но ведь Рита всегда была очень привязана к семье. Она отстаивала свою точку зрения, но мнение отца всегда было для нее решающим. Она не сможет от этого отказаться, да она и не должна!

— Маргоша, — медленно и тихо сказала Лиля. — Может быть, мы будем тогда встречаться… тайно?

Зеленые глаза сверкнули ярким огнем, волосы от движения головы растрепались по плечам.

— Что ты такое говоришь? Не смей даже думать так никогда! Наша дружба — это не что-то постыдное, и я не стану ее скрывать! Особенно от отца!

— Да, но…

— Никаких «но».

Рита опустилась на колени перед кроватью, продолжая держать в руках Лилину ладонь. Ее лицо было суровым и строгим.

— Даже отец не сможет нас разлучить, — сказала она медленно. — Понятно тебе?

Лиле было понятно. Она снова ощутила, что вот-вот заплачет. Что же это такое? Чуть что — сразу глаза на мокром месте.

— Маргоша, — начала она неуверенно. — А зачем ты сказала отцу про… больницу?

Она видела, что Рите очень не хочется отвечать, но знала, что она все же ответит. Так и вышло.

— Я попросила его узнать, за что арестовали мужа твоей подруги. Он говорил, что не надо в это лезть, и что там разберутся без нас, но я настояла и он выяснил это для меня. Сказал, что его взяли за троцкистскую пропаганду, которой он занимался на своем заводе.

Лиля знала теперь, что такое троцкисты и троцкистская пропаганда: ежедневное чтение «Правды» не прошло для нее даром. Но даже если так, при чем тут Вика? Почему ее-то должны теперь уволить и исключить из комсомола?

— Вика ни при чем, — подтвердила Рита, нахмурившись. — Думаю, она несколько сгущает краски, вот и все. Для исключения из комсомола нужны более весомые аргументы, чем арест мужа, Лилька. Увидишь: завтра на собрании все будет нормально.

Она ошиблась. На следующий день на собрании ячейки ВЛКСМ Вику действительно исключили из комсомола с формулировкой «За связь с врагами народа». Но обсуждалось не только это.

Катя, одна из практиканток, учащаяся с Лилей в одном институте, попросила слова и произнесла целую речь:

— Товарищи, — говорила она звонким, хорошо поставленным голосом, от которого по Лилиной коже бежали мурашки ужаса. — Сегодня мы обсуждаем не только связь Третьяковой с врагом народа, которым оказался ее муж. Мы обсуждаем гораздо более глубокий вопрос! Скажите, гражданка Третьякова, почему вчера вы покинули рабочее место?

Все присутствующие разом оглянулись на сжавшуюся в углу зала Вику. Она была не просто бледной, но бледной до синевы.

— Я носила передачу, — еле слышно сказала она, опустив голову.

— Передачу! — подхватила Катя, снова обращаясь к залу. — Передачу — врагу народа! В то время, как любая порядочная комсомолка должна была немедленно отказаться от него и порвать все связи с ним!

Лиля больше не могла молчать.

— Позвольте! — она вскочила на ноги, и все присутствующие посмотрели на нее. — Но ведь Викин муж еще не осужден. Идет следствие, и я не понимаю, почему вы не допускаете, что он будет оправдан?

— Оправдан? — Катя смотрела на нее так, что хотелось немедленно спрятаться под стол и никогда больше из-под него не вылезать, но Лиля мужественно стояла. Ее душа клокотала от творящейся несправедливости, а руки дрожали. — То есть товарищ Левина допускает, что наши доблестные органы могли арестовать невинного человека? Так выходит?

— Именно так, — подтвердила Лиля, опираясь руками о крышку стола, чтобы не упасть: ноги категорически отказывались ее держать, так и норовили подогнуться. — Никто не застрахован от ошибки, в том числе и наши органы госбезопасности. Разве тебе не известны случаи, когда арестованного после отпускали? Я только на днях читала об этом в «Правде»!

Она лгала: ничего подобного в «Правде» она не читала. Но на Катином лице мелькнула неуверенность.

— Ну, хорошо, — продолжила она, подумав. — А в качестве кого вы, собственно, здесь выступаете, товарищ Левина? Адвокатствуете?

Зал всколыхнулся, зашумел.

— Порядок в аудитории! — кричал секретарь комсомольской ячейки. — Товарищи, призываю к порядку!

— Да что порядок! — на ноги вскочил медбрат Славик Шустов. — Товарищи, я, как и Левина, не понимаю, что мы здесь обсуждаем? Третьякова сама не арестована, за мужа она нести ответственность не может. Почему ей в вину ставится его арест? Это глупо!

— Товарищи, к порядку! Сядьте немедленно!

В зале стихло, и Катя, собравшись с духом, заговорила снова:

— Товарищ Шустов и товарищ Левина задают интересные вопросы, — сказала она. — И я отвечу на них, товарищи, да, отвечу! Почему Третьякова должна нести ответственность за арест мужа? Да потому что он арестован за троцкистскую пропаганду! И сложно поверить, что, занимаясь этой пропагандой на рабочем месте, среди коллектива, он не делал того же самого дома, с женой!

Ноги перестали держать, и Лиля упала обратно на стул. Она не могла понять, что происходит. Катя что, серьезно все это говорит? Но ведь это глупость, демагогия, бред!

— Тем не менее, Третьякова не доложила о разговорах, которые вел ее муж, куда следует. И уже в этом есть ее вина!

— Прошу слова! — сквозь снова разгоревшийся шум раздался мужской строгий голос. — Товарищи, прошу слова!

К трибуне протиснулся незнакомый парень: темноволосый, подтянутый, широкоплечий.

— Товарищи, я хочу сказать вот что. Моя фамилия Савин, а зовут Никитой. Я недавно работаю в вашей больнице.

Зал зашумел.

— Ближе к делу!

— Говори уже!

Никита откашлялся и вдруг изо всех сил стукнул кулаком по столу. Стоящая рядом Катя вздрогнула и отшатнулась.

— Вы исходите из того, что вина мужа Третьяковой уже доказана, однако это не так. Если вспомнить о том, что он не осужден, а всего лишь арестован, получается, что наше сегодняшнее собрание не имеет никакого смысла.

В зале повисла тяжелая тишина. Лиля не знала, понимал ли этот молоденький мальчик, что он только что сказал, но в этот момент она бы с радостью обняла его и расцеловала в обе щеки. А он среди всеобщего молчания продолжил:

— Судить товарища за то, что он не совершал, недостойно настоящего комсомольца. Я уверен, что товарищ Третьякова готова нести всю меру комсомольской ответственности, если вдруг ее муж действительно будет осужден, — он махнул рукой в сторону понурой и, похоже, едва сдерживающей слезы Вики. — Верно же, товарищ Третьякова?

Она кивнула.

— Но пока этого не произошло, мы не имеем морального права продолжать этот бессмысленный балаган. У меня все, товарищи.

Громкие аплодисменты взорвали зал. Лиля вместе со всеми хлопала в ладоши и кричала, поддерживая Никиту. А он лишь повел рукой, показывая: «хватит» и шагнул обратно к своему месту.

— Постойте, Савин.

Аплодисменты стихли. Теперь все смотрели на Катю, которая шепталась о чем-то с секретарем ячейки. Кивнула один раз, другой, и жестом пригласила Никиту вернуться обратно.

— В чем дело? — снова закричал из зала Славик Шустов. — Решили же уже!

— Товарищи, — Катя оперлась ладонями о стол, словно нависая над аудиторией. — Позиция Савина нам ясна и понятна. Безусловно, мы не стали бы осуждать Третьякову за то, что она поддерживает арестованного мужа, пока вина мужа не доказана и он не осужден. Однако, скажите мне, что это за муж? И почему она его так называет?

Лиля посмотрела на Вику. Та вся встрепенулась, дернулась к Кате, но осталась сидеть. Видно было, что она ужасно нервничает. Отчего?

— Знаете ли вы, что Александр Третьяков, которого Виктория Третьякова называет своим мужем, на самом деле вовсе ей не муж? Они однофамильцы, живущие вместе в порочной, разлагающей связи.

Зал ахнул, встрепенулся. Все снова принялись кричать. Лиля старалась не слушать, в ее голове метались собственные мысли: «Как же так? Как не муж? Почему она тогда называла его мужем?»

— Враги народа немало поработали над тем, чтобы привить нашей молодежи буржуазные взгляды на вопросы семьи и брака. И разложение это, товарищи, есть разложение не только нравственное, но и политическое!

Ну, хорошо, даже если не муж, — какое Кате до этого дело? Почему она смеет доставать это грязное белье и трясти им перед всеми? Как так можно-то вообще?

— Знаете ли вы, что Третьякова до так называемого своего брака жила в порочащей комсомолку связи с другим мужчиной? Как можем мы, советская молодежь, терпеть в своих рядах столь порочного человека, ведущего, как выяснилось, капиталистический образ жизни?

Катя повернулась к Никите и указала на него обвиняющим жестом.

— Так кого вы защищаете, Савин? Вы хотя бы дали себе труд разобраться, кого именно вы защищаете?

Лиля ждала его ответа, затаив дыхание. И Никита ответил:

— Я считаю, что каждый человек достоин защиты. Даже человек, который способен при всех трясти чужим грязным бельем. Так что если вам понадобится защита — обращайтесь. Уверен, вы достойны ее не меньше, чем Третьякова.

Под общий шум и улюлюканье Никита вернулся на свое место и больше не произнес ни слова. В финальной речи Катя, будто забыв о том, что говорилось в начале собрания, снова клеймила Вику за связь с врагом народа, и на этот раз никто не осмелился ей возражать.

Все, как будто по молчаливому согласию, поняли: бессмысленно. Ничего не поможет. Вику все равно исключат.

Так и вышло. Она положила на стол комсомольский билет, сняла значок, и тихо вышла из аудитории. Лиля бросилась за ней.

— Вика! — закричала она, и голос ее гулом пронесся по длинному темному коридору больницы. — Подожди!

Ноги болели просто ужасно, и она не смогла бы догнать стремительно удаляющуюся Вику. Но та услышала и остановилась, не оборачиваясь. И Лиля подошла, и положила руку ей на плечо.

Она не знала, что сказать. «Я голосовала против исключения»? Но это она и так знает. «Мне жаль»? Пустые слова. Что же тогда?

— Знаешь, что? — пришла в голову мысль. — Идем ко мне домой. Тетка собиралась сегодня печь пирог. Выпьем чаю, поедим, и ляжем спать. А завтра подумаем, что делать дальше. Идем, а?

Викина спина дрогнула. Лиля стояла позади ее, вцепившись пальцами в плечо, и ждала.

Наконец, голова повернулась, и Вика кивнула. Лиля ухватила ее под руку и под пристальными взглядами толпы, вывалившейся из аудитории в коридор, повела к лестнице.

***

— Мне кажется, разница в том, что в то время у людей была возможность проявить себя. Это мы сейчас живем как тепличные растения: отдельные комнаты, теплый туалет, школа-институт и все прочее. А тогда? Живешь в общежитии, учишься в вечерней школе, и работаешь на заводе до потери сил.

— Многие и сейчас живут в общежитии, Вик. Не преувеличивай.

Они с Анькой шли домой по осенней Москве. Шуршали сухими опавшими листьями, лениво спорили, но каждая — Вика знала точно — думала о прочитанных у Андрея письмах, переписанных теперь в тетрадку и надежно спрятанных в сумку из кожзама.

— Да не в общежитии дело, Ань! Просто тогда у них была возможность… Ну, не знаю. Подвиг совершить, например! А у нас такой возможности нет.

— Тебе на войну захотелось, что ли? Сходи деда расспроси, как ему там было, на войне, — сразу расхочется.

Вика поняла, наконец, что Анька просто ее подначивает, и, засмеявшись, ткнула ее локтем в бок.

— Поедешь со мной к сослуживцам Маргариты, если Андрюха адрес выяснит?

Анька пожала плечами.

— Поеду, наверное. Если Вадик возражать не станет.

Вика из вежливости промолчала, но подумала при этом, что Вадик может возразить только против того, что заставит его оторвать зад от дивана, глаза от телевизора, а руки — от кружки «Жигулевского». А на все остальное ему плевать, и всегда плевать было.

Поразительно: как Анька согласилась за него выйти? Только и достоинств, что глаза красивые и на гитаре хорошо играет. А в остальном — ниже всякой критики: работает не бог весть как, зато каждый вечер в телевизор утыкается и пиво свое пьет. И хорошо еще, если пиво, а не что покрепче.

— Ань, а тебе не кажется, что их отношения были какие-то уж слишком теплые для друзей? — спросила Вика, за руку увлекая Аньку ко входу в парк. Это была более долгая дорога, но погода была такой ласковой и теплой, что очень хотелось продлить прогулку.

Анька тряхнула головой и засмеялась, послушно идя следом.

— Ты смешная, — сказала она, нагибаясь, чтобы полезть в покосившиеся ворота. — А наши с тобой отношения не слишком теплые для друзей? Вадик говорит, что скоро придется нам с ним тебя усыновить, а то мы друг от друга ни на шаг не отходим.

Слова про «усыновить» Вике совсем не понравились. Вадика она не слишком любила: считала, что Анька могла бы себе и получше найти, но с ее фантазиями о венце безбрачия бороться было тяжело, и потому она выскочила за первого, кто предложил.

Впрочем, Вика была честным человеком, и не раз признавалась себе в том, что едва ли смогла бы полюбить Анькиного мужа, будь он даже самым расчудесным парнем на свете. Беда была в том, что этот муж забрал у нее часть того, чем она очень дорожила. Забрал часть Аньки.

В юности они очень любили забраться ночью в одну кровать и рассказывать друг другу страшные истории. Рассказывала обычно Анька, а Вика повизгивала тихонько от страха и периодически утыкалась носом в ее плечо, втягивая в себя упоительный запах рыжих, всегда кажущихся свежевымытыми, волос.

На даче они катались на велосипедах. Уезжали на Клязьму, раздевались до белья, и долго плескались в теплой и густой, будто молоко, воде, окатывая друг друга волнами брызг и хохоча до изнеможения.

Но Анька вышла замуж, и все закончилось.

— А что, если они правда любили друг друга? — спросила Вика, подбирая в траве упавший с дерева каштан. — По-настоящему любили, а, Ань?

— Не выдумывай. Любили — не любили… Женщина не может любить другую женщину. Это невозможно.

И снова Вика промолчала. Промолчала, вспомнив, как однажды проснулась ночью от какого-то неясного предчувствия, и увидела, что Анька сидит рядом и смотрит на нее странным взглядом. Слова тогда застыли на ее губах, и сердце заколотилось в груди, и глаза будто с ума сошли: забегали взглядом по бретели ночнушки, сползшей с Анькиного плеча, и обнажившей розовую, блестящую от лунного света кожу.

Они никогда об этом не говорили, и Вика старалась даже не вспоминать, но даже спустя несколько лет иногда видела во сне этот странный, загадочный и очень пугающий Анькин взгляд.

Кажется, тогда она впервые задумалась о любви. Или это было раньше?

Мальчишек Вика не слишком жаловала. У нее неплохо получалось с ними дружить, гонять в футбол на улице, играть в прятки, позже — заниматься в одной волейбольной секции. Но когда Кирилл из девятого «а» пригласил ее на танец и обнял за талию, она не почувствовала ничего, кроме сосущего ощущения под ложечкой, которое она позже определила, как равнодушие.

В институте за ней тоже пытались ухаживать. На первом курсе она целых два месяца разрешала Лешке Смирнову провожать себя до дома, пока в один из вечеров он не полез целоваться, и она не ощутила снова то самое ощущение. Его губы были холодными и слюнявыми, а когда он полез своим языком Вике в рот, она испугалась и убежала, оставив его в полном недоумении.

Девчонки с потока то и дело шептались об «этом», но Вике «это» было неинтересно. Она знала, откуда берутся дети, но не могла представить себе парня, с которым бы ей захотелось все «это» проделать.

Так и жила: после учебы бежала домой, стучалась к Аньке, радовалась, когда Вадика не бывало дома, и периодически начинала задумываться о том, что же с ней такое происходит, и почему она не такая, как все…

— О чем думаешь? — спросила Анька, и Вика испуганно посмотрела на нее. Показалось на секунду, что она могла догадаться о мыслях, бегающих в Викиной голове, а это уж совсем было ни к чему.

— О письмах, — соврала она привычно. — Жаль, что их так мало, я бы хотела прочесть остальные.

— Я тоже.

Анька вдруг шагнула с асфальтовой дорожки в сторону, туда, где было много листьев, сухих веток и все еще зеленой травы. Она раскрутила сумку за ремень, подбросила ее вверх и счастливо рассмеялась.

— О чем ты? — спросила Вика, завороженно любуясь растрепавшимися длинными волосами, в которых немедленно заиграло лучами осеннее солнце.

— Не знаю. О том, как хорошо, что нет войны. Ведь правда же, хорошо, Вик?

***

Палатки пришлось ставить в кромешной темноте. Пока Толик возился с костром, а Анжела светила фонариком, остальные расчистили место, разложили брезент, вбили колышки и, наконец, натянули три двухместные палатки, — советские еще, старые, сохранившиеся у родителей с восьмидесятых годов.

— Не понимаю, зачем нам три? — Макс подшучивал над хмурой Танькой, ежеминутно ей подмигивая. — Толька с Энжи в одной, а я с девчонками в другой — поди плохо? И теплее бы было.

— И один не замерзнешь, — огрызалась Танька, затаскивая в палатку рюкзак и доставая спальники. — Лето на дворе.

— Ребята, у кого котелок? Давайте скорее, есть ужасно хочется!

К тому времени, как на костре забулькала приятными звуками каша, все уже сидели вокруг с мисками и в нетерпении потирали руки. Машка села почему-то с Максом, и он накрыл ее полой своей куртки, согревая. Смотреть на это было неприятно, и Танька отворачивалась, стараясь не вглядываться.

Они с Машкой уже рассказали остальным все, что удалось узнать, и, пока добирались до окраины Смоленска, решили завтра двинуться к Соловьеву, по пути зайдя в Кардымово. Был шанс, что там остался кто-то из партизан или местных жителей, кто вспомнит сто двадцать девятую дивизию и врача, служившего в ее санбате.

Поедая гречневую кашу с тушенкой и вглядываясь в языки костра, Танька думала о злосчастном сорок первом и об обычных, таких же как они по возрасту, ребятах, попавших в пекло первых месяцев войны.

Толик первым доел и принес из палатки гитару. Провел пальцами по струнам, проверяя настройку, и заиграл старую, любимую:

Сестра, ты помнишь, как из боя

Меня ты вынесла в санбат.

Остались живы мы с тобою,

В тот раз, товарищ мой и брат.

На всю оставшуюся жизнь

Нам хватит подвигов и славы,

Победы над врагом кровавым.

На всю оставшуюся жизнь.

На всю оставшуюся жизнь.

Танька больше не хотела есть. Она отложила миску в сторону, оперлась подбородком о сложенные в замок пальцы, и задумалась, вслушиваясь в слова и музыку, которые в темноте летней ночи как будто смешивались с запахом и звуками костра, и проникали от того в самые потаенные, самые дальние уголки души.

Наверное, Л. тоже сидела вот так, ночью, и рядом с ней были боевые товарищи, позади — трудный и жестокий, еще один день войны, а впереди — одна лишь неизвестность, и ничего больше.

Горели Днепр, Нева и Волга,

Горели небо и земля.

Одна беда, одна тревога.

Одна судьба, одна земля.

На всю оставшуюся жизнь

Нам хватит горя и печали.

Где те, кого мы потеряли

На всю оставшуюся жизнь.

На всю оставшуюся жизнь.

О чем она думала, эта таинственная Л., в редкие минуты отдыха, когда можно было вымыть руки и присесть, вытянув уставшие до смерти ноги?

Таньке казалось, что думала она о Рите. Наверное, вспоминала Москву, и мирное время, и все мечты и планы, которыми они делились друг с другом и которые в одночасье стали вдруг никому не нужными и пустыми.

Машка о чем-то шепталась с Максом. Анжела сидела, прижавшись грудью к спине Толика и положив голову ему на плечо.

И Танька поняла, что никогда до этого не чувствовала себя такой одинокой.

Она медленно поднялась, развернулась и ушла в палатку. Разделась, забралась в спальник, и закрыла глаза. Почему-то не хотелось, чтобы Машка приходила, и одновременно с этим — хотелось ужасно. Пусть бы пришла, и обняла, и сказала, что любит. Но ведь не скажет же: в последнее время вообще редко стала говорить. Все больше молчит, и смотрит исподлобья, а о чем думает — не догадаешься.

Почему она обнимается с Максом? Зачем? Почему бы не сказать ребятам правду, как Танька давно предлагала? Ведь если они настоящие друзья, то поймут, а если нет, — зачем такие друзья вообще нужны?

— Ты спишь? — Машка отдернула полог палатки, и Танька торопливо закрыла глаза, притворяясь спящей.

Полог зашуршал, вжикнула, закрываясь, молния.

— Хватит притворяться, я вижу, что не спишь.

Машка присела рядом и Таньке пришлось открыть глаза. В темноте плохо было видно ее лицо, выделялся лишь ворот белой водолазки, торчащий из-под теплой походной кофты, да светлые длинные волосы, стекающие на плечи.

— О чем ты думала, когда смотрела на костер? — тихо спросила Машка.

— О том, что если бы их не разлучила война, то обязательно разлучило бы что-то другое. Родители, или друзья, или что-то еще. У них и правда не было ни единого шанса.

Машка вздохнула и прилегла поверх спальника, касаясь локтем Танькиного бока. Ясно было, что ее мучают какие-то тяжелые мысли, которыми она, похоже, не готова была делиться. И это расстраивало даже сильнее, чем демонстративные объятия с Максом.

— Знаешь, — сказала Танька сердито. — Мне отчего-то кажется, что ты не просто так стала отдаляться от меня. Такое ощущение, что ты уже приняла решение и только оттягиваешь неизбежное. Если так — скажи лучше сразу, не тяни резину.

Она услышала легкий смешок и почувствовала, как Машка поворачивается к ней лицом и обнимает за шею.

— Ты мой трактор, — шепнула она в губы мигом растерявшей свой боевой пыл Таньки. — Мой бронетранспортер.

Выбираться из спальника было трудно, но Танька помогала себе ногами и, справившись, наконец смогла обнять Машку и крепко прижать к себе. Они повозились немного, устраиваясь, и затихли, прильнув друг к другу.

— Я не трактор, — зашептала Танька в Машкино ухо, касаясь его губами. — Я просто с ума схожу, когда ты замыкаешься. Мне тогда начинает казаться, что ты хочешь меня бросить.

— Глупая, — шепнула Машка в ответ. — Куда ж я без тебя?

— На всю оставшуюся жизнь?

— На всю оставшуюся жизнь.

***

— Ты не спишь.

Это не было вопросом, Рита сказала это так, как будто точно знала. Притворяться бессмысленно, да Лиля и не умела никогда притворяться.

— Не сплю.

Сердце тяжело бухало в груди и отчего-то кружилась голова. Лиля перевернулась на бок, прижимаясь щекой к подушке. Тетка на ночь поменяла белье, и наволочка была жесткой и пахла крахмалом.

В голову лезли страшные мысли. А на чем спит сейчас Викин муж, Сашка? Лиля никогда его не видела, но благодаря Вике ей стало казаться, что она знает его давно и очень хорошо. На чем спят в тюрьме? Дают ли там постельное белье, или заключенные лежат на кровати прямо так, без всего? А что он ел на ужин? Их с Ритой и Викой тетка накормила варениками из ржаной муки — они трудно жевались и были желтыми, но при этом вкусными. Что дали Сашке? Из книг про революцию следовало, что заключенных кормили не очень-то хорошо, да оно и понятно — когда во всей стране голод, кто же будет устраивать хорошие ужины? Но все же, все же…

— Прекрати думать, —  велела Рита шепотом. — Все равно ничего не надумаешь, а только расстроишься.

Если бы это было так просто! Рите хорошо — она всегда знает, как правильно, как неправильно, что делать и кто виноват. Если решила что-то — прочь сомнения, идет вперед словно бронепоезд. А как быть тем, кто устроен иначе?

Лиля поворочалась, собираясь повернуться к Рите лицом, но передумала — осталась так. От ерзанья ночнушка на ее бедрах сбилась в комок и теперь давила на кожу.

— Как можно стать честным человеком, если ты не знаешь, в чем правда? — спросила она. — Маргош, вот ты умная, скажи мне — как?

— Просто не врать, вот и все.

— Кому не врать? Людям? Партии? Себе?

Рита схватила Лилю за плечи и развернула к себе лицом. В темноте было видно, как подрагивают ее губы.

— Ну что ты мне душу рвешь? — с горечью спросила она. — Я не знаю ответов на все вопросы этого мира. Я знаю, что нужно верить — это единственное спасение. Найди свою правду и верь в нее всем сердцем. Это будет честно.

Да, это верно, но куда девать сомнения? Советские люди не должны сомневаться, они должны знать и быть уверенными. А если она, Лиля, все же сомневается — значит, она уже не советский человек?

Слезы потекли из ее глаз. Рита сразу это заметила: охнула, села, притянула к себе. Уложила головой на свои колени. Погладила волосы.

— Родная моя, —  сказала тихо. — Не надо.

— Почему она это сделала? — спросила Лиля сквозь слезы. — Почему она решила, что имеет право говорить такую правду? Даже если она искренне в это верит, какое право она имела ломать жизнь человеку?

Она вспомнила Катино лицо на бюро. Острое, беспощадное лицо, злые губы которые шевелились, произнося все эти ужасные жестокие слова. А ведь Катя — женщина, будущая мать. Как она могла говорить такие вещи живому человеку?

Вику теперь арестуют, это ясно. Лиля больше не питала никаких иллюзий, она хорошо поняла: в этом новом времени тот, кто идет не в ногу с партией, партии не нужен. Исключение из комсомола — это практически арест. Вот чего добилась Катя своей правдой.

— Ты ставишь жизнь одного человека выше, чем жизнь всего советского народа, —  услышала она Ритино. — И ты не права. Общество имеет право защищаться, освобождать свои ряды от социально чуждых.

— Да? — Лиля оттолкнулась ладонями и села на кровати, изумленно глядя на Риту. — А как же мораль? Социалистическое общество не предполагает следования элементарным нормам морали?

— Социалистическое общество предполагает следование партийной морали. Милая, в нашей стране победила диктатура пролетариата, и ты хорошо это знаешь. А диктатура — это всегда насилие победившей стороны над проигравшей. И те, кто не с нами, — те против нас, разве это не ясно?

— Ясно, —  согласилась Лиля. — Но я спрашиваю про другое. Общественное выше личного — это мне хорошо понятно, и я с этим согласна. Но общество ведь состоит из людей! А для людей основами нравственности всегда было одно и то же — быть честным, не предавать, не воровать, помогать слабым. Это уже отменено?

— Почему отменено? — растерялась Рита. — Нет, но…

— Но не по отношению к врагам партии? А кто сказал, что Вика — враг? До того, как Катя выступила со своим сообщением, никто ее врагом не мыслил. Но она все равно вышла и сказала все эти ужасные вещи. Где же в этом мораль? Где нравственность? Какое общество мы можем построить без этого? Ответь мне, Маргоша, какое?

У нее началась истерика. Она понимала, что говорит громко, что может разбудить тетку, спавшую на соседней кровати, что на место привычной сдержанности пришло желание высказать как можно больше. Слишком долго она ускользала, оберегаемая Ритой, от всех этих вопросов, и вот настал момент, когда вопросы настигли ее и заставили рыдать.

— Что, если тебя завтра вызовут в НКВД? — спросила Лиля, ошарашенная пришедшей в голову мыслью. Рита с ужасом смотрела на нее. — Вызовут и спросят: а расскажите-ка нам, товарищ Рагонян, о вашей подруге. Она вот на бюро защищала арестованную. И вообще до нас слухи дошли, что она с сомнением относится к способам борьбы советской власти. Что ты скажешь? А, Маргоша? Что?

Рита резко втянула в себя воздух и рывком приблизилась к Лиле. Ее лицо в темноте стало совсем белым.

— Я скажу, что это ложь, —  сквозь зубы прошептала она. — Поняла? Скажу, что тебя оговорили, и что ты — верная дочь партии и Советского Союза.

— А если они не поверят?

— А если они не поверят… —  Рита сжала губы в полоску и качнула головой. — Я буду защищать тебя до конца. Буду драться, буду бороться, пойду на все, чтобы спасти тебя.

Лиля замолчала. Ее испугал Ритин порыв, но вместе с этим какая-то струна в ее груди дрогнула и зазвенела снова.

— Маргоша, —  сказала она тихо. — Но получается тогда, что человек все же важнее. Каждый отдельный человек. Правда?

Рита наклонила голову. Она была на грани того, чтобы разрыдаться и из последних сил держала себя в руках. Воздух вырывался из ее губ встревоженными толчками, руки, которыми она вцепилась в одеяло, дрожали мелкой дрожью.

— Ты — это ты, — сказала она наконец, и Лиля вздрогнула от горечи ее слов. — И ты — важнее.

Она повернулась и легла спиной к Лиле. И Лиля поняла — не стала больше ничего спрашивать, накрыла одеялом и тихонько прилегла рядом.

Вика, наверное, сейчас тоже не спит. Она почти ничего не говорила, пока сидела у Лили дома: коротко отвечала на вопросы, ковыряла вилкой один-единственный вареник, и, похоже, прилагала тонну усилий, чтобы не расплакаться.

Что с ней теперь будет? Неужели Лиля завтра придет в больницу и узнает, что Вику арестовали? И что тогда делать ей? Впрочем, с этим ясно: она не отступится. Пойдет на Лубянку, добьется приема у… у кого? У прокурора? У какого-нибудь главного особиста? Что ж, например, так. Добьется, и скажет, что это — нечестно, что нельзя арестовывать человека только за то, что арестован ее муж. Это неправильно, это противоречит всем нормам человеческой морали!

— Лилька, — услышала она тихий шепот. — Не вздумай. Не смей никуда ходить. Ты сделаешь только хуже.

Она не стала отвечать, притворилась спящей, даже изобразила легкое похрапывание. Судя по тяжелому вздоху Риты, она не поверила ни на секунду, но настаивать не стала.

Нужно завтра найти Никиту, вот что. Никиту и другого парня, Славу Шустова. Они тоже пытались защитить Вику на собрании и, возможно, согласятся помочь. Все вместе они соберут для Вики характеристику в больнице, с которой можно будет идти на Лубянку. Или придумают что-то еще.

На следующий день Лиля встала вместе с Ритой в шесть. Они наскоро позавтракали и разбежались по своим делам: Лиля в больницу, Рита — на завод. Прежде чем попрощаться, она долго стояла, держа в ладонях Лилины пальцы, и силилась что-то сказать, но так и не сказала: мотнула головой, растрепав непокорные волосы, и ушла, напряженная и сердитая.

Славу Лиля нашла на том самом балкончике, где вчера (неужели только вчера?) разговаривала с Ириной Павловной. Он стоял, опершись локтями на ограждение, и курил папироску, сжимая бумажный фильтр зубами. Лиля поздоровалась и встала рядом, так, чтобы дым не попадал в лицо.

— Вику забрали этой ночью, — сказал Слава, не глядя на Лилю. — Так что все было зря.

Несмотря на то, что Лиля подозревала, что так и будет, ее будто ведром холодной воды окатили. Почему так быстро? Почему так сразу?

— Нужно что-то делать, Слав, — сказала она, внутренне сжавшись. — Это же нечестно.

— Нечестно. Только что мы можем? Оттуда… Оттуда мало кто возвращается.

— Нельзя же просто сидеть на месте! — возмущенно выпалила Лиля. — Нужно собрать для Вики хорошую характеристику, пойти с ней на Лубянку, нужно что-то делать!

Слава выбросил папиросу, проводил ее взглядом и посмотрел на Лилю. Нахмурился, выдавил улыбку.

— Знаешь, что мне сказала вчера Катя? Сказала, что на следующем собрании будет рассмотрен мой вопрос. И твой тоже.

— К… Как?

— Так. Будут обсуждать комсомольцев Шустова и Левину за примиренчество по отношению к врагам рабочего класса.

У Лили в голове как будто что-то взорвалось. Несправедливость, обрушившаяся на нее, была такой острой, такой жуткой, что все тело кипело и негодовало, и требовало действовать.

— Идем! — скомандовала она, хватая Славу за руку и выволакивая его за собой в коридор. — Идем!

Не слушая возражений, она дотащила его до ступенек, заставила спуститься на первый этаж, и втолкнула в сестринскую. Катя была не одна: она разговаривала о чем-то с тетей Полей, которая, увидев растрепанную Лилю, немедленно принялась уходить.

— Примиренчество, да? — выкрикнула Лиля, наступая на пораженную их эффектным появлением Катю. — Значит, будете судить за примиренчество?

Катя молчала, раскрыв рот от изумления. Слава, которого Лиля по-прежнему держала за руку, пытался что-то сказать, но она не слушала.

— Ты понимаешь, что ты вчера сделала? Знаешь, что Вику арестовали ночью? Знаешь, что из-за тебя она теперь в тюрьме? Скажи, как это уживается в твоей голове вместе с комсомольской моралью, а, Кать? Отвечай мне!

— Лилька, не надо…

— Что не надо? — она гневно посмотрела на Славу. — Все так думают, но боятся говорить! А я не боюсь. Потому что есть вещи, которые выше страха за собственную шкуру. И разве не этому учит нас партия? Быть смелыми и сильными! И бороться за своего товарища!

Катя наконец опомнилась и обрела дар речи:

— Враг народа нам не товарищ!

— Да с чего ты взяла, что она враг народа? — выкрикнула Лиля, наступая на нее. — С чего ты это решила? Пол-Москвы живут с мужьями без росписи, и не становятся от этого никакими врагами. Товарищ Сталин сам сказал: сын за отца не отвечает. А жена за мужа, получается, отвечает, да? С каких таких пор?

На Катином лице разлилась нездоровая бледность. Она пятилась от Лилиного натиска, но продолжала сопротивляться:

— Органам виднее. Раз арестовали — значит, было за что.

— Да? — Лиля прищурилась, не обращая внимания на то, что Слава уже минуту дергает ее за руку. — Значит, если завтра арестуют тебя, то мы должны будем немедленно поверить в то, что ты — враг народа?

— Меня? Почему меня? — не поняла Катя.

— А Вику почему? — Лиля не выдержала и сорвалась на крик. — А Шаповалова почему? А Прокофьенко? Их — почему?

Слава с силой дернул ее за руку, оттаскивая от Кати.

— Лилька, прекрати, — попросил он. — Прокофьенко-то не арестовали.

— Его перевели в другую больницу и завели партийное дело. Значит, арестуют, к гадалке не ходи.

Катя молча смотрела на нее: вся белая, только глаза коричневым на бледном лице выделяются.

— Поняла, что ты сделала? — крикнула Лиля ей в лицо, сопротивляясь пытающемуся увести ее Славе. — Ты сломала человеку жизнь! Наверное, очень собой гордилась, когда трясла этими грязными портянками перед собранием, да? А теперь Вика в тюрьме, и это из-за тебя.

Слава все же вытолкнул ее в коридор и захлопнул дверь. Он тяжело дышал, и Лиля тоже никак не могла справиться с дыханием.

— Ну, и сила в тебе, — протянул он, отдышавшись. — Маленькая такая, а сильная.

— Это потому что ненавижу несправедливость, — громко сказала Лиля, снова хватая его за руку. — Идем, найдем Никиту. Надо придумать, что сделать, чтобы помочь Вике.

0

6

========== Глава 6 ==========

Прошло всего несколько дней с момента, когда Андрей, Вика и Анька обнаружили в коробке письмо от замполита эскадрильи, в которой служила Маргарита, и за эти дни события развивались стремительно и неудержимо.

Первый же поход в архив, а затем в Совет Ветеранов дал потрясающие результаты: выяснилось, что Васюков Лев Константинович до сих пор жив, и прописан в городе Ленинграде, на самом что ни на есть центральном Невском проспекте.

Общим решением было: ехать. Билеты взяли на дневной сидячий поезд, и обошлись они в сущие копейки (студенческая скидка, по счастью, действовала и осенью). Побросали в рюкзаки вещи, приехали на Ленинградский вокзал и, воодушевленные, запрыгнули в поезд.

Вот только с Вадиком, Анькиным мужем, все прошло не так гладко, как хотелось бы. Едва услышав, что жена собирается в Ленинград искать какого-то старого замполита, он нахмурил брови и, недолго думая, устроил скандал. Открыв рот, сидящая на кухне Вика слушала о крушении каких-то светлых и теплых надежд, о предательстве, о руке друга и еще какой-то ахинее, которую никак невозможно было связать со всего лишь двухдневной поездкой в город на Неве.

А вот Анька восприняла скандал серьезно. Она извинялась, плакала, била себя ладонью в грудь и клялась, что это последний раз. Вика не понимала: зачем? Но, помня решение, принятое еще в день их свадьбы, сидела молча и не вмешивалась.

Наконец Вадик остыл, махнул рукой, и скрылся в комнате, захлопнув за собой дверь. Вика и Анька облегченно вздохнули.

Едва забравшись в поезд, Андрей демонстративно достал сигареты и вышел в тамбур.

— Он курит? — Анька тряхнула рыжими волосами, провожая взглядом его спину. — Вот уж никогда бы не подумала.

Вика засмеялась, не отрывая взгляда от пейзажа, мелькающего за окном.

— Не обращай внимание. Это он так мужика из себя изображает, считает почему-то, что курение придает мужественности.

Ей не хотелось разговаривать. Даже с Анькой — вот диво-то дивное! Хотелось смотреть в окно, слушать перестук колес и гомон пассажиров, и вслушиваться в собственное ощущение времени: где там Ленинград? Скоро уже? Нет ли?

Вика ехала в поезде всего лишь второй раз в своей жизни. Первый раз был другим: деду в Совете Ветеранов дали путевки в санаторий на берегу моря, и они ехали больше суток, в лежачем вагоне, и Вика все отказывалась спать: ждала, когда же в окне появится широкая гладь огромного и синего моря.

— Вик, — Анька тронула ее за руку, и Вика вздрогнула, поворачиваясь. — Поговори со мной, а? Не уходи в себя, не сейчас, ладно?

Разве можно отказать, когда она смотрит вот так своими широко распахнутыми зелеными глазищами? И улыбается чуть смущенно, и моргает, и губу нижнюю выпятила абсолютно по-девчачьи.

— Как считаешь, знает Васюков что-нибудь о Маргарите или нет?

Вика пожала плечами.

— Что-то он наверняка помнит, раз они служили вместе и именно ему она поручила отправить письмо, если с ней что-то случится. Ань, ты только на многое не рассчитывай, ладно? Чтобы не расстраиваться, если ничего толком узнать не удастся.

Сказала и тут же поняла по Анькиному лицу: расстроится, ох, еще как расстроится, потому что, как бы она ни отмалчивалась, дураку ясно: она надеется, что Маргарита и есть ее бабушка, и надеется хоть что-то о ней узнать.

— Ты любила свою бабушку? — спросила Вика, обнимая Аньку за плечи. — Ту, которая тебя воспитала. Любила?

— Конечно. Но ты же понимаешь, что одно дело любить, и совсем другое знать, что… Что…

Она не успела договорить: по проходу к ним стремительно приближался Андрей. Вика едва удержала смех, рассматривая его нелепый наряд: модные джинсы-варенки, джинсовую куртку, и… фетровую шляпу, будто из шестидесятых годов.

— Андрюха, ты бы хоть в поезде снял свой головной убор, — посоветовала она, когда он с достоинством уселся рядом. — Выглядишь как сельский дурачок, честное слово.

Андрей наморщил лоб и ничего не ответил, но шляпу все же снял и положил на колени, заботливо расправив поля.

— Почему она писала своей подруге больше, чем прабабушке? — вдруг спросил он. — Как может чужой человек быть ближе, чем родственник? Никак не могу понять.

Вика с Анькой переглянулись.

— Мы же не знаем, как складывались их отношения, верно?

Андрей нетерпеливо мотнул головой.

— Мама вчера рассказала, что прабабушка ее маму всю жизнь называла кукушкой. Не могла ей простить, что она на фронт от грудного ребенка уехала.

— Мой дед ничем не лучше, — сказала Анька. — Привез, получается, маму, отдал бабке, и с концами. Как можно было так поступить? Я не понимаю, правда.

Вика примиряющим жестом положила ладони на их колени.

— Не нужно так огульно обвинять тех, о чьей жизни вы понятия не имеете, — сказала она тихо. — Была война, страшная война, и мы не знаем, что там произошло на самом деле. Каким вернулся твой дед с войны, и какой сделала война твою бабушку. Мне кажется, что в те времена все вообще было как-то по-другому, и на первое место выходили не родственные чувства, а совсем другие.

***

— Нужно что-то решать.

Да, безусловно пора. Рита подобрала камешек и бросила в центр пруда. Гладь воды разбежалась вокруг кольцами и снова утихла. Так дальше невозможно, невыносимо. Продолжать лгать себе? Нет. Она делала это слишком долго, слишком большую передышку позволила себе. Коммунист не имеет права стоять на месте, нужно двигаться дальше и волей отсечь лишнее.

Она вздохнула и задрала голову, глядя в небо. Раньше была надежда, что все решится само собой, теперь и этой надежды нет. Лилька слишком слабая для того, чтобы предпринять какие-то шаги, и значит, шаг придется делать именно ей, Рите.

Кончено. Кончено с заводом, с девчонками из цеха, с собраниями актива, с митингами и демонстрациями, в которых в последнее время стало куда больше гнева, чем смысла. Кончено с утренними прогулками после Лилиного дежурства, с разговорами обо всем на свете, с ночевками друг у друга. Кончено с безусловным сдерживанием, от которого Ритины внутренности сворачиваются в клубок и потом болят надрывно. Кончено.

Она не хочет больше неопределенности, и если цель не приходит сама — значит, нужно сделать нечто, после чего у нее не будет иного выхода, кроме как появиться на горизонте. А там уже Рита сделает все для того, чтобы ухватить ее и следовать ей до конца жизни.

Ей давно хочется простоты и ясности. В юности это было — они строили социализм, они были чистыми и смелыми, не боясь рвались к новым рубежам во имя великой цели. Как вышло, что великая цель сначала стала обычной, а потом не стало никакой? Может, права Лиля, говоря, что ничто не сравнится по ценности с жизнью человека? Не общества, но человека — каждого отдельного.

Еще один камешек лег между пальцами и улетел в пруд. Рита посмотрела, как он падает в воду, как скрывается под ней — будто не было никогда. Вот так и люди: был человек, а потом исчез, и ничего от него не осталось. А вода-то снова гладкая, только рябь по ней бежит от легкого ветра.

Разве для такой жизни она родилась? Неужели она не способна на большее? Если и правда человеческая жизнь — самое важное, то нужно идти туда, где она сможет с полным правом вставать на защиту этой жизни. Может быть, в этом и будет новая, правильная цель?

Вот только как уехать? Как же уехать, какими словами объяснить все это Лиле? Ведь большую часть она даже произнести вслух не сможет, а оставшаяся будет звучать казенно и глупо. Но и остаться — не выход. Рано или поздно натянутая жила порвется, и тогда Рита не сможет больше сдержать себя, и кто знает, что может произойти?

Уехать — и потерять Лилю частично. Остаться — и потерять ее целиком.

Рита встала на ноги и с сожалением посмотрела на пруд. Решение было принято, и думать, что есть сомнения — это просто продолжать врать себе, только и всего.

Когда она пришла домой, у Агаши уже был накрыт стол.

— Садись, поешь, — велела она, как в детстве хватая Риту за воротник блузки. — Носитесь-носитесь весь день, поесть некогда.

— А папа где?

— На работе папа, где ж ему быть. Как вчера ушел — так и не приходил еще. К тебе тут юноша заходил, просил передать, что вечером опять придет.

Рита вымыла руки и села за стол. Вяло повозила ложкой в тарелке с супом.

Юра заходил. Будет, наверное, опять замуж звать — может, какие-то еще резоны придумал. Не понимает, глупый, что Рите его резоны — как горох об стену. Не поедет она с ним, ни к чему портить жизнь и себе, и другому человеку.

— Ешь давай! — напомнила Агаша, усаживаясь рядом. — Смотреть на тебя тошно, одни кожа да кости остались.

Рита послушно принялась есть суп. По Агашиным меркам она и впрямь была худовата — Агаша уважала больших девушек, пышногрудных, с широкими бедрами. Рита со своим спортивным телом в ее понятия о красоте никогда не вписывалась.

Когда суп был съеден, Агаша принесла с кухни второе и, поставив его перед Ритой, подмигнула.

— Подружка твоя звонила.

Рита вскинулась, рванулась. Лиля?

— Сиди, сиди! — замахала руками Агаша. — Сначала съешь все, потом скажу, что передала. И не раньше!

Пришлось подчиниться, Агашу было не переспорить. Рита запихивала в себя макароны, глотала почти не жуя. Котлету одолела в несколько укусов и наконец отодвинула от себя тарелку.

— Ну?

— В общем, отзвонилась она сразу как ты ушла, — таинственно начала Агаша, нагнувшись к Рите. — Велела передать, чтобы ты ее ждала у Парка Горького. Она, мол, дежурство завершит свое и придет.

Рита выскочила из-за стола, на ходу поцеловала Агашу в пухлую щеку, и метнулась в комнату. Лихорадочно переоделась, сменив синюю юбку на белую — в цветочек, а строгую блузку на серую кофточку. Глянула в трюмо, пригладила волосы. И, схватив сумку, выскочила обратно в коридор.

— Куда? — закричала ей вслед Агаша. — Куда, оглашенная? А юноше-то твоему что сказать?

— Скажи, что замуж я за него не пойду, и пусть больше не ходит! — крикнула Рита, выскакивая в подъезд. Захлопнула дверь, сбежала вниз три пролета и выскочила на улицу.

Хорошо, что отца не оказалось дома. В последнее время они совсем не разговаривали: после последней ссоры, когда он в очередной раз велел ей перестать общаться с Лилей, а она отказала, отношения окончательно разладились и стали натянутыми и какими-то… соседскими. Конечно, ее мог бы поддержать Коля, но он еще месяц назад уехал в командировку в Хабаровск, и о происходящих дома событиях ничего не знал.

А событий, тем не менее, было предостаточно.

Отца повысили в звании и назначили начальником одного из отделений главного управления государственной безопасности НКВД. Рита выслушала эту новость с накрепко закрытым ртом, боясь, что если разожмет губы, то скажет так много, что будет ее уже не остановить, и тогда все рухнет окончательно.

В голове не укладывалось: отец — один из тех, кого так ненавидит Лилька. Кого так боятся москвичи. Один из тех, кто должен вершить правосудие, но вершит ли он его на самом деле? Рита боялась спрашивать, да если бы и спросила — едва ли он ответил бы. Скорее всего, посмотрел бы строго и сказал что-нибудь о том, что каждый должен заниматься своим делом, и делать его хорошо.

Пусть так, пускай! Но ведь в череде продолжающихся арестов на заводе, в институте, даже в подъезде, невозможно больше закрывать глаза, невозможно притворяться, что все в порядке, просто невозможно!

— Товарищ, за проезд передайте.

Кто-то похлопал ее по плечу, и Рита с удивлением обнаружила себя на задней площадке «букашки», да еще и остановку свою проехала, тетеха. Выскочила, едва успев протиснуться в закрывающиеся двери, и побежала к парку, то и дело поглядывая на циферблат наручных часов.

Лилю она увидела издалека: в белой тенниске и шапочке-беретке она ярким пятном светлела на фоне зеленых деревьев и окрашенных свежей краской стен парка. Рита подбежала к ней, нисколько не запыхавшаяся (вот они, нормы ГТО как пригодились!), и обняла за шею, и поцеловала в белокожую щеку.

— Я думала, ты не придешь, — сказала Лиля, улыбаясь. — Подумала: может, Агаша не передала тебе.

— Передала, — объяснила Рита. — Я в троллейбусе замечталась и проехала остановку, пришлось бегом бежать. Прогуляемся?

Они вошли в парк, дошли до Пушкинской набережной, которую совсем недавно реконструировали, покрыв гранитом, и медленно двинулись вдоль Москва-реки, улыбаясь позднему летнему солнцу и редким прохожим.

— Тетка в колхоз уехала, — сказала Лиля, когда они почти дошли до Нескучного сада. — Картошку собирать будет, им за это по полмешка обещали каждому. Пойдешь ночевать ко мне сегодня?

Рита внимательно посмотрела на нее. Нет, кажется, показалось, и никакого двойного смысла в этих словах не было. Лилька спокойная как обычно: идет рядом, под руку держит, спотыкается на каждом камешке (как была неуклюжей, так и осталась!)

— Пойду, — сказала она, подумав. — Лилька, мне нужно сказать тебе что-то важное.

— Очень важное? — Лиля остановилась у огромной вазы с мозаикой, и посмотрела на Риту.

— Очень.

Она смотрела в ожидании, а у Риты вдруг пропал дар речи. Она почему-то не могла пошевелить ни губами, ни языком, как будто заморозилось все во рту, стало холодным и каменным.

Как сказать ей, что отец теперь — один из тех палачей, которых она так ненавидит?

Как сказать ей, что уже через несколько дней мы расстанемся навсегда?

— Маргоша, — тихо произнесла Лиля, так и не дождавшись. — Ты же знаешь, что можешь сказать мне все, что угодно, верно? Абсолютно все.

Рита едва не рассмеялась нервным смехом. Ах, дорогая моя, если бы это было так… Но если сказать тебе то, что уже не первый год тяжелым камнем висит в моем сердце, ты отречешься от меня раз и навсегда, и будешь в этом абсолютно права.

— Отцу дали очередное звание, — выпалила она, разозлившись на собственную нерешительность. — Теперь он начальник отделения в НКВД.

Долгую и тяжелую минуту Лиля смотрела на нее, не отводя взгляда. Черты ее лица на глазах становились острее, как будто затачивались.

— Какого отделения? — тихо спросила она, когда минута прошла и молчать стало уже невозможно.

— Того самого, — в сердцах бросила Рита и с усилием заставила себя не отводить взгляд.

Она смотрела прямо в Лилины глаза: в любимые, голубые, похожие на лесное озеро, глаза. Смотрела открыто и прямо, словно говоря этим: вот она я, и у меня такой отец, и я ничего не могу с этим поделать. Сможешь ли ты принять это? Или я не нужна тебе… такая?

— Маргоша, — выдохнула Лиля, и Рита от удивления открыла рот. — Бедная моя, как же тебе теперь с этим справиться, а?

Она обняла ее за шею и прижалась всем телом, запуская пальцы в волосы на затылке и расчесывая их там мягкими движениями. И Рита, уткнувшись носом в ее плечо, едва сдерживала слезы, понимая, что ничего не изменилось, и даже сейчас, даже после такой новости Лилька — всегда! — думала в первую очередь о ней, о Рите. О том, каково ей с этой новостью, о том, каково ей с таким отцом.

— Я тебя люблю, — одними губами прошептала она, смаргивая все-таки собравшиеся в уголках глаз капли.

Знала, что Лиля не услышит, да ей и не нужно было, чтобы она слышала. Но то, что она испытала в эту секунду, было таким светлым и таким чистым, что она просто не могла не попытаться сказать, хотя бы самой только себе.

Я люблю тебя.

Я просто тебя люблю.

***

Ребята шли по лесной тропинке, изредка сверяясь с картой и разделившись на группы: мальчики впереди, девочки — Танька, Машка и Анжела — позади.

В воздухе пахло летом и смолянистыми каплями, и рюкзак за спиной не слишком натирал плечи, и в голове играла какая-то бравурная мелодия, что-то похожее на марш давно прошедших военных лет.

— Что, если сто двадцать девятая тоже шла этой дорогой, — фантазировала Танька, стегая отломанным прутиком высокую траву. — Представляете? Ведь мы движемся по тем местам, где летом-осенью сорок первого были страшные бои.

— Если и шли, то явно не так, как мы идем, — осаживала ее прагматичная Анжела. — Представляешь, что это такое — выходить из окружения? Когда опасность может поджидать за любым деревом, за любым холмом. Помните у Симонова в «Живых и мертвых»? Какая мысль основная у генерала в окружении?

— Лучше бы меня мама на свет не рожала, — Машка успела ответить первой. — Я тоже хорошо эти слова запомнила. Как думаете, девочки, долго еще до Кардымово?

Танька посмотрела на часы, а затем на карту. По ее прикидкам выходило, что недолго, но без привычного навигатора в телефоне, автоматически считающего оставшийся маршрут, говорить точно она не решалась.

— Там есть историко-краеведческий музей, — продолжила Машка, так и не дождавшись ответа. — В Смоленске с музеем нам не повезло, может, повезет там?

Она как в воду глядела: стоило им побросать рюкзаки у входа в музей, оставив сторожем недовольного Толика, и войти внутрь, как навстречу им вышла пожилая женщина, похожая одновременно на Бабу-ягу и Кащея бессмертного: худая, высокая, со странно взлохмаченными седыми волосами на голове.

— Музей закрыт, — безапелляционно сказала она, преграждая им путь. — Завтра, завтра приходите!

Танька почувствовала, как Машка дергает ее за руку, вынуждая отойти в сторону.

— Простите, — улыбнулась она самой красивой из своих улыбок. — Мы ищем кого-нибудь, кто мог бы нам рассказать о событиях лета сорок первого года в Кардымово. Мы знаем, что здесь стояла сто двадцать девятая стрелковая дивизия, и…

Она запнулась, и Танька удивленно посмотрела вначале на нее, а потом на бабку. Странное дело: морщинистое лицо как будто разгладилось на глазах, сделавшись на добрый десяток лет моложе.

— Заходите, — уже совсем другим тоном пригласила бабка. — Только в музей все равно не пущу, у меня в сторожке поговорим, если уж вам так приспичило.

Это «приспичило» было как будто приветом из далеких сороковых, или даже тридцатых, и Танька с Машкой поспешили за ней, отправив Анжелу и Макса за Толиком и вещами.

В сторожке они все едва поместились: бабка устроилась на шаткой табуретке, девочки уселись на старенький диван с продранной обивкой, а ребятам пришлось вытащить из рюкзаков спальники и бросить их на пол: сидячих мест в маленьком домике больше не было.

— Как вас зовут? — спросила Маша, видя, что бабка не торопится начать говорить. — Я Маша, это Таня, Анжела, Толик и Макс. Мы историки из Москвы, ищем следы одного человека, врача из сто двадцать девятой.

— Надежда Игоревна, — представилась наконец бабка. — Можете меня бабой Надей звать, года уж не те, чтоб Игоревной зваться.

Она помолчала еще немного и вдруг улыбнулась.

— Моя мама была медсестрой в медсанбате сто двадцать девятой стрелковой дивизии. Мария Евгеньевна Кошенко, так ее звали.

Танька почувствовала, как волна напряжения пробежала от нее к сидящей рядом Машке, а через нее — в Анжелку. Неужели нашли? Господи, неужели нашли?!

— Она… жива?

Баба Надя покачала головой.

— Умерла в девяносто втором еще, болела долго: чужие болячки после войны вылечивать могла, а свои как-то не сложилось вылечить. Спрашивайте, что вас интересует, мама много про войну рассказывала, что вспомню — расскажу.

Они заговорили одновременно: Танька, Машка и Макс. Переглянулись, даже улыбки не выдавив, и по молчаливому согласию уступили пальму первенства Таньке. В конце концов, это она нашла письма, она организовала поездку, ей и карты в руки.

— Левина, — сказала она, волнуясь. — Военврач Левина. Ваша мама… что-то о ней рассказывала?

Вместо ответа баба Надя вдруг поднялась с табуретки, подошла к стоящему в углу старому шкафу и, открыв скрипучую дверцу, надолго зарылась в нем, перебирая что-то и бормоча себе под нос. Ребята сидели тихо, боясь сказать даже слово, и чувствуя, что происходит что-то важное, что-то исключительно важное, что может повернуть их поиски по совсем другому пути, а, может, и остановить их вовсе.

Наконец баба Надя вернулась, держа в руках огромный старый альбом в потертой от времени кожаной обложке. Села на табуретку, открыла альбом и принялась бережно листать страницы, усыпанные старыми черно-белыми фотографиями. Ребята, не сговариваясь, обступили ее со всех сторон и стояли, нависая и сдерживая тяжелое дыхание.

— Вот, — сказала она наконец, дойдя до большого группового снимка, сделанного, похоже, где-то в лесу. — Это мама моя, а это ваша пропажа — военврач Лиля Левина.

Танька едва сумела удержать вскрик. Лиля Левина. Л. Л. Они нашли. Они все-таки ее нашли!

С фотографии на них смотрели суровые и усталые лица врачей и медсестер. Их было много: два ряда, один выше другого. Наверное, на скамейку встали, или на естественное возвышение вроде холма или взгорка. Лиля Левина оказалась совсем молодой девочкой: наверное, их лет, или даже младше. Невысокого роста, светловолосая и, кажется, светлоглазая, она стояла рядом с товарищами, пристально глядя в объектив, и, казалось, ее взгляд проникал сквозь время, сквозь пространство. Прямо сюда, в сторожку краеведческого музея села Кардымово.

— Что вы о ней знаете? — спросила Танька, волнуясь, и с трудом заставив себя оторвать взгляд от снимка. — Расскажите все!

Вежливая Машка добавила:

— Пожалуйста.

И баба Надя принялась рассказывать.

***

— Лилька, ты спишь?

Рита приподнялась на подушке и прищурила глаза, пытаясь в темноте разглядеть соседнюю кровать. Ей стыдно было будить Лилю, но выдержка почему-то решила закончиться именно сейчас — слишком уж долго она терпела.

Она увидела, как Лиля садится на кровати и поворачивается к ней лицом. Бретелька от ночнушки съехала вниз, волосы растрепаны — все-таки Рита ее разбудила.

— Что случилось? — шепотом спросила она.

Рита немедленно вылезла из кровати и села рядом с Лилей. Притянула ее к себе, обхватила обеими руками. Вдохнула, выдохнула. И рубанула:

— Я скоро уезжаю.

Лиля отпрянула, испуганная.

— Куда?

— В летное училище. Я буду летчицей, Лилька, я так решила!

Рита вглядывалась в Лилино лицо. Испугалась, дурочка. Все равно бы уехала — не в этом году, так в следующем. Моргает, слезы на глазах.

— Это из-за отца, да?

Как ответишь? И из-за отца тоже. Но больше — из-за того, что невозможно, невыносимо стало оставаться в Москве больше ни одного месяца. Ходить в институт, выполнять комсомольские поручения, вечерами заходить за Лилькой в ее больницу и идти домой, стараясь делать шаги поменьше, чтобы на подольше растянуть.

Надо кончать. Уехать — лучшее решение, тем более что физподготовку и экзамены она сдаст легко, все-таки инженер недоучившийся. Конечно, в райкоме шею намылили, но в конечном счете разрешили. Инженеры нужны стране, но летчики сейчас нужны еще больше.

— Как же так, Маргоша?

Лилька разрыдалась все-таки, не выдержала. Уткнулась в Ритину шею, ревет — слезами заливает.

— Я буду тебе писать, — шепнула Рита. — Каждый день, хочешь? И ты мне. А дадут отпуск — приеду. Лилька, пойми ты меня, пойми, глупая — не могу по-другому!

Отстранилась, смотрит.

— Маргош, это потому что там будет Юра? — спросила, глотая слезы.

Как в воду глядела! И поэтому тоже. Юра после окончания училища получил два кубаря в петлицы и распределился под Севастополь, взводом командовать. То-то он и зачастил за ней бегать с предложением своим дурацким: не за горами отъезд, хочет поскорее жениться, чтобы сразу с женой на место службы отправиться. Замуж Рита, конечно, за него не пойдет, но… Все же он — единственный, с кем она хотя бы целовалась. Серьезного не было ничего — так, сходили несколько раз на танцы, пару раз — на каток, но хоть что-то.

Она вытерла Лиле слезы, ущипнула за кончик носа.

— Я буду летать, Лилька, — сказала, улыбаясь через силу. — Представляешь? Летать высоко-высоко, защищать границы нашей Родины. А ты будешь лечить людей. И все у нас будет так, как мы мечтали.

— Но я не смогу без тебя, Маргоша. Я смелая и сильная, когда ты рядом. А когда тебя нет… Я просто не смогу.

Рита вздохнула, отодвигаясь. Сидеть рядом с Лилей было сейчас невыносимо трудно, какой-то тяжелый камень как будто давил на грудь и мешал дышать.

— Ты сможешь, — сказала она тихо. — Ты гораздо смелей, чем думаешь: вон как на Викину защиту встала, ничего не побоялась.

— Но из этого все равно ничего не вышло, — возразила Лиля, кажется, снова готовясь зарыдать. — Вика в тюрьме, Сашка в ссылке, а меня, кажется, со дня на день из института исключат за примиренчество. И как я тогда, Маргоша? Что я тогда буду делать?

Рита закрыла глаза, собираясь с духом. Нелегко было ей сейчас, очень трудно, но она знала, с самого начала знала: сказать придется. Она не сможет не сказать.

— Лилька, — начала она, и сбилась. Пришлось подышать полной грудью, пока не вернулась возможность говорить. — Тебя не исключат, обещаю. Перед отъездом я поговорю с отцом, и… Он сделает это для меня.

Она знала, что Лиле это не понравится. Но не ожидала, что та вскинется вся от возмущения, и всплеснет руками, и лицо ее станет суровым и каменным.

— Ты с ума сошла, — услышала Рита грозное. — Маргоша, умоляю тебя, пожалуйста, не делай этого! Я не хочу, чтобы ты просила за меня! Не хочу, чтобы благодаря твоему отцу меня оставили в покое! Я не хочу всего этого!

Каждое ее слово будто еще один тяжелый камень ложилось на Ритину грудь. Каждое ее слово заставляло губы сжиматься в узкую полосу, а ногти — впиваться в ладони. И настала секунда, когда Рита больше не смогла сдерживаться.

— Посмотри на меня, — задыхаясь от обуревавших ее чувств, приказала она, хватая Лилю за руки. — Посмотри на меня внимательно. И послушай.

Не так, ох, не так надо бы говорить! Не такие слова произносить, и не с той интонацией, но у Риты больше не было сил выбирать. Сил вообще больше ни на что не осталось.

— Я поговорю с отцом, и сделаю так, чтобы он защитил тебя, пока меня не будет. Я буду просить его до тех пор, пока он не даст мне слово. Я буду унижаться, я буду лгать, я буду угрожать, я сделаю все, что нужно для того, чтобы он согласился. Поняла? Все, что нужно.

Лиля смотрела на нее молча, и по щекам ее катились крупные капли слез.

— Ты слышишь меня, Лилька? — сквозь зубы зашипела Рита, еще крепче сжимая ее ладони своими. — Я не допущу, чтобы ты попала в эту мясорубку. Мне плевать, кто все это делает и зачем, мне плевать, делается ли это с ведома партии, хотя в последнее время мне все чаще кажется, что да. Но на все это мне наплевать. Я хочу знать, что ты в безопасности, и я сделаю все для того, чтобы так и было.

Она замолчала, чувствуя, как перестало хватать воздуха, как грудь и живот сжало тисками.

— Отпусти меня, — Лиля говорила так тихо, что ее едва можно было расслышать. — Ты делаешь мне больно, Маргоша.

И правда: оказывается, ее пальцы так крепко впились в Лилины ладони, что на них остались красные следы. Рита отдернула руки и отвернулась, не в силах больше ни секунды смотреть на нее.

— Презираешь меня, да? — глухо спросила она, и сама же ответила: — Я и сама презираю, не думай. Сколько раз я говорила, что общественное важнее личного, сколько раз с боем завоевывала свое право называться комсомолкой и советским человеком. И то, что я сейчас говорю, и то, что я собираюсь сделать, это…

— Я люблю тебя.

Ей показалось, что она ослышалась. Помотала головой, боясь посмотреть на Лилю, и втайне мечтая об этом. Отчаянное желание услышать эти слова наяву, похоже, было слишком сильным. Слишком яростным. Слишком…

— Я люблю тебя, Маргоша.

Она сидела, будто каменная, боясь пошевелить и пальцем. Неужели Лилька сказала это вслух? Неужели она это произнесла?

Милая хорошая девочка, скромная отличница, застенчивая и неуверенная в себе настолько, что даже странно, как еще в институт сумела поступить, и на работу устроиться. Неужели она это произнесла?

Эти три слова словно разрушили стену, годами выстраиваемую в душе, укрепленную, защищенную со всей мерой отчаяния. Эти три слова как будто взорвали все то, что так старательно и мучительно Рита объясняла себе холодными ночами. Эти три слова прозвучали, и стало понятно, что назад дороги нет, что дальше — только осенняя хмарь, и сожаление, и запах скошенной травы, поющий об одиночестве.

И, будто пытаясь защититься, спрятаться от тяжести этих слов, слов, которые никогда не должны были прозвучать, Рита сказала строго и с оттенками злости в ненавистных самой себе словах:

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, Лилька. Ты просто хочешь утешить меня, вот и все.

Она ждала, что Лиля, как это бывало не раз, замкнется, обидится, отвернется от нее и уляжется снова в кровать, уткнувшись носом в стенку, и больше не скажет ничего, и ни единого слова не удастся вытащить из нее до самого утра, а, может, и позже. Но вместо этого Лиля положила ладонь на ее щеку и надавила, заставляя повернуть голову.

Рита послушно повернула — может, от неожиданности, а, может, от того, какой нежной вдруг оказалась кожа этой ладони, от того, каким запахом — запахом накрахмаленной ночной рубашки и свежевымытых волос — повеяло вдруг от сидящей рядом Лили.

— Я тебя люблю, — услышала она мягкое и тихое. — Что бы ты ни сделала, какой бы путь ты ни выбрала, какие бы решения ни приняла, я люблю тебя и буду любить. И когда ты будешь подниматься в небо, помни: я буду думать о тебе каждую минуту своей жизни, и верить в тебя, всегда, что бы ни случилось, и что бы ты ни делала.

На мгновение Рите показалось, что она падает. Закружилась голова, тело стало мягким и будто чужим, а еще через мгновение она ощутила прикосновение губ на своей щеке — сухих и холодных, будто обветренных самим небом.

— Ложись спать, Маргоша, — сказала Лиля, отстранившись. — Завтра я приду к тебе и помогу собрать вещи.

Она уехала через неделю. Растерянная, сердитая на всех и вся, так и не нашедшая нужных слов, и отчаянно ненавидящая себя за это. Зашла попрощаться, но тетка сказала, что Лиля в институте. Пришлось торопливо писать записку на обрывке тетрадного листа. Пока писала, надеялась — может, Лиля придет еще, успеет. Но нет — так и пришлось оставить записку, да ленту, которой обычно собирала в хвост свои непокорные волосы: на память.

Курсантская жизнь оказалась проще, чем Рита себе ее представляла. Подъем в 6 утра, физзарядка, туалет, построение. Потом — строем на завтрак, а с него — на занятия. Чтобы тебя допустили до полетов, нужно было пройти множество тестов и сдать не один экзамен.

Ей хотелось поскорее в небо. Из их взвода она была самая сумасшедшая — побыстрее сдать тесты, побыстрее сесть за штурвал, побыстрее закончить училище и отправиться в Испанию, где — она хорошо знала — до сих пор полыхала война.

Жили в палатке, вчетвером. Она, да еще три девочки — вечно улыбающаяся Валя, у которой из-под губы торчал немного скошенный на сторону зуб, нудная Юлька — если начинала говорить, хотелось немедленно застрелиться. И Кира — комсорг, красные флаги в глазах и томик Ленина под подушкой.

Юлька и Кира вечно ссорились. Стоило одной что-то сказать, как другая тут же возражала — и пошло-поехало. Рита с Валей старались в такие моменты держаться от них подальше — еще драться начнут, разнимай их потом. Да и зачем выслушивать пустые споры, когда вокруг столько важных и интересных дел?

Рите было уже двадцать два года — самая старшая из девчонок. Вале — семнадцать, школьница, в училище ее взяли из аэроклуба: приехала весной комиссия, выбрала самых способных — и вперед, на казарменное положение.

Сдружились. Рита была скупа в рассказах, зато Валя с удовольствием описывала красочные картины своей школьной жизни — порой смешные, порой откровенно страшные.

— Мы жили очень бедно, — рассказывала она ночью, когда соседки по палатке засыпали, и утихал гул самолетов аэродрома. — Голод я испытывала почти всегда, мечтала о том, чтобы мне подарил кто-нибудь две буханки хлеба: вот бы я тогда на всю жизнь вперед наелась! А в школе как-то сказали, что детям из бедных семей положен бесплатный обед. В жизни не забуду: собрались мы в столовой, сидим, ложками постукиваем. И принесли нам огромную кастрюлю борща: зеленого, без мяса, но ты бы видела, как мы на него накинулись! Так из кастрюли и выхлебали, не дали в тарелки даже разлить. И смех, и грех.

Рита слушала и ругалась про себя последними словами. Вот он, народ, вот то, как жили и продолжают жить обычные люди, а не девочки с папой НКВДшником, у которого и квартира огромная, и на кухне у Агаши всегда можно что-то перехватить. А они-то с Колей еще в детстве носами крутили: то не хочу, это не буду.

Валя ей нравилась: простая, забавная, очень добрая и немножко наивная. С Кирой было куда сложнее: очень скоро Рита поняла, что смотрит на нее, будто в зеркало, и поражается — неужели и сама такой же была? Неужели и сама так же слепо верила в то, что пишет газета «Правда» и о чем говорит замполит? Помилуйте, да было ли такое?

Не обошлось и без стычек. Как-то за обедом Кира вдруг решила провести агитацию: принялась рассказывать о воздушной войне на реке Халхин Гол, в которой наши летчики показали себя асами, и разбили японскую авиацию в пух и прах. И, мол, с немцами так же будет: пусть только попробуют на нас напасть, встретим во всеоружии, воевать будем на их территории, разгромим, уничтожим, победим…

Рита старательно пыталась не слушать: ела кашу, сосредоточенно работая ложкой, щипала сама себя за бедро сквозь бриджи учлета, вспоминала старую французскую считалку, которой ее учили в детстве, но в конце концов не выдержала и ответила:

— Недооценивать противника — значит фактически проиграть еще не начавшуюся войну.

За столом воцарилась тишина. Все смотрели на нее, открыв рты от изумления, на Валином лице отобразился ужас, на Кирином отчего-то — торжество.

— Что ты хочешь этим сказать? — тихо и въедливо спросила она. — Что военный потенциал Германии сильнее, чем военный потенциал Советского Союза?

— Я хочу сказать только то, что сказала, — отрезала Рита. — И хватит трепаться. Забыла, что мы дружим с германским народом? Хочешь отправиться к особисту на беседу как распускающая слухи о войне?

Кира только моргнула, но ответить ей было нечего. Рита усмехнулась и снова взялась за ложку. Но история на этом не закончилась: вечером их обеих вызвали к начальнику училища, но за его столом сидел вовсе не добрый и усатый Михаил Константинович, которого они все уже успели полюбить, а молодой парень в фуражке василькового цвета и гимнастерке с двумя шпалами в петлицах.

— Товарищ лейтенант, учлет Рагонян.

— Учлет Смолякова.

Обе стояли по стойке «смирно», а старший лейтенант смотрел на них добрыми глазами, и отчего-то вовсе не торопился начинать разговор.

«Ну давай же, — думала Рита со злостью. — Давай, расскажи мне, что мой проступок мог свести на нет все, чего я добилась. Скажи, что выгонишь меня из училища. Давай, чего ты ждешь?»

Но лейтенант вдруг заговорил о другом.

— Скажите-ка мне, Рагонян и Смолякова, что есть самое главное в бойце Красной армии?

Рита с Кирой переглянулись недоумевающе.

— Любовь к Родине? — неуверенно ответила вторая.

— Верность Родине, — уточнила первая.

Лейтенант покачал головой.

— Нет, девушки, любовь и верность Родине — это главное качество любого советского человека. А для бойца Красной армии главное — это умение в любой момент подставить плечо своему товарищу.

Рита вдруг поняла, что краснеет. Щеки залило жаром, и уши, кажется, начали гореть под пилоткой.

— Товарищ лейтенант… — начала было она, но он прервал ее нетерпеливым жестом.

— Не суть важно, кто из вас что думает о политической ситуации в Советском Союзе и мире. Не суть важно, какие у вас характеры и из каких семей вы вышли. Важно иное. Скажите мне, товарищ Рагонян, если завтра на боевом вылете у товарища Смоляковой откажет двигатель самолета, и ей придется выпрыгивать с парашютом в зону, занятую противником, каковы будут ваши действия?

Рита нахмурилась, судорожно вспоминая лекции и строки из устава, но лейтенант и здесь остановил ее:

— Не нужно долдонить по учебнику, товарищ Рагонян. Скажите то, что на самом деле думаете.

— Буду прикрывать Смолякову с воздуха, пока это возможно, и если понадобится, посажу самолет, и заберу ее в кабину.

Впервые за весь разговор лейтенант улыбнулся.

— Ответ неверный, товарищ Рагонян. Верным ответом было бы, что в этой ситуации вы будете действовать исходя из приказа старшего по званию, а я сильно сомневаюсь, что старший по званию отдаст приказ спасать Смолякову ценой вашей жизни и ценой потерянной материальной части, то есть самолета.

Рита и Кира снова переглянулись. К чему он клонит, этот странный парень с таким высоким званием, явно не подходящим ему по возрасту? Зачем вообще весь этот разговор?

— Но есть нюанс, — продолжил лейтенант, подняв вверх палец, будто призывая их слушать внимательно. — Подумайте, как тяжело вам будет последовать приказу старшего по званию и не сажать самолет ради спасения Смоляковой. И подумайте, о чем будут ваши мысли в момент, когда вокруг будет идти бой, а Смолякова на парашюте будет на ваших глазах медленно опускаться вниз.

О чем будут мысли? О бое, конечно! И… И, возможно, еще немного о том, какими они были идиотками, ругаясь на ничего не значащие темы. Ругались вместо того, чтобы поддерживать друг друга.

Рита сжала губы и посмотрела на Киру. Та, похоже, тоже поняла, о чем толковал лейтенант: стоит, голову опустила, дышит тяжело.

— Мы все поняли, товарищ старший лейтенант госбезопасности! — отрапортовала Рита, видя, что Кира говорить ничего не собирается. — Разрешите идти?

Он улыбнулся и вдруг — она не поверила своим глазам! — подмигнул им весело, по-мальчишески.

— Идите, — сказал, улыбаясь. — И помните, девушки: каждая из вас пришла сюда, чтобы стать боевым летчиком. Но еще раньше этого каждая из вас должна стать настоящим советским человеком. Подумайте об этом, когда в следующий раз затеете дурацкий спор на дурацкую тему.

Они вышли из кабинета молчаливые и понурые. Также молча дошли до летного поля, до своей палатки. Перед входом Рита остановилась и посмотрела на Киру. А та вдруг сказала, не поднимая глаз:

— Знаешь, я только сейчас поняла, что мы готовимся стать не просто летчиками. Мы действительно готовимся к войне, и…

Она запнулась и все же подняла голову, глядя на Риту.

— Когда мы поднимемся в небо, я хочу, чтобы ты могла полагаться на меня, как на саму себя. И я сделаю все, чтобы так и было.

Рита кивнула, так и не сумев проглотить комок в горле и сказать хотя бы слово. Но Кира поняла: приняла протянутую Ритой руку и пожала ее, как будто скрепив навсегда данное ими сегодня друг другу слово.

***

Лев Константинович Васюков принял их радушно и весело. Едва услышав о цели визита, он разволновался, пригласил их войти, захлопотал на кухне и через несколько минут внес в зал поднос с парадным чайником «под хохлому», четырьмя чашками и блюдом с пышными пирожками, при одном виде которых у Вики подвело живот.

Сразу с поезда они поехали сюда. Андрей, правда, предлагал зайти в чебуречную рядом с вокзалом, но девушки дружно отказались:

— Ты что? — возмущенно сказала Анька. — У нас же всего полтора дня: половинка сегодняшнего и завтрашний. А вдруг его дома нет? Или еще куда ехать придется?

Так что пирожки оказались весьма кстати. Каждый взял по одному и придвинул к себе чашку с вкусно пахнущим чаем.

— Рита-Маргарита, — задумчиво сказал Лев Константинович, с шумом размешивая сахар. — Хорошая девочка была, красивая и смелая, на грани безрассудства. Сколько раз ей наряды доставались, да сколько раз на «губе» сидела — не сосчитать, но ее звено в нашей эскадрилье самое результативное было, самое отчаянное.

Вика вся замерла, слушая его глубокий, чуть дребезжащий голос. Даже про чай забыла.

— Их было трое девчонок: все из летного к нам в полк попали, Рита, Кира и Валя. Риту почти сразу командиром звена назначили, из девчонок она по возрасту самая старшая была, и самая опытная — этого не отнять. Летали на истребителях, И-15, в день порой приходилось делать по пять-шесть боевых вылетов, не поверите: девчат после такого из самолетов вытаскивать приходилось, сами уже даже идти не могли…

Он задумался ненадолго, и вдруг усмехнулся.

— Авиаполк наш стоял под Гродно, и война для нас началась еще до сообщения по радио. Как сейчас помню: в полчетвертого утра боевая тревога, все гудит, кричит, а ночь светлая, ни звездочки. Девчонки из казармы выскакивают, им командир эскадрильи кричит: «Отставить! Только мужики к машинам». А к полудню мужиков осталось: раз два, и обчелся, и девчат наших за штурвал пустили.

Вика сглотнула, пытаясь представить себе эту теплую летнюю ночь под Гродно, ночь, когда началась самая страшная война, ночь, когда никто не знал, когда она закончится.

— До конца июня наш полк воевал в Белоруссии, — продолжил рассказывать Лев Константинович. — Потом отправили в Москву на доукомплектование, да только доукомплектовывать нечего было: практически вся техника там, под Гродно, и осталась.

— А дальше? — не выдержал Андрей. — Что было потом?

— Потом была Ельня, после нее — оборона Москвы. Это, наверное, было самым страшным за всю войну: в голове не укладывалось, что немцы подошли так близко. Зимой нас перебросили на Ленинградский фронт, и до сорок второго года мы сопровождали транспортные самолеты в Ленинград и обратно. Там, над Ладогой, Рита и была в первый раз ранена, а Кира погибла.

Анька вскрикнула, и Вика взяла ее за руку, не задумываясь даже о том, как это будет выглядеть и что будет значить.

— Как это вышло? — спросила она.

— Эскадрилья получила задачу прикрыть группу штурмовиков. На боевой вылет отправилась девятка ЯКов, среди них и тройка девчат. Их у нас в полку на тот момент так и звали — девчачья тройка. Завязался бой с «мессерами», их оказалось слишком много, и наши самолеты рассыпали строй, а это в небе — верная гибель. Кирин самолет загорелся, стал терять высоту. Рита велела ей покинуть машину, но она надеялась, что дотянет. Не дотянула.

Он поморщился, будто пытаясь этим жестом уберечься от тяжелых воспоминаний.

— Из девяти машин на аэродром вернулось три. Риту вытащили из кабины уже без сознания, с тремя пулевыми ранениями. Вальку только, самую младшую из них, сам черт в этом бою сберег — ни царапины не получила. Как сейчас помню: вылезла из самолета, бежит к Ритиному, орет, глаза безумные.

— Но она ведь тогда выжила, да? — перебила Анька, не в силах больше терпеть. — То письмо, которое вы написали по ее просьбе… Там речь шла про сорок третий год, а вы говорите про сорок второй, верно?

— Да, — согласился Лев Константинович. Было видно, что он совсем не хочет продолжать, и события более чем сорокалетней давности все еще памятны ему, и все еще причиняют боль. — Она погибла в сорок третьем, под Сталинградом.

Вика еще крепче сжала Анькину руку и посмотрела на Андрея. Тот сидел бледный, руки сжаты в кулаки, и надкусанный пирожок так и оставался лежать перед ним на салфетке.

— С ноября сорок второго по январь сорок третьего мы воевали под Сталинградом. Рита была на тот момент уже командиром эскадрильи: она очень долго не хотела вступать в партию, а когда наконец вступила — сразу назначили, и звание очередное дали.

— Не хотела вступать в партию? — удивилась Вика. — Но ведь в то время все как один писали заявления, разве нет?

Лев Константинович покачал головой и отхлебнул остывшего чая.

— Я же говорю: она бедовая была. Уж сколько я с ней разговоров провел, сколько аргументов приводил — не передать. А она одно долдонила: пока, мол, сама не пойму, что достойна, не могу против совести идти. А почему против совести, и почему недостойна — не объясняла.

Вика почувствовала, как Анька вытянула свою ладонь из ее, но возражать не стала. Что, если эта Маргарита и правда была ее настоящей бабушкой? По характеру уж очень похоже получается, да и внешне сходство очевидно.

— Как она погибла? — спросил Андрей.

Лев Константинович вздохнул.

— Как потом ребята рассказали, ее ведомый во время вылета зацепил крылом, и самолет потерял высоту и скорость. Так вместе и рухнули. Самолеты оба сгорели, и они вместе с ними.

Вика судорожно сглотнула и снова покосилась на Аньку. Та побледнела: наверное, от того, как буднично и обыденно прозвучали эти простые слова. «Оба сгорели, и они вместе с ними». И в эти несколько слов уместился конец человеческой жизни.

— Я, как мы с ней и договаривались, написал письмо ее подруге, — продолжил Лев Константинович. — Отправил с письмом фотографию, хотел еще письма отправить, да поначалу забыл, а потом уже недосуг было — попал в госпиталь, отняли ногу, и пока в себя приходил, пока жизнь восстанавливал, времени слишком много прошло, решил уж не бередить раны.

— Письма? — Вика и Анька заговорили одновременно. — Какие письма?

— Как какие? — удивился Лев Константинович, кажется, слегка обиженный, что никто не обратил внимания на фразу про «отняли ногу». — Подруги этой, Левиной: часть писем Рита всегда с собой таскала в планшетке, а остальные в тумбочке в казарме хранила. Их очень много было, ребята, очень. Как почтальон в полк приходил, так Рита всегда первая к нему бежала: чтобы свою стопку треугольников отдать и стопку в ответ забрать. Мы даже смеялись, что иные так женам своим не пишут, как она подруге писала.

Теперь уже настал черед Андрея волноваться.

— Лев Константинович, письма сохранились? — быстро спросил он. — Эта подруга, Левина… Это моя бабушка, понимаете?

Он даже привстал, и руками о стол оперся, и заморгал часто-часто. А Вика уже все поняла.

— Простите, ребята, — покачал головой Лев Константинович. — Я когда в себя пришел, да жизнь стал устраивать, все письма Ритиной подруге отослал, Валюшке, значит. Решил: пусть она ими распорядится, как сочтет нужным.

— Но как же так? — не выдержала Анька. — Почему вы отправили их подруге, а не Ритиной семье? Ведь это же такая память!

Лев Константинович помрачнел, поджал губы, и Вика поняла, что их визит на этом и закончится. Так и вышло.

— Ну, вот что, ребятки, — сказал он, поднимаясь. — Что знал, я вам рассказал, а судить меня… Поживите с мое, тогда и поговорим. Если на тот момент я еще жив буду, конечно.

Уже в дверях, прощаясь, Вика вспомнила, что они не задали самый главный вопрос. Пока Андрей и Анька зашнуровывали ботинки, она повернулась к стоящему рядом Льву Константиновичу и спросила:

— Скажите, а у Риты был браслет? Такой, знаете, красивый, вручную сделанный, с медальоном. Помните вы такой?

Он так откровенно заулыбался, что у Вики и прислушивающихся к разговору Аньки и Андрея снова появилась надежда.

— Был такой, как же. Она его редко надевала: все же не по уставу украшения на себя цеплять. Да вы бы съездили к Валюшке, молодежь, да у нее расспросили. Она вам больше расскажет, и письма покажет, если сохранила.

Вика от удивления открыла рот. Андрей сопел где-то сзади.

— Она что, жива? — пораженно спросила Анька. — Лев Константинович, что ж вы сразу не сказали?!

Он засмеялся, а ребята принялись спрашивать наперебой:

— Как же она? Она что, выжила?

— У вас есть ее адрес? Где она живет?

— А вы уверены, что письма все еще у нее?

Они толпились в тесной прихожей, толкая друг друга локтями, а Лев Константинович хитро улыбался и отвечать не спешил. Потом ушел куда-то вглубь квартиры, а вернулся с листком из перекидного календаря, на котором был записан адрес.

— Здесь она, Валюшка, на Петроградской стороне живет. Легко найдете, там дом приметный: высотка в голубой цвет выкрашенная, не ошибетесь. Насчет писем я не знаю ничего, не интересовался, а то, что жива–не жива… — он снова усмехнулся. — Недели три назад жива была, чаем меня поила, да плюшками кормила.

Вика первой выхватила листок из его руки, едва удерживаясь, чтобы не расцеловать в обе щеки этого странного старика.

— Спасибо, Лев Константинович!

— Спасибо вам большое!

— Спасибо!

Попрощались и выскочили в подъезд, а из него — на гудящий автомобилями Невский проспект. Анька подпрыгивала от нетерпения, Андрей вопреки обыкновению улыбался и все посматривал на листок, зажатый в Викиной руке.

— Сядем на троллейбус? — предложил он, едва они оказались на улице. — До Петроградской стороны рукой подать!

Но Вике пришлось остудить его пыл. Она объяснила, что время уже позднее, и неудобно являться к незнакомому человеку в такой час. Кроме того, им еще предстояло добраться до места, где жила Викина дальняя родственница: дед договорился, что они смогут у нее переночевать.

Поездка на метро до родственницы заняла полчаса, после этого пришлось еще долго ехать на автобусе, и идти вдоль лесополосы от остановки. До места они добрались, когда уже стемнело, и лишь в этот момент Андрей и Анька перестали обижаться на Вику, не давшую им отправиться на Петроградскую сторону немедленно.

Родственница Викина оказалась женщиной гостеприимной и доброй. Она накормила их ужином, налила чаю, щедро насыпала сушек в тарелку, а после — уложила спать. Места в ее двухкомнатной квартире было не слишком много, поэтому девочек она устроила на раскладывающейся софе, а Андрею постелила на полу.

Свет в комнате был выключен, окна зашторены, и пьянящая темнота укутала сонную Вику будто теплым одеялом. Рядом лежала посапывающая Анька, и жизнь казалась доброй и светлой, а будущее — чудесным и радостным.

0

7


========== Глава 7 ==========


Рита уехала, и Лиля окончательно потеряла свое место в окружающем мире. Первые несколько дней она просто лежала на кровати, укутавшись в простыню, которой укрывалась Рита в последнюю ночь перед отъездом, и глотала соленые слезы. Тетка ни о чем не спрашивала: то ли все понимала, то ли считала, что не имеет права вмешиваться.

Но несколько дней прошли и пришлось вставать, умываться и идти в институт, а потом и на работу. В институте Лилю огорошили: всех из их потока распределили на группы для работы в анатомичке, и в ее тройке оказались старый знакомый по больнице Никита, и… Катя.

Та самая Катя, из-за которой Вику исключили из комсомола, а позже — арестовали. Та самая Катя, которая на собрании говорила все эти жуткие и мерзкие слова, та самая Катя, которая нападала на Лилю и называла ее «последышем» врагов народа.

Если бы Рита была в Москве, если бы она была рядом, Лиля бы так это не оставила. Она пошла бы к комсоргу, она настояла бы на том, чтобы оказаться в другой группе, но Рита уехала, и вместе с ней, как оказалось, исчезли все Лилины силы.

С Никитой все тоже было очень непросто. Тяжело было смотреть на него после всего, через что они прошли. После долгого хождения по учреждениям и сидения в очередях в попытке добиться хоть какой-то информации о судьбе Вики, после стояния на жаре в пункте приема передач Бутырок, после последнего, самого тяжелого разговора, в котором он сказал, что не видит смысла бороться дальше. Вика арестована, и ее не отпустят, и что бы они ни делали, этого никто уже не изменит.

На первом занятии все трое молчали. Лиля работала медленно и аккуратно, как привыкла, Никита виновато посматривал на нее из-под защитных очков, а Катя просто стояла в сторонке и даже не пыталась принять участие.

Препарируя, взвешивая и зашивая, Лиля продолжала думать о Рите, и только о Рите. Как же так вышло, что они не успели попрощаться? Почему так сложилось, что ее отправили так быстро и так внезапно? И какой рок заставил Лилю именно в этот день задержаться в институте?

Придя домой, она обнаружила лишь записку с несколькими словами, да ленту, которой Рита обычно перехватывала собранные в «хвост» волосы.

«Верю, что увидимся. Верю, что будем вместе. Верю в тебя. М.»

Эти короткие суровые слова были словно бы ответом на все, что сказала ей Лиля в ту, последнюю ночь. И их было достаточно, этих слов, конечно, достаточно! Вот только до сих пор сидела в груди отчаянная грусть: почему не сложилось обнять ее еще раз? Почему не сложилось еще один раз побыть с ней рядом?

После окончания занятия Лиля вышла из анатомички одной из последних, и обнаружила в коридоре явно дожидающуюся ее Катю. И действительно: стоило ей увидеть Лилю, как она вскинулась, как будто встряхнулась, подошла и сказала строго:

— Нужно поговорить.

Лиля пожала плечами: нужно так нужно. Самой ей говорить ни о чем не хотелось.

Они вышли на улицу и прошлись по пахнущему осенью институтскому скверу. Катя долго думала, прежде чем начать разговор, предложила присесть на скамейку, и только усевшись, сказала:

— Поскольку нам предстоит работать вместе, мне бы не хотелось, чтобы между нами остались политические разногласия.

Лиля удивленно покосилась на нее. Разногласия? Господи, да какие между ними могут быть разногласия? Разногласия бывают между теми, кто уважает друг друга, а никакого уважения к Кате она не испытывала и испытывать не могла.

— Долг каждого советского человека, а уж тем более, комсомольца — выводить на чистую воду ту дрянь, что маскируется среди нас, пытаясь подорвать устои коммунизма, — продолжила Катя. — Пойми: этот долг не всегда легко выполнить, но борьба и не бывает легкой.

Это звучало как набор очередных лозунгов, которыми Лиля уже была сыта по горло. Поэтому она отвернулась от Кати, скользя взглядом по желтеющим деревьям сквера, и… ничего не сказала.

Зачем? Она же не сможет ни в чем ее переубедить: как можно что-то доказать человеку, у которого в голове — томик Ленина?

— Мы не имеем права жалеть врагов, — добавила Катя, уже гораздо менее уверенно. — Просто не имеем права.

Лиля молча посмотрела на нее. Милая, приятная девушка, явно из рабочей семьи: просто одетая, аккуратно причесанная. Как так вышло, что ты забыла о сострадании? Как же так вышло?

Ей почему-то стало вдруг очень жаль Катю и таких, как Катя. Она подумала, что таким, как она, наверное, очень тяжело жить. Их жизнь — один сплошной набор лозунгов и речевок, в смысл которых они даже не находят нужным вдумываться. Партия сказала, что нельзя жалеть врагов народа, они и не стали жалеть. Все просто, и одновременно с тем так глупо.

— Почему ты мне все это говоришь? — спросила Лиля. — Я ведь теперь одна из тех, кого ты так рьяно ненавидишь. Я защищала Вику, я носила ей передачи, ношу их сейчас и буду носить, пока ее не отправят по этапу. Вместо того, чтобы проводить со мной беседу, ты должна вызвать меня на комсомольское собрание и решением большинства исключить из комсомола. Почему же ты этого не делаешь?

Катя замялась, а Лиля вдруг вспомнила слова Риты о том, что она попросит отца помочь. Неужели она и правда это сделала? Неужели только в этом причина того, что ее не трогают?

— Я сказала на райкоме, что беру над тобой шефство, — рубанула Катя, и Лиля удивленно подняла брови. — Сказала, что тебе просто задурили голову, и что берусь подтянуть тебя по политической линии.

Вот это да! Лиля не знала, что и думать. Она потеребила ремешок старой сумочки, заправила за уши растрепавшиеся на ветру волосы.

— Я не понимаю, Кать — сказала, подумав. — Чем я отличаюсь от той же Вики? С чего вдруг ты взялась мне помогать?

— Вика — враг народа, — быстро ответила Катя. — А ты нет. Если хочешь знать, я сама попросилась, чтобы нас записали в одну группу. И я подумала, что после того, как я подтяну тебя по политической линии, мы могли бы стать подругами.

Это было смешно и одновременно с тем ужасно грустно. Лиля покачала головой, не в силах найти слов, чтобы выразить все, что думала. В Катиной голове, похоже, так странно смешались все понятия, что оставалось только удивляться, как она живет с таким компотом?

— Хорошо, — сказала Лиля. — Я принимаю твою помощь. И, кто знает, возможно, мы действительно сумеем подружиться.

И потянулись осенние дни, наполненные учебой, работой и этой — новой для нее — дружбой. Каждый раз после занятий они с Катей шли гулять и долго разговаривали: Катя — о политической грамотности, Лиля — о человечности. Каждая тянула одеяло в свою сторону, но отчего-то получалось так, что оно всегда оказывалось где-то посередине.

Лиля соглашалась с Катиными словами о том, что рабочий класс вынужден защищаться от врагов, Катя постепенно начала признавать, что огульное обвинение — это не защита, а террор. Дольше всего она держала позиции в отношении родственников врагов народа: говорила, что невозможно жить с врагом на одной жилплощади и не знать о его деятельности, но постепенно начала признавать: можно. Можно жить и не знать, можно жить и догадываться, и каждый такой случай — индивидуален, и мести их всех под одну гребенку — неправильно.

В ноябре по институту разнесся слух: арестовали Марка Прокофьевича, одного из старейших и любимейших студентами профессора. Арестовали ночью, а утром на его место уже пришел новый: старательно прилизанный, одетый в пиджачную пару и ничего не понимающий в хирургии.

Когда он вошел в аудиторию и представился, в рядах студентов повисло тяжелое молчание. Каждый по-своему переживал эту беду, но в одном они все были солидарны: Марк Прокофьевич не мог быть врагом народа, и если и могут ошибаться органы, то это была именно такая ошибка.

Новый преподаватель начал лекцию, но никто не хотел его слушать. По аудитории то и дело пробегал волнующийся шепоток, туда-сюда летали скомканные записки, конспектов никто не писал: большинство даже не открыли тетради.

— В чем дело, товарищи? — не выдержал наконец преподаватель. Его голос был высоким и каким-то визгливым. — Что происходит?

Какая-то сила дернула Лилю изнутри за живот и заставила встать на ноги. Мгновение, которое понадобилось для того, чтобы головы всех присутствующих повернулись в ее сторону, она думала о Рите. А потом сказала:

— Мы хотим знать, за что арестовали Марка Прокофьевича.

Сидящая рядом Катя дергала ее за полу пиджака, но Лиле было все равно. Она стояла, распрямив плечи и глядя прямо в мутные водянистые глаза прилизанного мужичка, определенно занимающего не свое место.

— Я не уполномочен обсуждать такие вопросы, особенно во время лекции, — ответил преподаватель. — Как ваша фамилия?

По аудитории пронеслось шуршащее: «Не говори», но Лиле было все равно.

— Моя фамилия Левина. И я не сяду, пока вы не объясните, что с Марком Прокофьевичем.

Катя рядом испуганно ахнула. Лиля молча смотрела на преподавателя, а тот смотрел на нее.

— Гражданин Кацоев, — он подчеркнул голосом слово «гражданин». — Оказался врагом народа. И я рекомендую вам, гражданка Левина, немедленно занять свое место и прекратить пререкаться с преподавателем.

Еще секунду Лиля молча смотрела на него. В ее душе бушевало все пережитое за последний год: арест Вики и ее мужа, долгие тюремные очереди, хождение по бездушно-серым кабинетам и коридорам, и… отъезд Риты, самого дорогого, самого любимого ее человека.

Все это сплелось внутри в какой-то немыслимый комок отчаяния, ненависти и безысходности. И Лиля разозлилась на эту безысходность, и высоко подняла голову, и сказала:

— Нет.

— Что «нет»? — среди всеобщей тишины удивился преподаватель.

— Нет, я не займу свое место и не перестану с вами пререкаться, — пояснила Лиля. — Я хочу знать, что произошло с товарищем, — она подчеркнула это слово, — Кацоевым, и приложу все усилия, чтобы выяснить это, и выяснить, как и чем я смогу ему помочь.

Она медленно собрала в стопку книжки и тетради, перехватила их лентой и, протискиваясь между однокурсниками, вышла из аудитории. Тело ее било нервической дрожью, глаза слезились, но уверенность в правильности собственного поступка была куда сильнее.

Уже идя по коридору, она услышала как за спиной хлопнула дверь. Оглянулась и увидела Никиту: он бегом догнал ее и пошел рядом, ни говоря ни слова.

***

Этим вечером у лесного костра не было ни песен, ни разговоров. Танька с Машкой сидели, обнявшись, под одним дождевиком, и смотрели на пляшущие в темноте искры, Макс курил одну за другой, отвернувшись в сторону, а Анжела и Толик вяло ковыряли ложками кашу в алюминиевых мисках.

После разговора с дочерью медсестры Маруси, которая, как выяснилось, провела рядом с Л. Л. все ее первые военные месяцы, они так ничего и не обсудили. Может, оттого, что очередной рассказ о тех временах тяжелым грузом лег на сердце, а может, оттого, что впервые за все время каждый задумался: а стоит ли продолжать эти поиски? Ведь что бы они ни искали, какими бы дорогами ни прошли, в итоге они все равно найдут одну только смерть, и ничего больше.

Мария Кошенко была одной из первых девушек-медиков, кто двадцать второго июня отправился в военкомат и попросился на фронт. Направили ее в распоряжение девятнадцатой армии Западного фронта, и распределили в санитарный батальон сто двадцать девятой стрелковой дивизии.

Судьба у дивизии была похожа на судьбы остальных частей Западного фронта, первыми встретивших врага. Уже в первый месяц войны дивизия попала в окружение под Витебском, из которого удалось вырваться только части личного состава во главе с генерал-майором Городнянским.

О Городнянском Мария рассказывала дочери с восторгом и безграничным уважением. Считала, что, если бы не он, то вся дивизия полегла бы на полях Белоруссии, сжатая в тесное кольцо немцев.

В июле дивизия стояла на обороне Днепра, защищая Смоленск. Раненых привозили днем и ночью, им не было числа, и врачи-хирурги зачастую засыпали прямо стоя за операционным столом. В задачу медсестер входила сортировка раненых, учет, перевязки, но Маруся, как опытная сестра, чаще ассистировала на операциях.

Так она и познакомилась с молодым военврачом, пришедшим в санбат с пополнением после Витебска — Лилей Левиной. Сколько ночей провели они рядом, плечом к плечу отвоевывая у смерти раненых мальчишек! Сколько девичьих думок обсудили между собой в редкие минуты затишья! Лиля сразу стала для Марии сестрой, подругой и матерью в одном лице: она была суровой и жесткой, всегда подтянутой, всегда одетой по форме, всегда чисто умытой и хмурой. Но умела и по голове погладить, и раненого утешить, и выслушать, когда находилась минутка времени.

Смоленск бомбили круглосуточно. К августу от санбата осталось одно название: из оперирующих врачей в живых была только Лиля, из медсестер — Маруся да Света, а из фельдшеров — Алеша и еще трое, имен которых Маруся после войны так и не смогла вспомнить.

Был еще политрук — Боря Смирнов, о котором Маруся даже спустя долгие годы после войны вспоминала со слезами. Она была влюблена в этого сильного и смелого парня, умевшего даже в самые тяжелые дни сохранять спокойствие и выдержку.

С боями дивизия отошла от Смоленска к Кардымово, и там сдерживала немцев, пока не пришел приказ отступать. Но, боже мой, что это было за отступление! Только редкие части выходили организованно и в порядке, основная масса бойцов просто бежала, забыв про командиров, про товарищей, про все на свете.

Лиля посадила Марусю с тяжелоранеными на грузовик, остальных погрузили на подводы и двинулись к Соловьевой переправе. Грузовик с красным крестом долго не хотели пропускать: по наскоро наведенному понтонному мосту двигалась военная техника, снаряды, машины и люди шли непрерывным потоком. Переправу бомбили, машина, в которой ехала Маруся, чудом оказалась на другом берегу целой и невредимой.

С боями остатки дивизии, из которой сформировали сводную группу под командованием какого-то майора, шли по направлению к Вязьме. Лиля Левина при помощи нескольких бойцов и оставшихся в живых фельдшеров организовала некое подобие передвижного госпиталя, в котором пыталась имеющимися средствами хоть как-то помочь многочисленным раненым.

Но средств было мало, а раненых — очень много. Скоро закончились лекарства, после этого — перевязочные материалы. Солдаты сдали нательные рубахи, и Маруся до кровавых мозолей стирала их в лесных ручьях, чтобы нарвать затем бинтов.

В эти тяжелые недели Лиля, казалось, еще сильнее ушла в себя: она практически не разговаривала, только отдавала короткие, отрывистые команды. Взяла на себя решение, в какой очередности оказывать помощь, и, сжав зубы, отказывала в лечении безнадежным.

Все они — те, кто в эти осенние дни оказался в густых лесах надеялись дойти до Вязьмы, к своим. Но седьмого октября оказались окружены под этой же, так манящей Вязьмой, и все, что было до этого, показалось им раем.

Маруся попала в плен при очередной попытке прорвать окружение. Она замешкалась рядом с раненым, помогая ему идти среди разрывов и бестолковой стрельбы, а через минуту раненый был убит, а сама Маруся без чувств лежала на пожухлой траве, а над ней, улыбаясь, стоял немецкий солдат, потирающий приклад своей винтовки.

Она прошла несколько немецких лагерей: в Гжатске, Вязьме, и, уже еле живая — в Смоленске. Про этот год своей жизни предпочитала не рассказывать, но фотографии, сделанные вскоре после того, как лагерь освободили, говорили сами за себя: на голове Маруси практически не было волос, тело было обезображено непроходящими синяками и кровоподтеками, и каждое из ребер можно было легко пересчитать как спереди, так и сзади.

О Лиле Мария Кошенко больше никогда ничего не слышала. Рассказала она и о письмах: в окружении было, конечно, не до почты, но пока стояли в обороне Смоленска, практически каждую ночь военврача Левину можно было застать с карандашом и листом бумаги, строчащую что-то при тусклом свете коптилки.

Что стало с Лилей, и что стало с сотнями написанных ею и сотнями полученных писем, Мария так и не узнала.

День Победы она встретила под Берлином. Демобилизовалась, уехала в родную деревню, а от деревни ничего и не осталось. Перекрестилась над глубокой ямой, образовавшейся на месте родительского дома, да поехала сначала в Вязьму, а потом и в Кардымово, искать следы погибшей дивизии. Да так и осталась.

Все это рассказала им дочь Марии Кошенко, Надежда Игоревна, смотритель Кардымского краеведческого музея. И все это Танька пережила в своей душе еще раз, сидя у ночного костра и обнимая отчего-то холодное Машкино плечо.

Она почему-то ужасно злилась на себя, и не могла понять почему. Казалось бы: половина пути пройдена, они действительно нашли следы Л. Л., увидели ее на фото, узнали, какой она была в медсанбате.

Танька поежилась под прохладным дождевиком. Наверное, в этом и было все дело: в том, какой оказалась эта юная девушка, волею судьбы занесенная войной сначала в Смоленские, а затем и в Вяземские леса.

Какой силой духа нужно обладать, чтобы не опустить руки, а продолжить драться, когда выхода нет, и со всех сторон наступают немцы? Какую силу воли нужно иметь, чтобы, сжав зубы, решать, кому из раненых жить, а кому — нет? Каким человеком надо быть, чтобы раз за разом оказывать помощь — без медикаментов, без бинтов, вообще без ничего?

И думая об этом, Танька все острее и острее понимала, что она бы так не смогла. Да что там говорить — она до сих пор боится признаться друзьям в том, что Машка для нее уже давно вовсе не подруга, а нечто гораздо большее! Боится, что от нее отвернутся, боится, что разрушится образ хорошего товарища и «своей девчонки». Боится, что ее не поймут и… оттолкнут.

И такими детскими ей показались вдруг все эти страхи на фоне трагедии человеческой жизни, такими мелкими и глупыми, что она вдруг неожиданно для себя самой повернулась к Машке и сказала громко, заглядывая ей в глаза:

— Я тебя люблю.

Всю силу своего чувства вложила она в эту простую фразу, всю энергию того, что так долго крутилось в ее груди, в голове, в сердце. А Машка моргнула и вдруг отодвинулась, и в глазах ее Танька с легкостью различила ужас.

— Я тебя люблю, — повторила она отчаянно, уже понимая, что совершила ошибку, но готовая идти в этой ошибке до конца. — И мне все равно, кто что подумает, поняла? Я люблю тебя и буду любить всю жизнь.

Машка молча сняла с плеча ее руку, встала и ушла в палатку, закрыв за собой молнию входа. А Танька с вызовом посмотрела на притихших Анжелу и Толика.

— Что? — спросила она. — Мы уже несколько лет вместе, и мне просто надоело врать, вот и все.

Стоящий неподалеку Макс прикурил еще одну сигарету и скрылся среди деревьев. Танька проводила взглядом его удаляющуюся спину и поняла, что осталась совсем одна.

Ночь она провела у костра: Анжела и Толик, так и не сказав ей ни слова, скрылись в своей палатке, Машка больше не выходила, а Макс, вернувшись, подошел было, но, подумав, махнул рукой и ушел спать. Рано утром Машка собрала свои вещи и ушла по тропинке, не ответив ни на один Танькин вопрос и даже ни разу не посмотрев ей в глаза.

Вскоре после ее ухода, когда раздавленная Танька сидела, обняв коленки, и смаргивала слезы, к костру подошла Анжела. Она остановилась подальше, как будто не хотела подходить близко, и, скорее всего, ровно так все и было.

— Мы с Толиком сейчас соберемся и уедем домой, — сказала она делано равнодушным голосом. — И мне бы хотелось, чтобы ты забыла наши номера телефонов и адреса, и больше никогда их не использовала.

Танька подняла опущенную голову и посмотрела на нее. Анжела стояла рядом с ней такая правильная, такая порядочная, такая ухоженная девочка из хорошей семьи, встречающаяся с хорошим мальчиком и работающая на хорошей работе.

— Для тебя невыносимо знать, что кто-то рядом с тобой неидеален? — спросила Танька. — Ведь дело не в том, что мы с Машкой… — она запнулась, — …встречались. Дело в том, что я оказалась не такой, какой ты хотела бы меня видеть, так?

Анжела пожала идеальной формы плечами, обтянутыми идеальной вязки свитером.

— Нет, дело в том, что я терпеть не могу вранья. Получается, вся эта поездка была вовсе не ради истории, а ради того, чтобы выяснить, были ли отношения Л. Л. и Маргариты такими же извращенными, как ваши собственные.

Черт возьми, это был даже не вопрос, нет! Она утверждала это совершенно серьезно, как нечто решенное, нечто обсужденное с Толиком и нечто непоколебимое.

— Извращенными? — Танька качнула головой, старательно сдерживая злость. — И что же в них, по-твоему, такое уж извращенное?

Хорошая девочка Анжела, конечно, отвечать не стала. Лишь рукой повела, показывая, что ответ и без слов очевиден. А Таньку будто накрыло волной гнева.

— Гомосексуализм — это то же самое, что цвет волос, — сказала она, поднимаясь на ноги и надвигаясь на Анжелу. — Ты рождаешься с этим, и ничего не можешь изменить. Ты можешь перекрашивать волосы, можешь встречаться людьми другого пола, но корни все равно отрастут, и все вернется на круги своя.

— Глупость, — Анжела попятилась, и на лице ее появилось отвращение. — Это болезнь, которую нужно лечить, или распущенность, с которой нужно бороться. И уж точно я не хочу, чтобы этим тыкали мне в нос! Не хочу, ясно?

Танька нервно засмеялась, глядя, как Анжела спотыкается о брошенный на землю рюкзак, но все же находит равновесие.

— Чем это, интересно, я тыкала тебе этим в нос? Я сказала, что люблю ее, только и всего!

— Ты сказала это с какой-то целью, — парировала Анжела. От спокойствия в ее голосе не осталось и следа, теперь в нем превалировало раздражение. — Очевидно, ты хотела, чтобы мы благословили твои извращенные отношения, хотела получить возможность вести себя с Машей при нас как пара.

— И что в этом такого страшного? — удивилась Танька. — Чем мы хуже вас с Толиком?

Позади послышался мужской суровый голос:

— Не сравнивай.

Оказывается, Толик тоже уже проснулся, и вылез из палатки, и теперь стоял рядом с неизвестно откуда взявшимся (из палатки он, вроде, не выползал)  Максом, и исподлобья смотрел на растерявшуюся Таньку.

— Наши отношения нормальные и естественные, — продолжил он. — А то, о чем вчера сказала ты, — это извращение, и я тоже не хочу, чтобы мне его демонстрировали.

Он подумал немного и добавил:

— Ни в каком виде.

Танька умоляюще посмотрела на Макса. Ну, хоть ты-то, а? Ты же знаешь давно, и тебе всегда было все равно, верно? Хотя бы ты, а? Пожалуйста!

— Давайте не будем ругаться, — пробормотал Макс, и надежда рухнула. — Всем ясно, что наша поездка закончена, давайте мирно соберем барахло и разойдемся каждый своей дорогой.

Больше никто не сказал ни слова. Танька возвращалась домой одна: ехала в электричке, сидя у окна и едва сдерживая злые слезы. Она не знала, на кого злилась больше всего: на себя ли, решившую, что это и есть способ проявить характер, на Машку ли, уехавшую даже не попрощавшись, на ребят ли, которые не только не приняли, но и разом свели на нет многолетнюю дружбу.

Она знала одно: старая жизнь закончилась. И началась какая-то совсем другая.

***

Вика проснулась и обнаружила, что Анька практически лежит на ней, закинув руку и ногу, а лицом утыкается в плечо. Ее горячее со сна тело пахло детским кремом и шампунем «Клубничный», волосы лезли Вике в лицо, но она готова была лежать так целую вечность, замерев и боясь спугнуть ощущение странного восторга, поселившегося в груди.

Андрей тихо похрапывал на полу, завернувшись в одеяло, сквозь задернутые шторы в комнату пробирались тусклые лучи ленинградского солнца, и Вика лежала, разглядывая потолок сквозь полуприкрытые веки, и улыбалась.

Что же все-таки за отношения связывали Андрееву бабушку и таинственную Маргариту? Как нужно дружить, чтобы каждый день писать друг другу письма?

Вика попыталась представить, о чем бы она могла каждый день писать той же Аньке, и не смогла. Об учебе? О том, что комсорг группы начал ездить на занятия на папиной "волге"? О распустившейся в мае сирени под окнами их старого дома?

Или о том, как невыносимо трудно быть вдалеке, не имея возможности ни поговорить, ни дотронуться, ни ощутить запах.

Да, возможно, но тогда это уже не дружба, правда же? Это уже что-то совсем другое, о чем даже и подумать страшно.

А если Маргарита и впрямь Анькина бабушка? Что, если она родила Анькину маму в последний год войны и погибла, а ребенка забрал дед? Но если так, то почему он привез ребенка чужому человеку и не захотел растить сам?

Анька пошевелилась и еще крепче обхватила Вику рукой. Странное дело: они и раньше обнимались, но никогда еще ее тело не реагировало на объятия так странно. По мышцам будто разлилась истома, и в животе что-то горячее набухло, и грудь, которой касалась Анькина рука, стала твердой и будто бы в размерах увеличилась?

Ее будто холодной волной обдало от пришедшей в голову мысли. Подумалось: а вдруг это — то самое? То самое, о чем девчонки шепчутся в перерывах между лекциями, то самое, о чем принято молчать, как максимум, томно закатывая глаза и протягивая «это-о-о».

— Ребята, пора вставать, — Вика сбросила с себя Анькину руку, кое-как выбралась из постели, попинала Андрея голой ногой. — Подъем, а то мы сегодня ничего не успеем!

Пока ворчащие Андрей и Анька чистили зубы, умывались и одевались, Вика, стараясь не шуметь, собрала их вещи и написала родственнице благодарственную записку — они планировали уехать вечерним поездом, и сюда больше не собирались возвращаться. Позавтракали в пирожковой рядом с недавно отстроенной станцией метро: взяли по булке с изюмом и по стакану кефира, к которому полагалось по кубику желтоватого сахара.

— Если этой Валентины не окажется дома, то я не поеду сегодня с вами, — заявил Андрей, с шумом отхлебывая кефир и похрустывая сахаром. — Останусь и дождусь, когда она вернется.

— Почему? — удивилась Анька. — И где ты будешь жить? И где возьмешь деньги на новый обратный билет?

— Билет можно поменять, а спать буду на вокзале или еще где. Вы что, не понимаете? Я хочу забрать у этой женщины бабкины письма.

Вика хорошо его понимала. У каждого из них была своя цель в этой поездке: Анька хотела узнать что-то о дедушке и выяснить, была ли Маргарита ее бабушкой, сама Вика хотела помочь ей в этом, ну, а Андрея, конечно, больше интересовала судьба Лилии Левиной.

На Петроградской стороне они действительно очень быстро нашли нужный дом: он выделялся на фоне остальных яркостью цвета и затейливостью узорных решеток небольших балкончиков. Но подъезд оказался заперт, и, сколько бы они ни стучали, с той стороны никто не отзывался.

— Странно, — сказала Анька, еще раз ударив кулаком в огромную деревянную дверь. — Может, у них внутри вахтер, и он спит?

— Или просто у всех жильцов есть ключи, — подсказала расстроенная Вика. — Что будем делать?

Андрей демонстративно отошел в сторону и присел на старую покосившуюся скамейку, глубоко надвинув на лоб шляпу. Всем своим видом он выражал готовность сидеть здесь до последнего, пока Валентина (или Валюшка? Валюшка же!)  не появится, или кто-нибудь другой не пустит их внутрь.

Анька его решимости не разделяла.

— Идем, — сказала она, глядя на растерявшуюся Вику. — Погуляем по Ленинграду, а через несколько часов вернемся и попробуем снова.

Вика не знала, что выбрать. Остаться здесь, с Андреем? Или провести упоительные, сказочные часы с Анькой, гуляя по городу, который она до сих пор видела только в кино или на фотографиях в журналах?

— Идите, — Андрей решил за нее. — Я в любом случае буду здесь, когда вы вернетесь.

Спорить было бессмысленно, да Вике и не хотелось спорить. Она подхватила Аньку за руку и поспешила в сторону Невы, туда, где сияли и переливались на солнце шпиль Адмиралтейства и купол Исаакиевского собора.

Красота и строгость Ленинграда ошеломили их, привыкших к серым московским улицам и панельным «хрущевкам», заполонившим центр города. Здесь все было по-другому: строгость линий, красота затейливых узоров на стенах домов, и артерии рек и каналов, перерезающих улицы в самых неожиданных местах.

Они прогулялись вдоль набережной, перешли Неву по мосту, и присели отдохнуть на скамейку, с которой открывался прекрасный вид на Исаакиевский собор.

— Как бы я хотела, чтобы после окончания учебы меня распределили в Ленинград, — мечтательно сказала Вика. — Представляешь, Ань? Жить и работать в таком волшебном городе.

— Держи карман шире, — усмехнулась Анька. — Отправят в лучшем случае в какую-нибудь провинциальную дыру, а в худшем — в Монголию, или еще куда. В Ленинград и Москву распределяют только тех, у кого есть связи, а у тебя они есть?

Вика внимательно посмотрела на нее и взяла за руку.

— Ты чего такая злая сегодня? — спросила тревожно. — Что-то случилось?

Анька покачала головой, но Вика не отставала.

— Брось, расскажи. Я же вижу: что-то с тобой происходит. И это явно не из-за деда: из-за него ты бы волновалась, а ты злишься.

— Вик, вот тебе во все надо влезть, да? — вспылила Анька. — Я уже не могу задуматься ни из-за чего, как ты тут как тут, лезешь со своими советами и поддержкой. Надо это прекращать, понимаешь?

Вика растерялась. Она не ожидала такого взрыва, никогда еще Анька с ней так не разговаривала, никогда не смотрела на нее с такой злостью.

— Что прекращать? — неуверенно спросила она.

— Все, — отрезала Анька. — Мы подруги, да, но детство кончилось, и я теперь замужем, и тебе скоро тоже замуж предстоит выйти. Мы больше не должны спать в одной кровати и лезть друг другу в душу по любому поводу.

Так вот в чем дело! Видимо, не одну Вику напугало это утреннее пробуждение, ни у одной нее шевельнулось в груди что-то отчаянно темное.

— Ань, при чем тут одна кровать? — мрачно спросила Вика. — Я и так стараюсь не лезть в твою жизнь, хотя мне часто есть что сказать, но я же молчу! В чем на самом деле проблема?

Анька отодвинулась от нее на скамейке и сердито сложила руки на груди.

— Проблема в тебе, — выпалила она со злостью. — Ты постоянно прыгаешь вокруг меня, постоянно пытаешься командовать! Думаешь, я не заметила, как ты сегодня смотрела на Андрея, когда я предложила уйти гулять? Хотела остаться с ним — так и оставалась бы, нечего было за мной тащиться!

Вика окончательно перестала что-либо понимать. Она не замечала за собой склонности «прыгать» и командовать. Но, возможно, со стороны ее забота об Аньке видится какой-то другой?

Слова про Андрея она пропустила мимо ушей: в том, что сказала про это Анька, была такая очевидная глупость, что это даже внимания не стоило.

— Скажи, что я делаю не так, и я перестану это делать. Хочешь больше не спать в одной кровати? Не будем. Хочешь, чтобы я перестала за тебя переживать? Не буду. Что еще ты хочешь?

Она не заметила, как повысила голос и практически перешла на крик. Анька покосилась на нее удивленно, но злости в глазах стало уже меньше.

— Я хочу, чтобы ты вела себя как подруга, — сказала она. — А не как…

— Не как кто?

— А не так, будто ты влюбленный в меня парень!

Слова вырвались, и Вика отпрянула, пытаясь защититься от них поднятыми руками. Ее сердце гулко забилось в груди, и ладони стали холодными и потными, а в горле откуда-то появился комок.

— Анька, что ты такое говоришь? — пробормотала она растерянно.

— То, что слышишь. Я вижу, как ты смотришь на Вадика, вижу, что ты его терпеть не можешь! И все эти твои «Ань, съешь еще булочку», «Ань, тебе нужно поспать», «Ань, давай обниму и успокою»… Мне все это не нужно, ясно? Я тебе не… Не знаю. Просто будь моей подругой, и все!

Вика сглотнула комок и отвернулась. Неужели для нее все это выглядит именно так? Ей-то казалось, что она успешно скрывает и недовольство ее мужем, и все остальное. Получается, что недостаточно успешно.

— Ты пойми, — уже мягче сказала Анька. — Мы выросли, мы уже не дети, и то, что в детстве было нормальным, сейчас уже может быть истолковано совсем по-другому. Тебе давно пора найти себе хорошего парня, того же Андрея, кстати, и заняться своей собственной жизнью, понимаешь?

— А если я не хочу? — слова вырвались быстрее, чем Вика успела их остановить. — Если я не хочу искать себе парня и обращать внимание на Андрея? Что тогда?

— Тогда я больше не смогу быть твоей подругой, вот и все.

Да, «вот и все» — это было именно то слово. Вот и все.

Все было сказано ясно и недвусмысленно: либо Вика находит себе парня и становится такой, какой Анька хочет ее видеть, либо дружбе конец.

***

В начале октября все училище наперебой обсуждало опубликованный в «Правде» германо-немецкий договор о дружбе и границе между Германией и СССР. С прочтением этого договора всех словно бы отпустило многомесячное напряжение, о котором все молчали, но которое, тем не менее, витало в воздухе.

— Значит, войны все-таки не будет, — радостно сказала Валя, когда они втроем закончили читать газету, развешанную на стенде под стеклом.

Рита была настроена не столь оптимистично.

— Война уже идет, — сказала она мрачно, отходя от стенда. — Германия напала на Польшу, и это означает, что мировая война уже началась.

Все дело было в том, что она знала немного больше, чем остальные. От отца и от Коли приходили письма: не такие частые, как заветные Лилины конверты, но все же приходили, и в этих письмах отец и брат коротко рассказывали ей о новостях и о событиях, которые узнавали в Москве.

В своем последнем письме Коля писал:

«Здравствуй, сестренка! Надеюсь, тебя уже допустили или скоро допустят к полетам. Не знаю, в курсе ли ты — в советских газетах этого пока не было, но третьего сентября Британия и Франция объявили Германии войну. Советские войска со дня на день войдут в Польшу, и чем все это закончится, никто не знает.

Не слишком я рад, что в это смутное время ты решила пойти по армейской стезе, но, зная твое упрямство, кто бы решился тебя отговаривать? С отцом я почти не разговариваю: он с утра до ночи пропадает на работе, и я боюсь спрашивать, в чем заключается суть и смысл этой работы.

Знаешь, с тех пор, как умерла мама, он стал для меня закрытой книгой. И остается таковым до сих пор.

Еще одна важная новость, о которой я хотел тебе сообщить: я женюсь. Да-да, представляешь, нашлась девушка, которая не только не испугалась сложности характера твоего братца, но и согласилась расписаться с ним в ЗАГСе и жить (надеюсь)  долго и счастливо. Невесту мою зовут Ирой, прилагаю к письму ее фотокарточку.

За сим прощаюсь, дорогая сестренка. Держи высоко знамя советского летчика, верь в себя и будущее, и все прочие приличествующие случаю слова.

Обнимаю, твой брат Николай».

Письмо произвело на Риту странное впечатление. Конечно, она была рада за Колю, но представить увальня-брата женатым было невозможно, и она заранее не любила ни разу не виденную Иру, которая собралась увести его из семьи Рагонян.

— Перестань, — засмеялась Кира, с которой Рита поделилась своими сомнениями. — Все когда-то уходят из родительской семьи, чтобы создать свою собственную. И тебя тоже это ждет.

В этом Рита совсем не была уверена. С Юрой, служившим неподалеку от их аэродрома, она встретилась в первое же увольнение: прогулялись по городу, съели мороженого, сходили в кино. Провожая ее к КПП, он сделал попытку поцеловать, но она отшатнулась, не позволив.

— Почему? — спросил он строго. — Разве твой приезд сюда не означает намерение однажды стать моей женой?

— Я не хочу целоваться с тем, кого не люблю, — объяснила Рита. — И нет, не означает.

Они стояли на ступеньках, и мимо них то и дело проходили то учлеты, возвращающиеся в часть, то преподаватели (Рита привычно козыряла каждому, Юра придирчиво выбирал только тех, кто был старше его по званию).

— Для семейной жизни не обязательно любить, Ритуля. Создавая новую ячейку общества, важно смотреть в одном направлении, а мы с тобой в одном и смотрим.

Она обещала подумать об этом, но навалились другие дела и заботы, и разговор забылся, как малосущественный.

В ноябре их наконец допустили к полетам. Учлеты собрались на аэродроме, одетые в теплые комбинезоны, и с волнением ждали инструктора. Никто не переговаривался, не смеялся, даже строй вопреки обыкновению держали ровно.

Наконец подошел инструктор, который первым делом окинул взглядом девушек, стоящих в конце шеренги, покачал головой, но ничего не сказал. Не было ни приветственной речи, ни лозунгов, только представился — «Михаил Романович Игнатюк», ткнул пальцем в одного из учлетов, и пошел к самолету.

— Похоже, он из тех, кто девушек в армии не жалует, — шепотом сказала Кира, когда самолет вырулил на старт и Игнатюк поднял левую руку.

— Плевать, — решительно усмехнулась Рита, во все глаза наблюдая, как стартер машет флажком и самолет, чуть покачиваясь, принялся набирать скорость. — Много их таких, не жалующих.

Таких и впрямь было немало. Основным списочным составом училища, конечно же, владели мужчины. Преподаватели, техники, обслуживающий персонал и, безусловно, учлеты. На десяток парней приходилось не больше двух девушек, но, надо сказать, относились к ним неплохо: за месяцы, проведенные в училище, ни Рита, ни Кира, ни Валя ни разу не столкнулись с повышенным вниманием к своим персонам. Впрочем, это легко могло быть связано с тем, что у учлетов ни на что, кроме учебы, не оставалось сил. Распорядок дня был армейский, учебы было очень много, и тех, кто недостаточно хорошо усваивал теоретический материал, безжалостно отчисляли.

Лучше всего к девчонкам относился старший лейтенант госбезопасности Панин, который однажды сумел подружить Риту с Кирой. Он регулярно интересовался у них, как проходят занятия, нет ли сложностей, какова обстановка в семье и регулярно ли приходят письма.

— Смотри, возвращаются, — Валя восторженно пихнула Риту локтем в бок, и та перевела взгляд на небо.

Самолет действительно снижался. Он блестел и переливался флюзеляжем в синеве, и казалось, что от его бешено крутящегося винта сейчас полетят в разные стороны искры.

— Учлет Рагонян, — услышала Рита, когда счастливчик вернулся в строй, а инструктор вновь обвел их всех взглядом. — Со мной.

Надо же, оказывается, Игнатюк знал их по фамилиям! Вне себя от волнения, Рита забралась в самолет, застегнула ремни, проверила приборы.

И вот они взлетают. Игнатюк дал газ, самолет задрожал, набирая скорость, и опуская нос, и вдруг оторвался от земли и взмыл в небо.

Рита едва удержалась, чтобы не завопить от восторга. Мозг работал как сумасшедший, вспоминая все, чему учили их на занятиях. Самое главное: не вмешиваться в работу инструктора, смотреть, запоминать, но ничего не трогать.

— Ну что, Рагонян? — услышала она веселое в переговорной трубке. — Полетаем?

Самолет заложил левый вираж, и под его крылом стало видно как на ладони и аэродром, и учебные здания, и синеву моря неподалеку. Они поднялись на тысячу, а затем и на полторы тысячи метров. Игнатюк вновь заговорил:

— Имей в виду, Рагонян, полеты требуют спокойствия и собранности. Твоя задача — в любой ситуации сохранять холодную голову.

Самолет завис в воздухе, наклонился и ушел в штопор. У Риты перехватило дыхание от скорости, с которой они закружились, все ближе и ближе опускаясь к земле. Игнатюк потянул ручку и вывел машину из штопора.

— Голова не кружится? — услышала Рита.

— Нет, товарищ инструктор!

Какое там головокружение, что вы? Ее от головы до пят охватило чувство пьянящего восторга, как будто в эти секунды небо подчинилось человеку, как будто машина покорила облака, как будто она, Рита, сумела подняться выше, чем кто бы то ни было раньше.

— А ты ничего, молодец, — сказал Игнатюк, и самолет, набирая скорость, принялся задирать нос.

Рита знала, что сейчас будет петля, и с готовностью смотрела по сторонам, привыкая к ощущению полета «вниз головой» и тяжести, вдавившей тело в кресло.

— Сколько нужно времени, чтобы научиться летать так, как вы? — спросила Рита, когда Игнатюк посадил самолет и помог ей выбраться наружу.

Он усмехнулся и вдруг отеческим движением погладил ее по голове.

— Не стремись летать так, как я, — сказал он коротко и веско. — Стремись летать лучше.

Это и стало ее новым девизом. Дали бы ей волю, так она бы вообще не вылезала с летного поля: изучала бы фигуры пилотажа, устройство самолета, и даже помогала бы техникам приводить его в порядок.

Девчонки смеялись над ее упорством: Валя говорила, что Рита решила стать вторым Чкаловым, а Кира считала, что только сумасшедшая может променять увольнительные (читай: свидания с Юрой)  на внеплановые полеты с хмурым Игнатюком.

Вот только с ней Михаил Романович Игнатюк вовсе не был ни хмурым, ни строгим. Он с удовольствием отвечал на ее вопросы, все чаще отдавал ей управление самолетом, и при разборе полетов даже несколько раз похвалил перед другими учлетами.

В декабре случилось еще два важных события: началась война с Финляндией и на территорию училища завезли две полуторки морского песка.

На первый взгляд, эти два события никак не были связаны между собой, но учлеты хорошо знали: песок нужен для того, чтобы набить его в мешки и ставить на место инструктора. Это означало начало самостоятельных полетов, и это означало, что они станут настоящими летчиками и смогут отправиться в Финляндию на помощь бойцам несокрушимой Красной армии.

Первой в самостоятельный полет отправилась Рита. Вся остальная группа с завистью смотрела, как на переднее сиденье самолета укладывают мешок, как Игнатюк дает последние инструкции перед тем, как спрыгнуть с крыла и дать отмашку к взлету.

Волнения не было. Рита проверила приборы, ремни, посмотрела на свои руки: они выглядели как обычно, никакой тряски, ничего такого. Она подъехала к стартовой линии и, дождавшись сигнала флажка, выжала газ.

Самолет оторвался от земли и поднялся в воздух. Рита глянула на высотомер: восемьсот. Поднялась чуть выше, дала небольшой крен. Машина была послушной в ее руках, и сам воздух, казалось, поддерживает крылья, помогая им и направляя в нужную сторону.

Рита сама не поняла, как это произошло, но в голове вдруг возникли слова Игнатюка: «У-2 легче вывести из штопора, чем ввести в него. Имей в виду, Рагонян: на боевых самолетах выходить из штопора ты должна будешь так же легко, как выходить из-за стола после хорошего обеда». Стоило ей подумать об этом, как самолет дал крен, и нос провалился вниз, и Рита, больше не задумываясь ни на мгновение, потянула ручку на себя, вводя самолет в штопор.

Ей показалось, что самолет закрутило в водоворот. Высота стремительно падала, но голова оставалась холодной и трезвой, и это позволило вовремя вернуть ручку в нейтральное положение, ожидая, когда самолет выровняется, и прибавить скорость.

Получилось! У нее получилось! Она сделала еще один вираж над аэродромом и пошла на посадку, счастливая как никогда раньше.

Когда самолет сел и вращение винта остановилось, Рита увидела, как к ней через летное поле бегут сразу несколько человек: инструктор Игнатюк, старший лейтенант госбезопасности Панин и кто-то из техников. Они что-то кричали, махали руками, и Рита поняла: сейчас настанет расплата за то, что она сделала.

Ей дали три наряда вне очереди и отстранили от полетов на неделю. Игнатюк сказал, что таким, как она, не место в небе, а Панин, покачав головой, занес выговор в личное дело.

— Зачем ты это сделала? — настырно спрашивала Кира, помогая Рите драить полы в столовой и оттирать столы скребком. — Ну, зачем, а? Какая разница — раньше бы ты начала выполнять фигуры, или позже?

Но для Риты разница была. Об этом она написала в очередном письме, отправленном по адресу Лили Левиной.

«Здравствуй, дорогая моя Л. Несколько дней назад у меня, наконец, был первый самостоятельный полет, и в этом полете я пошла против правил и исполнила фигуру пилотажа — штопор. Конечно же, меня за это наказали, но я рада, что поступила так, как хотела, потому что для меня самолет — это теперь нечто большее, чем просто машина, и я больше не хотела ждать.

Не знаю, поймешь ли ты меня, но верю, что да! Ведь мы всегда понимали друг друга, даже когда наши поступки не соответствовали ожиданиям других.

Слишком многого нам придется ожидать в нашей жизни, верно? Слишком многое приходится ждать годами, а чего-то нам не суждено дождаться никогда. И, поднявшись в небо, держась руками за ручку своего верного самолета, я поняла, что не могу ждать больше ни минуты».

Ответ пришел через неделю, и Рита прочла в нем ровно, что надеялась прочесть.

«Здравствуй, Маргоша! Ты права: ожидание порой бывает невыносимо, и слишком многих вещей нам действительно никогда не дождаться. Помнишь, ты говорила мне, что самое главное — это верить в то, что ты делаешь? Я знаю, что ты веришь. И для меня этого достаточно, чтобы одобрить любое твое решение, любой твой поступок».

О себе Лиля почти не писала, и это немного пугало и настораживало не привыкшую к молчанию Риту. Она раз за разом задавала вопросы, но ответы на них приходили невнятные, или не приходило вовсе. Отчаявшись, Рита написала отцу с вопросом, помнит ли он об их договоренности, помог ли он закрыть Лилино дело. Отец ответил коротко и емко, как всегда:

«С нашей стороны твоей подруге ничего не угрожает».

Значит, дело было не в этом. Но в чем же тогда? Рите не давало это покоя, и, ожидая, когда закончится срок отстранения, она строчила все новые и новые письма.

***

— Вы с ума сошли! — кричала Катя, стоя рядом с Лилей и Никитой у подъезда дома неподалеку от бывшего храма Христа Спасителя, на месте которого теперь строили Дворец Советов. — Я прошу вас, я вас умоляю, не делайте этого! Вы же понимаете, что за его семьей пристально наблюдают? Вы же все понимаете!

Лиля действительно все понимала, неясно было лишь одно: почему Катя не уходит, почему пришла с ними сюда, и стоит, и продолжает уговаривать? Да, за последнее время они почти подружились, но не до такой же степени, чтобы подставляться самой? Или до такой?

— Я все равно пойду, — упрямо сказал Никита, и Лиля благодарно улыбнулась ему. — Марк Прокофьевич ни в чем не виноват, и я не понимаю, почему не могу зайти к его семье, чтобы хотя бы чем-то их поддержать.

— Да потому что они теперь — семья врага народа! — снова закричала Катя. — Представляешь, что будет, если их явятся арестовать, а вы при этом будете сидеть за столом и пить чай? Сразу возникнет вопрос: кто такие и зачем пришли. И как связаны с этой семьей. И не давал ли вам Марк Прокофьевич поручений. И вас арестуют тоже!

— Ты говоришь ерунду, — возразила кутающаяся от холода в плащ Лиля. — Никто не станет их арестовывать. И самого профессора допросят и отпустят, вот и все.

— Идешь с нами? — спросил Никита, хватаясь за ручку подъездной двери.

Лиля видела, как он и Катя смотрят друг на друга, и поняла вдруг, что от Катиного решения будет зависеть сейчас для Никиты очень многое. Видимо, это поняла и Катя тоже.

— Иду.

Они поднялись на второй этаж и позвонили в дверь. Открыла им пожилая женщина в черном платке, лицо ее было испещрено морщинами, а глаза — сухими и злыми.

— Здравствуйте, — выступила вперед Лиля. — Мы студенты профессора Кацоева.

— И что? — спросила женщина, не делая шага назад, чтобы впустить их внутрь.

— Мы хотим сказать, что ни на минуту не сомневаемся в честности профессора и в его верности Родине! — добавил Никита. — И пришли узнать, может, нужна какая помощь…

Женщина мрачно смотрела на них, не говоря ни слова. Ребята неловко топтались на пороге: Лиля и Никита впереди, а Катя — позади.

— Идите отсюда, — наконец, вздохнула женщина. — Марка Прокофьевича вчера выслали из Москвы, и нам предстоит ехать за ним. Помогать тут больше нечем, и некому.

На улицу выходили молча. Тяжесть услышанного давила на плечи и грудь, мешала дышать. Никита закурил, Катя присела на скамейку, Лиля стояла рядом, сунув трясущиеся руки в карманы плаща.

— Как же так? — спросила вдруг она, ни к кому толком не обращаясь. — Как же так, а?

Но отвечать было нечего. И некому.

С этого дня они постоянно были втроем. Лиля, Никита и Катя — друзья-неразлучники, как называли их в группе. Втроем сидели на лекциях, втроем работали в анатомичке и втроем гуляли в редкие вечера, когда совпадали выходные.

Лиля видела, что Кате очень нравится Никита, и нравится не просто как друг: она вдруг начала подкрашивать ленинградской тушью глаза, и платья у нее откуда-то появились модные, и туфли.

Наверное, она видела в Лиле угрозу их прекрасному будущему с Никитой, поэтому в начале зимы привела в их компанию четвертого — миловидного парнишку по имени Кирилл.

Он был выходцем из семьи военных, но для себя выбрал другую стезю: поступил в машиностроительный институт, мечтал стать инженером-проектировщиком, и планомерно двигался к своей цели.

— Ты ему нравишься, — однажды сказала Лиле Катя. — Очень.

Лиля только плечами пожала. Ей одинаково нравились и Кирилл, и Никита, и сама Катя. Представить, что с кем-то из них ее могут связывать более теплые отношения, было немыслимо и невозможно. Да и кому она нужна, проводящая большую часть времени на работе и учебе, а в свободные вечера предпочитающая или гулять, или сидеть за столом в их с теткой комнате и писать свои бесконечные письма?

С началом зимы в их жизнь пришли первые отголоски войны. Парни в институте стали учиться лучше: некоторые — оттого, что боялись быть отчисленными и попасть под призыв, но многие — стремясь поскорее закончить учебу и отправиться на поле боя спасать раненых.

Доходили слухи, что успехи Советского Союза на снежных полях Финляндии не такие уж радужные, как хотелось бы: в их больнице был организован госпиталь, и в него каждый день поступали раненые и обмороженные солдаты.

«Вчера я ассистировала профессору Менову во время иссечения обмороженных тканей, — писала Лиля в очередном письме. — Он хвалил меня, а я чисто автоматически выполняла положенные действия, боясь только одного: глупо упасть в обморок от одного вида и запаха этой мерзлой ткани. Знаешь, Маргоша, я все чаще думаю: может, я поторопилась с выбором профессии? Смогу ли я? Сумею ли быть достойной великого звания советского врача?»

В один из выходных дней Кирилл пригласил Лилю на каток и она согласилась: вытащила из-под кровати старенькие коньки, заточила их одолженным у соседа дяди Яши бруском, и провела прекрасный вечер, катаясь рядом с Кириллом под музыку на освещенном ледовом поле Чистых Прудов.

Это было так прекрасно: просто скользить, держась за руки, и вслушиваться в мелодию, и ловить губами падающие с неба снежинки. И подумалось: ах, если бы Рита была сейчас здесь. Ах, если бы можно было с ней разделить это счастье.

После катка Кирилл проводил ее домой. По пути он говорил о машинах будущего, о паровозах, управляемых легко одним машинистом, о самолетах, способных летать на несколько тысяч километров без дозаправки, об аппаратах, которые однажды смогут поднять человека к звездам.

Лиля слушала внимательно, ей было интересно с этим милым и скромным парнем, но когда Кирилл попытался поцеловать ее, она рукой остановила движение его головы и сказала твердо и ясно:

— Нет. Я никогда не стану целовать того, в кого даже не влюблена.

Он рассердился и ушел, не попрощавшись, а она долго еще стояла у подъезда, смотрела на заснеженные деревья и белоснежные скамейки, и с тяжелой грустью в сердце думала о Рите.

0

8


========== Глава 8 ==========


— Михаил Романович! Товарищ Игнатюк!

Рита догнала его у столовой и встала по стойке «смирно». Игнатюк смотрел на нее из-под густых бровей и на губах его играла улыбка. Он как будто знал, о чем она хочет поговорить.

— Товарищ Игнатюк… Михаил Романович… — она запнулась, но взяла себя в руки и, пряча волнение, продолжила. — Вы в курсе, что меня оставляют здесь инструктором после выпуска?

Он усмехнулся и едва заметно кивнул.

— Но почему? — выдохнула Рита. — Почему, Михаил Романович? Я же, как и все, подала рапорт с просьбой отправить меня в действующую часть. Почему?

Игнатюк помолчал немного, преувеличенно медленно отряхивая капли дождя с рукавов летной куртки, и только после этого коснулся Ритиного плеча.

— А тебе не приходило в голову, Рагонян, что обучение учлетов — не менее важная задача, чем служба в действующей части?

Рита вспыхнула, ощутила, как загорелись огнем щеки, и даже под комбинезоном тело стало горячим и как будто воспаленным от обиды.

— Товарищ Игнатюк!

Он остановил ее нетерпеливым жестом.

— И скажи мне еще одно, Рагонян. Разве солдат Красной армии может обсуждать приказы командира? Родина доверила тебе важное дело, а ты носом крутишь? Это только доказывает наглядно, что в действующей армии тебе пока делать нечего.

Ритины глаза сузились от нанесенной обиды. Она понимала, что Игнатюк прав, но и она была по-своему права, и он не мог этого не понимать.

— Я все равно добьюсь своего, — громко, глядя в его насмешливые глаза, сказала она. — И вы хорошо это знаете.

Он усмехнулся.

— Уверен, что так и будет, Рагонян. И очень надеюсь, что к тому времени ты наберешь достаточно опыта полетов.

Вернувшись в палатку, Рита с силой пнула ногой тумбочку и ойкнула от боли. Сидящая на табуретке и надраивающая сапоги Валя испуганно посмотрела на нее, но спрашивать ничего не стала. Вошедшая следом Кира оказалась смелее.

— Ничего не вышло? — спросила она, глядя, как Рита со злостью продолжает лупить по тумбочке ногой. — Прекрати, а? Сломаешь казенное имущество, схватишь наряд.

Рита обернулась так резко, что рассыпанные по плечам волосы совершили пируэт.

— Плевать мне на наряд! — с вызовом в голосе сказала она. — Почти всех парней из нашего выпуска отправляют в действующие войска. А мы трое остаемся здесь. И это несправедливо!

Валя на свет проверила голенище сапога и продолжила чистку. Сказала, не поднимая глаз от работы:

— Ритка, успокойся. Тебе как обычно нужно все и сразу. Ты же не знаешь, чем они руководствовались, решив оставить нас здесь. Кроме того, командир сказал, что это на несколько месяцев, максимум на полгода.

— Ты не понимаешь! — воскликнула Рита.

— Все я понимаю. Ты спишь и видишь, как бы поскорее оказаться на фронте. И работу инструктором воспринимаешь как дезертирство, а не как возможность помочь стране воспитать новых летчиков.

Валин спокойный голос успокаивал и убаюкивал, но буря, бушующая в Ритиной груди, оказалась сильнее.

— Я не хочу никого воспитывать! Я хочу летать!

— А кто тебе мешает? — Кира подошла сзади и обхватила ее за плечи, уводя подальше от тумбочки. — Инструкторы как раз летают больше учлетов, и это отличный способ получить опыт, разве нет?

Рита тряхнула головой. Об этом же говорил и Игнатюк, но ведь опыт можно получить и в действующей армии! Как же они не поймут?

— Я все равно добьюсь своего, — сквозь зубы сказала она, выворачиваясь из объятий Киры. — Вот увидите, не пройдет и полгода, как я буду служить в действующей армии.

Сосредоточенное молчание было ей ответом.

***

— Тетя Ира, письма были?

Лиля вбежала в комнату, запыхавшаяся и растрепанная. Ее задержали на занятиях, и она не успела вернуться к моменту прихода почтальона. Тетя Ира сидела у окна за швейной машинкой и ритмично нажимала на чугунную педаль, подшивая шторы.

— Письма-письма, — услышала Лиля мрачное и поняла, что тетка не в духе. — Вон твои письма, на столе лежат, забирай.

Времени разбираться с теткиным настроением не было. Лиля ухватила конверты и с разбега упала на кровать, торопливо разрывая плотную бумагу.

Здравствуй, моя дорогая.

У меня плохие новости: в результате итогового экзамена меня и Киру с Валей оставляют здесь в качестве инструкторов. Самое обидное, что кроме меня, похоже, никто из-за этого не расстроился: девчонки строят планы на увольнения и ждут пополнения учлетов, а я с завистью смотрю на парней, которые уже через неделю будут в действующей армии, и не могу сдержать злости и обиды.

Разве ради этого я хотела стать летчиком? Разве ради этого я пахала как проклятая, осваивая фигуры высшего пилотажа?

Оставим. Заходила ли ты к Коле, как я просила? Познакомил ли он тебя со своей женой? Напиши мне как можно подробнее о них, из Колиных писем как всегда невозможно толком ничего понять, ему бы в сатирическом журнале работать, право слово.

Лилька, я так сильно скучаю по тебе, что это почти невыносимо. В конце марта нам обещают дать отпуск, и я приеду в Москву. Ждешь ли ты меня? Ждешь ли ты этой встречи?

Поверить не могу, что меньше, чем через месяц, снова смогу тебя увидеть.

Пиши мне. Пиши как можно чаще.

М.

Улыбающаяся Лиля убрала письмо обратно в конверт и погладила пальцем выведенное на нем «Рагонян Маргарита». Неужели Ритка правда приедет? Да еще так скоро. Нет, нельзя, нельзя об этом думать, иначе она умрет от разрыва сердца еще до встречи.

— Ну, что пишет твоя подружка? — спросила тетка. За чтением Лиля и не заметила, что машинка перестала стучать.

— Пишет, что приедет в конце марта. Тетя Ира, а ты чего такая сердитая? Что-то случилось?

Тетка с шумом накрыла машинку чехлом и принялась разглаживать руками ткань шторы. Лиля с тревогой смотрела на нее.

— Случилось — не случилось, — проворчала тетка сквозь зубы. — Меньше знаешь — спокойней живешь.

Это было странно: если не хочет говорить, зачем тогда так явно показывает, что недовольна?

— Тетя Ира, что случилось? — настойчиво повторила Лиля. — Кого-то еще арестовали?

По теткиному лицу она поняла, что угадала. Арестовали, и, видимо, кого-то близкого: из-за чужих тетка бы не стала так расстраиваться.

— Кого?

Ответа не последовало. Тетка отвернулась и полезла на стол — вешать штору. А Лиля вдруг вспомнила, что, когда входила в квартиру, краем глаза успела заметить, что дверь в комнату Якова Семеновича открыта.

— Дядя Яша? — с ужасом прошептала она. — Дядю Яшу арестовали?

Тетка не успела ответить: Лиля сорвалась с места и бросилась в комнату соседа.

***

— Маша! Маш, подожди! Ну, постой же, надо поговорить! Пожалуйста!

Три часа пришлось провести на лавочке у подъезда, прежде чем Машка наконец вышла на улицу. За эти три часа Танька успела насмерть замерзнуть (раннее утро в летней Москве — испытание не для слабонервных), покрыться с ног до головы мурашками и три сотни раз прорепетировать то, что будет говорить.

С ночи, в которую она на глазах у всех призналась Маше в любви, прошло уже больше месяца, и весь этот месяц Машка старательно ее избегала. Она не отвечала на звонки, на письма, на сообщения в социальных сетях. На работе ее тоже было поймать невозможно: отпуск, взятый на летнее время, продолжался несмотря на то, что затея по поиску авторов писем успехом не увенчалась.

Устав от многодневного игнора, Танька решила взять крепость штурмом: явилась пораньше к подъезду Машкиного дома и заняла позицию на лавочке, поклявшись себе, что не сдвинется с места, пока им не удастся, наконец, поговорить.

Вот только она и предположить не могла, что говорить Машка откажется наотрез.

— Маш, пожалуйста! Ну, постой хоть минутку! Машка!

Маша так быстро шла по улице, что Таньке приходилось почти бежать следом. Редкие прохожие удивленно посматривали на них, а Машкина спина всем своим видом выражала презрение и отвращение.

— Ну Машка же!

Танька чуть не расплакалась от обиды. Остановилась и закричала ей в спину:

— Если ты не поговоришь со мной, я пойду к тебе домой и все расскажу твоим родителям!

Это сработало: Маша остановилась, будто споткнувшись, помедлила немного, и, обернувшись, подошла к Таньке. Но, боже мой, каким злым было ее лицо, каким чужим и незнакомым!

— То есть ты хочешь продолжить рушить мою жизнь, да, Тань? — холодно спросила Маша. — Мало тебе того, что ты уже сделала, хочешь еще и в это влезть?

Обрадованная тем, что она, наконец, остановилась, Танька не обратила никакого внимания на произнесенные слова.

— Маш, пожалуйста, — жалобно сказала она. — Просто поговори со мной, ладно? Это же нечестно: вот так от меня бегать.

— Нечестно? — Маша подняла брови. — А то, что ты сделала, было честно?

— А почему нет? — удивилась Танька. — Я всего лишь сказала, что люблю тебя, вот и все!

Маша покачала головой. Она выглядела очень злой и очень расстроенной.

— Ты не понимаешь, Тань. Ты не просто сказала, что любишь. Ты снова, уже который раз, все решила за нас обеих. Ты не стала спрашивать меня, готова ли я открыться друзьям. Ты просто вывалила это все на них, не думая о последствиях.

Танька вздрогнула, как от удара.

— Машка, но я же сказала правду, — выдохнула она, чувствуя, как колотится в груди проклятое сердце. — Невозможно было дальше скрываться, понимаешь? Я действительно очень люблю тебя и хочу, чтобы мы были вместе.

— А меня ты спросила? Или мое мнение здесь не играет никакой роли?

Они говорили на повышенных тонах и внимание прохожих с каждой секундой становилось все более назойливым. Какой-то парень специально остановился поблизости, закуривая, чтобы слышать их разговор.

— Давай прогуляемся? — предложила Танька, понижая голос. — Пойдем в парк, или еще куда, и поговорим.

Маша усмехнулась.

— Да? То есть тебе не нравится выяснять отношения на глазах других людей? Что же ты не подумала об этом, когда устраивала мне камин-аут, а, Тань? Как обычно думаешь только о себе, верно? А меня в расчет не надо принимать?

Парень с сигаретой сально усмехнулся и подошел еще ближе. Танька схватила Машу за руку и потащила за собой.

— Прекрати, — велела она, чувствуя, как Маша пытается вырвать ладонь. — Одно дело говорить при друзьях, а другое — устраивать цирк на всю улицу.

— А, по-моему, никакой разницы! — крикнула Маша, дернувшись и отталкивая Таньку в сторону. — Вообще никакой, поняла? То, что сейчас происходит, — это ровно то, что ты сделала со мной! Против моей воли, не спросив меня, не посоветовавшись. И самое отвратительное — это то, что ты до сих пор не понимаешь, что натворила!

Танька шагнула к ней, но Маша отпрыгнула, злобно глядя на нее из-под упавших на лоб волос.

— Не смей больше приближаться ко мне! Не смей приходить, звонить и писать. Пока не поймешь, что кроме тебя в этом мире есть и другие люди, я не хочу тебя видеть.

***

— А где Анька? — спросил Андрей, когда понурая Вика подошла к нему и села рядом на скамейку.

— Уехала на вокзал. Сказала, что будет там ждать поезда.

Слезы, поступающие к глазам, было почти невозможно сдерживать, и, как Вика не старалась, редкие мокрые капли все равно стекали по щекам. Она смахивала их, стараясь, чтобы Андрей не заметил, но безуспешно.

— Вы поссорились?

Поссорились… Ах, если бы поссорились, тогда все было бы в миллион раз проще. Тогда можно было бы просто извиниться и помириться, как они делали это много раз раньше. Но только не теперь. Теперь это было не «ты обидела меня». Это было «такая как есть, ты мне не нужна», и это было во сто крат хуже.

— Валентина не появлялась? — срывающимся голосом спросила Вика. — У нас поезд через четыре часа, ты помнишь?

— Я же сказал: если она не успеет прийти, то я останусь тут.

Вика пожала плечами. Ей было все равно.

До сих пор перед глазами стояло злое, раскрасневшееся Анькино лицо. И ведь даже не скажешь себе, что это — лишь настроение, нет. Судя по тому, что она сказала, это было не под влиянием момента: она высказала то, о чем давно думала, давно размышляла.

«Или ты находишь себе парня, или дружбе конец».

— Андрюх, — сказала вдруг Вика. — А я тебе нравлюсь?

Он удивленно посмотрел на нее и зачем-то поправил шляпу на голове. Отвернулся, засопел что-то себе под нос.

— Ответь, пожалуйста. Мне важно знать.

Сопение стало чуть громче, но слов все равно было невозможно разобрать. Вика прислушалась и различила обрывки: «дуры», «девки», «совсем ума нет».

— У кого нет ума? — удивилась она.

Андрей вдруг снова повернулся к ней и выпалил:

— У тебя, у кого ж еще! Она что, велела тебе начать со мной встречаться, что ли?

Вика опешила. Такой сообразительности она не ожидала, и не знала, что ей теперь делать. Сказать правду? Нет, конечно, нет, ТАКУЮ правду говорить вслух нельзя ни за что.

Пока она думала, Андрей решил продолжить:

— Ценность человека не в том, каким его хотят видеть, а в том, какой он есть. Подстраиваться под других, изображая то, чем ты не являешься, это дурость.

— Но я не собираюсь ничего изображать! — возмутилась Вика. — Я просто спросила, вот и все!

— Знаю я твое «просто спросила», — пробурчал Андрей. — Я не слепой и не дурак. Это Анька тебе голову морочит, чтобы ты стала похожей на нее. Имей в виду, если поддашься — нашей дружбе конец.

Вика сидела, открыв рот, и не знала, что сказать.

Что же это такое происходит? День ультиматумов? Сначала Анька с ее выступлением, а теперь и Андрей. Они что, разом с ума посходили?

Не успела она ответить, как дверь подъезда с шумом распахнулась и из нее вышел какой-то мужчина. Андрей первым кинулся к нему, на ходу вопя: «Не закрывайте, пожалуйста!»

Вика рванула следом.

***

Когда Катя впервые привела его в свою компанию, Кирилл решил, что понравился именно ей. Но очень скоро выяснилось, что расстановка сил была другая: за Катей ухаживал белобрысый и мягкотелый Никита, а Кириллу оставалось только обратить внимание на красивую, но какую-то ужасно странную Лилю.

Отец Кирилла, генерал-лейтенант Дорофеев, всегда говорил, что в отношениях с девушками важно только одно: сила и натиск. Мать, подполковник медицинской службы, подтверждала эту теорию: она вышла за отца еще когда он был лейтенантом, и, по ее словам, только благодаря его напору и смелости.

Вот только с Лилей эта теория почему-то не работала.

Она охотно проводила время в компании, откликалась на предложения сходить на каток или в театр, но когда Кирилл попытался ее поцеловать, оттолкнула и, более того, велела больше никогда так не делать.

— Что с ней такое? — спросил Кирилл у Кати. — Может, у нее есть ухажер и она просто морочит мне голову?

Катя рассказала, что никакого ухажера нет, есть только близкая подруга, которой Лиля регулярно строчит письма, но подруга никак не могла быть ему соперником, а больше никого в Лилином окружении Катя не знала.

Предприняв еще несколько попыток сломить оборону, Кирилл от отчаяния пригласил Лилю к себе домой. Мать была на дежурстве в больнице, а отец только недавно вернулся из отпуска и Кирилл надеялся, что вид бравого генерал-лейтенанта поможет растопить Лилино каменное сердце.

Встреча прошла спокойно и дружелюбно. Отцу Лиля понравилась: он наперебой с сыном ухаживал за ней, подкладывая на тарелку куски повкуснее и добродушно подшучивая над тем, что, если бы сын не отказался пойти по стопам отца, то из него с Лилей вполне могли бы получиться достойные преемники: военный и врач, как и они с женой, — что может быть лучше?

— Послушаем пластинки? — предложил Кирилл после обеда. — У меня в комнате есть патефон.

Он поставил сначала Рио-Риту, а затем — пластинку Виноградова с лиричными песнями. Слушали молча: сидели рядом на диване, глядя, как игра патефона скользит по пластинке, добавляя к звучанию музыки легкое потрескивание.

Счастье мое я нашел в нашей дружбе с тобой,

Все для тебя – и любовь, и мечты…

Счастье мое, это радость цветенья весной,

Все это ты, моя любимая, все ты!

Когда песня закончилась, Кирилл попытался обнять Лилю, и удивился, осознав, что она не сопротивляется. Выходит, отец был прав? Сила и натиск?

Он заглянул в ее глаза и понял вдруг, что мыслями она сейчас вовсе не здесь: глаза были теплыми, ласковыми, но какими-то странными, повернутыми вглубь, словно Лиля смотрела и не видела, или видела что-то другое.

Невозможно было описать этот взгляд, и выражение лица: мечтательное, нежное, но одновременно с тем — полное горечи и скрытой боли. Как будто что-то произошло в ее жизни, произошло давно, очень давно, но до сих пор напоминает о себе потрескиванием в груди и изредка подступающим к горлу комком.

В этот день, глядя на Лилю, держа руку на ее равнодушном плече, Кирилл понял, что влюбился.

***

— Ах, девочки, какая же красота!

Рита и Кира расхохотались, глядя на восторженную Валю, вытянувшую руки к морю, словно пытающуюся его обнять. Что ни говори, вид и впрямь был красивый: весенняя свежесть неба соприкасалась с темной водяной гладью, брызги прибоя создавали вязкую рябь, а в воздухе пахло соснами и начинающими распускаться цветами.

— А давайте покатаемся на лодках? — предложила Кира. — Говорят, где-то неподалеку есть станция.

Рита усмехнулась. Она бы с радостью провела эту увольнительную с подругами, но, к сожалению, уже обещала Юре. Он, похоже, решил взять ее измором: писал письма, отсвечивал на КПП, передавал приветы через общих знакомых. И неделю назад она сдалась, согласилась на встречу, рассчитывая окончательно поставить точку в этом ненужном ухаживании.

В ресторан идти она отказалась категорически. Вместо этого предложила отправиться в парк, пройтись по дорожкам, надышаться запахом распускающихся почек, покормить уток в пруду.

Они долго шли молча. Козыряли попадающимся навстречу военным, чеканили шаги, так и не решаясь начать разговор.

— Осенью меня переводят служить в Белосток, — сказал вдруг Юра, останавливаясь. — Я хочу, чтобы ты поехала со мной.

Рита вздохнула и тоже остановилась. Рядом с высоким Юрой она чувствовала себя неловко: привыкла смотреть на Лильку сверху вниз, а к Юре приходилось задирать голову.

— Юр, — сказала она тихо. — Я не поеду с тобой, и ты хорошо это знаешь. Зачем ты снова все это затеял?

— Затем, что хочу понять причину. Мы теперь оба военнослужащие и в Белостоке есть летная часть, в которой ты могла бы служить.

Он так и не понял. И Рита не знала, как ему объяснить.

— Ты действительно считаешь, что я отказывалась от замужества только из-за учебы? — спросила она. — Если так, то ты ошибаешься. Причина не в этом, а в том, что я не люблю тебя.

Он усмехнулся, поправляя пилотку на голове.

— Я уже говорил тебе, Риточка, что «люблю-не люблю» — это мещанские глупости. Замуж выходят не для того, чтобы любить.

— А для чего? — она поежилась от этого панибратского «Риточка». Так ее до сих пор никто не называл.

— Для того, чтобы создать ячейку советского общества, — терпеливо объяснил Юра. — Если не хочешь детей, можем пока их не заводить, это не проблема. Просто распишемся и уедем вместе, вот и все.

Рита стояла молча, обдумывая, как ему объяснить, и вдруг рассмеялась.

— Юрка, ты такой дуболом, — весело сказала она, хватая его под руку и увлекая за собой. — Ну просто деревянный, честное слово!

Они пошли по дорожке к пруду, и Юра сделал еще одну попытку: вытащил руку и попытался обнять. Рита отстранилась со смешком.

— Не мытьем, так катанием, да? Юрка, я не поеду с тобой в Белосток. Я не выйду за тебя замуж. И если уж ты иначе не понимаешь, мне придется сказать прямо.

Она повернулась и посмотрела ему в лицо.

— Я люблю другого человека, понимаешь? Не тебя.

На этом «люблю» Ритино сердце сделало кульбит и застучало отчаянно и быстро. Она не ожидала, что произнести это будет так легко и просто, и поняла вдруг, что причина этой простоты в том, что произнесенное было правдой.

«Я люблю другого человека».

— Кто он? — нахмурившись, спросил Юра. — Я хочу знать.

Рита покачала головой.

— Зачем тебе это? Разве недостаточно того, что я тебе отказала?

— Нет, недостаточно. Я хочу знать, кто мой соперник, потому что не собираюсь сдаваться так просто.

Ей снова стало смешно. Положив руку на висящий на боку планшет, она легкими касаниями пальцев погладила его, зная, что внутри лежат Лилины письма.

— Кто он? — настойчиво повторил Юра. — Или это… она?

Риту будто по голове ударили. Она вздрогнула и испуганно посмотрела на него.

— Что? — прошептала пораженно. — О чем ты?

Юра смотрел на нее серьезно и мрачно. Скулы его сделали движение вверх-вниз, выдавая сдерживаемое напряжение.

— С каких пор любовь к подруге стала препятствием к замужеству? — сказал он глухо. — Я знаю, что она очень дорога тебе, но она — девушка! А я мужчина.

— И что? — вырвалось у Риты. Она почувствовала, что краснеет. — Мужчин на свете очень много, а она — одна, понимаешь? Одна.

Он схватился за голову странным, не подходящим ни ему, ни ситуации жесте.

— Рита, что ты несешь? Пусть она трижды одна, пусть она самая расчудесная на свете, но она — женщина! Ты не сможешь выйти за нее замуж, родить от нее детей, более того, вся эта твоя любовь — это…

— Что «это»? — с вызовом спросила Рита, мгновенно наливаясь злостью. — Давай, договаривай! Что «это»?

— Это ненормально!

Она засмеялась, но в груди ее все сжалось от ужаса. Ах, Юра, если бы ты знал, сколько раз я говорила это самой себе. И то, что это ненормально, и то, что это порочно, и то, что это отвратительно. Но это ничего, слышишь, ничего не изменило!

— Ты собираешься учить меня, что нормально, а что — нет? — громко спросила она, наступая на Юру и вынуждая его пятиться. — По-твоему, я должна жить так, как ТЫ считаешь правильным? Так вот, дорогой мой, забудь об этом. Я всегда делаю только то, что сама считаю нужным. И никто мне не указ, понял?

Юра замотал головой.

— Я не хотел тебя обидеть. Честно, не хотел. Перестань смотреть на меня как на врага и давай поговорим!

Она опомнилась и отступила. И правда, чего это она? Налетела на него как кошка, словно он покусился на что-то очень важное и ценное. Впрочем, может, именно так все и было?

— Дело не в Лильке, — сказала Рита, пытаясь успокоиться. — Вернее, не только в ней. Я не выйду замуж за человека, которого не люблю, понимаешь? Жизнь слишком коротка для того, чтобы разменивать ее на такие глупости.

— А что будет, если ты так никогда никого и не полюбишь? Что будет тогда?

Рита пожала плечами.

— Тогда я отдам свою жизнь служению Родине. По крайней мере, это будет честно.

Этот аргумент Юра, как ни странно, смог принять. В течение оставшегося дня он то и дело пытался снова завести разговор о замужестве, упирая на то, что отдать жизнь родине и выйти замуж — не противоречащие друг другу вещи. Рита вяло отпинывалась, объясняла, а потом как-то разом устала и замкнулась в молчании.

На КПП они подошли уставшие и злые. Юра козырнул, Рита кивнула.

— Мне жаль, что ты так и не смог меня понять, — сказала она на прощание. — Если когда-нибудь поймешь — возможно, мы могли бы стать хорошими друзьями.

Она видела, как дернулось его лицо, и поняла, что снова, который раз, причинила ему боль.

В части было время ужина и Рита, не заходя в палатку, отправилась к столовой. Кира и Валя были уже там: сидели, обсуждая прибывших с пополнением учлетов.

— Какие-то они молоденькие совсем, — говорила Кира, разламывая на мелкие кусочки краюху хлеба и по одному отправляя кусочки в рот. — Хоть и после аэроклубов, а летать толком не умеют. Мы такими не были, правда, Валь?

Валя не успела ответить: заметила подошедшую Риту, подвинулась, освобождая ей место, и накинулась с расспросами.

— Я отказалась, — коротко сказала Рита, наливая в тарелку суп. — Осенью он уезжает служить в Белосток и весь этот фарс наконец закончится.

Она видела, как переглянулись подруги. Знала: ни одна, ни другая не понимали, почему она отказывает Юре. Но нового раунда объяснений на сегодня она бы выдержать не смогла.

Дохлебав суп и наскоро выпив стакан чаю, Рита ушла в палатку. Достала из планшета несколько писем и бережно развернула, разглаживая пальцем смятые углы.

***

Андрей первым взбежал вверх по лестнице, Вика едва поспевала за ним. Первый этаж, второй, третий, изогнутые решетки, перила, блестящие от старости. И — простая деревянная дверь, покрытая белой краской. Шесть звонков, под каждым табличка.

— Кому звонить-то? — запыхавшись, спросила Вика. На табличке не было ни одной Валентины.

Андрей почесал затылок и нажал на первый попавшийся. Из глубины квартиры донеслась затейливая трель, а после — послышались шаркающие шаги.

Им открыл моложавый мужчина, одетый в трико и майку без рукавов. Прищурился, разглядывая непрошенных гостей.

— Мы к бабе Вале, — выдохнул Андрей. — К Валентине… Валюшке.

Мужчина засмеялся.

— Так к бабе Вале, Валентине или Валюшке? Вы бы определились, молодежь.

Ребята переглянулись, а мужчина сделал шаг назад и кивнул: заходите, мол. Пока они вытирали ноги о коврик и смущенно толклись на пороге, он исчез где-то в глубине квартиры, а вместо него в изгибающемся коридоре появилась круглая, похожая на колобка старушка.

Она еще не сказала ни слова, а Вика уже поняла, что это и есть та самая Валюшка — подруга и сослуживица Маргариты Рагонян.

— Нас прислал к вам товарищ Васюков, — быстро сказал Андрей. — Он отдал вам письма… Письма моей бабушки.

Валюшка (ей удивительно подходило это имя) подошла ближе и улыбнулась, разглядывая гостей.

— И как же звать-то тебя, Левин? — спросила она весело. — Небось, Марком, или Максимом, а?

— Почему Марком или Максимом? — удивился Андрей.

Валюшка засмеялась.

— Потому что бабушка твоя обещала дочку Маргаритой назвать, а если сын будет — то тоже на «М». Но ты-то внук получаешься, так что к тебе обещание вроде и не относится, верно?

Вика ничего не понимала. Бабушка Андрея обещала назвать дочку Маргаритой и сдержала слово. Но откуда об этом знает Валюшка?

— Идемте, ребята, в комнату. Чаю попьем да побеседуем.

К чаю Валюшка принесла целый поднос с печеньем и плюшками, судя по всему, собственного изготовления. Голодная Вика накинулась на еду, а Андрею, похоже, кусок в горло не лез.

— Так письма у вас? — спросил он настойчиво. — Лев Константинович сказал, что вам их отдал.

—  У меня письма, где ж им еще быть. Сохранила: ни у кого бы рука не поднялась такую память выбрасывать.

Андрей открыл было рот, но Вика под столом изо всех сих толкнула его ногой.

— Валентина… Баба Валя… — она запнулась и покраснела.

— Да зови уж Валюшкой, — засмеялась хозяйка. — Всю жизнь так зовут, видать, и на старости лет до Валентины не дорасту никак.

— Вы служили вместе с Маргаритой, верно? — задала Вика новый вопрос. — Помните ее?

Валюшка медленно размешала сахар в изящной чашке и сделала глоток. Ее жизнерадостное и веселое лицо в секунду сделалось грустным.

— Конечно, я ее помню, ребята. Рита была моей лучшей подругой и фронтовым товарищем, а такое забыть невозможно, даже если бы захотела вдруг забыть.

— Расскажите о ней, — попросила Вика. — Какой она была?

Валюшка улыбнулась.

— Она была самой лучшей. И от этого, наверное, судьба ее сложилась так нескладно и глупо.

***

Международный женский день решили праздновать дома у Кати. Лиля не хотела идти, расстроенная случившимся с дядей Яшей, но тетка буквально вытолкала ее из дома, сказав: «Сегодня комнату его будем убирать, нечего тебе здесь делать».

Лиля никак не могла взять в толк: как же так? Дядю Яшу арестовали, а уже на следующий день пришел управдом и сказал, что на его жилплощадь получен ордер. Она не удивлялась, нет: привыкла за последние годы к творящемуся кругом беззаконию, но понять происходящее все равно не могла.

Катя жила на окраине Москвы, в рабочем поселке. Двухкомнатный, покосившийся от старости домик с маленькой кухней и туалетом на улице — вот и все немудреное их со старенькой мамой хозяйство.

Стол собирали вскладчину: Никита принес несколько банок консервов, Лиля — домашние пироги, а Кирилл удивил всех, вытащив из рюкзака палку самой настоящей колбасы и плитку шоколада.

Катина мама сидеть с ними не стала: помогла накрыть, выпила стопку за праздник, да ушла в комнату с журналом «Работница». Настроение у всех было мрачным: сказались последние события в мединституте, да и у Кирилла, хоть он и молчал, тоже все было, видимо, не слава богу.

Устав от тяжелого молчания, Никита достал гитару. Взял несколько аккордов, напел что-то шепотом, и положил инструмент обратно.

— Говорят, Кацоева отправили в ссылку, — сказал он вслух. Катя немедленно пронзила его возмущенным взглядом. — Теперь повадятся в институт к нам ходить, будут врагов народа выискивать.

Лиля обменялась с ним понимающим взглядом, а Кирилл сказал:

— Ребята, давайте не будем это обсуждать? Сегодня праздник, и…

— Будем притворяться? — перебила его Лиля. — Да? Будем притворяться, что ничего не происходит?

Под ее напором он как-то поник и съежился. Но вместо него в бой вступила Катя:

— Я не позволю, чтобы в моем доме велись такие разговоры, — сказала она. — Если хотите говорить об этом — идите на улицу.

Тяжесть и усталость последнего года камнем обрушились на Лилины плечи. И многочисленные аресты знакомых, и высланный на сто первый километр дядя Яша, и отсутствие рядом Риты, — все это как будто накрыло ее с головой и заставило кивнуть Никите и, поднявшись, выйти из комнаты.

Во дворе они нашли старую скамейку и сели, не глядя друг на друга. Никита закурил, Лиля рассматривала собственные руки.

— Что случилось с твоим соседом? — спросил он.

— Докопались, что у него какие-то дальние родственники в Германии. Велели покинуть Москву в трехдневный срок.

Он вздохнул и сделал глубокую затяжку.

— Мы с Катей решили расписаться, — сказал, помолчав. — Если только…

— Если только что?

Они посмотрели друг на друга, и в его глазах Лиля с легкостью прочитала, «что». Но если он хочет об этом говорить, пусть говорит сам, она ему помогать не будет. Никита посмотрел еще немного и отвел взгляд.

— Одним словом, решили. До распределения год остался, если распишемся, то хотя бы в одно место распределят.

— Только поэтому? — уточнила Лиля.

Он не ответил.

Остался год. Еще один год, который будет наполнен практикой в больнице, учебными (а после и не учебными операциями), и ожиданием — бесконечным, сводящим с ума ожиданием писем. А потом — кто знает? Может быть, она, Лиля, сможет уговорить комиссию отправить ее поближе к городу, где будет служить Рита? Или Риту переведут в Москву. Или…

«Или она все же выйдет замуж за Юру и останется с ним».

Думать об этом было очень больно и горько, но Лиля понимала, что рано или поздно это все равно произойдет. Судя по Ритиным письмам, Юра продолжает проявлять настойчивость, и однажды оборона все же падет. Что ж, в этом, наверное, и есть равновесие жизни: женщины выходят замуж, дружба забывается, люди расходятся.

Дверь скрипнула, и из дома вышла накинувшая на плечи платок Катя. Никита подвинулся, освобождая ей место.

— Кирилл расстроен, — услышала Лиля тихое. — Он не понимает, почему ты его отталкиваешь.

Она усмехнулась. Так хорошо было сидеть вот так, втроем, в сумерках тихого двора. Если бы Кирилл вышел к ним, то иллюзия покоя немедленно рассыпалась бы, разлетелась в пыль.

«А если бы здесь оказалась каким-то чудом Рита?»

— Ребята, — Лиля вытянула руки и обняла Катю и Никиту за плечи. — Ребята, я так вас люблю. Правда. И я страшно рада, что вы решили всегда быть вместе.

0

9

========== Глава 9 ==========

Танька на метро доехала до центра и по Кузнецкому мосту спустилась к Неглинной. Там, на углу, был один из ресторанов сети «Елки-палки», в котором они часто обедали с друзьями в перерывах между лекциями.

Стоило войти внутрь и сесть за стол, как на Таньку волной нахлынула тоска.

Она вспомнила, как дружная толпа вваливалась в ресторан, как Макс ударял бейсболкой по столу и кричал на весь зал: «Господа будущие историки желают обедать!», как Анжелка с Толиком хихикали, пробираясь в угол (там было удобнее всего держаться за руки), а Машка…

Машка.

Машка, которая исчезла из Танькиной жизни, но жить тем не менее, похоже, продолжала. Размещала в социальных сетях фотографии, сменила прическу и, по слухам, даже собралась получать второе высшее образование.

— Что вам предложить?

Танька так посмотрела на официантку, что та смутилась.

— Черный кофе и оладьи с вишневым вареньем.

Это было любимым Машкиным набором для завтрака, и теперь — Танька знала — любое упоминание о «Машкином любимом» будет отзываться в сердце горючей болью.

В ожидании заказа она достала из сумки пачку писем, заботливо упакованных в целлофан. Поколебалась, но все же развернула и наугад вытащила одно.

Здравствуй, Маргоша.

Всего час прошел с того момента, когда я последний раз посмотрела на скрывающийся вдали вагон. Вагон, который увозил тебя от меня.

Я не плачу, потому что обещала тебе не плакать, но, знаешь, это было жестоко — взять с меня такое слово. Возвращаясь домой, я шла по Кировской и не понимала, почему жизнь так несправедлива? Еще вчера ты была здесь, мы дышали одним воздухом, и ты хмурилась, говоря, что Советско-финская война закончилась не вовремя, и только из-за идиотского распределения, оставившего тебя в училище, ты теперь не сможешь принять в ней участие.

Не знаю, почему все так странно и глупо? Почему мы всегда вынуждены выбирать между любовью к людям и любовью к Родине? И можно ли вообще сделать такой выбор?

Завтра я пойду в партком института и попрошу распределить меня туда, где будешь служить ты. Не знаю, прислушаются ли ко мне, не знаю, сумеют ли помочь, да и захотят ли, но я готова сделать все для того, чтобы быть с тобой рядом.

Сейчас все, что я вижу, кажется мне тобой. Это ты сидишь на моем подоконнике голубем и клюешь остатки вчерашних сухарей, это ты стучишь пишущей машинкой за стеной у соседей, это ты входишь в мою комнату закатными лучами. Все это — ты. Все — о тебе одной.

Не знаю, можно ли любить еще больше, еще сильнее.

Не знаю, смогла бы я любить больше?

Твоя Л.

Танька спрятала письмо и с удивлением обнаружила, что перед ней уже давно стоит чашка с остывшим кофе и тарелка с оладьями. Глаза предательски щипало, а в груди было тесно и душно.

— Здравствуй, Танечка.

Она дернулась так быстро, что едва не опрокинула стол. Это ласковое «Танечка» подступило к горлу и заставило глаза повлажнеть окончательно.

— Что случилось, девочка? Ты плачешь?

Танька по-детски зашмыгала носом, пытаясь спрятать слезы, но Виктория Павловна, занявшая место напротив, улыбнулась ей и покачала головой:

— Если хочешь — поплачь, это порой помогает.

— Ни черта это не помогает, — вырвалось у Таньки. Она с силой сжала пачку писем и отчаянным движением положила их перед Викторией Павловной. — Заберите. Я больше не хочу это читать.

Внимательные теплые глаза смотрели на нее с сожалением и толикой удивления. Виктория Павловна кивнула официантке, попросила принести чаю и погладила ухоженными красивыми пальцами целлофан, укутывающий письма.

— Ты нашла в них все, что искала или всего лишь решила сдаться и не искать больше?

Танька вспыхнула:

— Нечего искать, — вырвалось у нее. — Все это — вранье от первого до последнего слова. Так не бывает.

Виктория Павловна улыбнулась и снова качнула головой.

— Если ты во что-то не веришь, то это не значит «вранье». Это значит, что ты не веришь, только и всего.

— Глупости, — возразила Танька, снова зашмыгав носом. — Такой любви, как здесь, не бывает. Я не верю, что кто-то способен так любить. Все это — вранье.

— И ты так решила, потому что…?

Губы сердито сжались, а сердце отбило припадочные такты страдания и боли. Танька не хотела рассказывать, честно, не хотела, но Виктория Павловна смотрела так ласково, так тепло, что не было никаких сил отказываться, не было никаких сил сопротивляться.

— Я думала, что у нас с Машкой такая же любовь. Понимаете? Но оказалось, что все это только вранье. Я сказала ей, что люблю ее, и она немедленно меня бросила.

Виктория Павловна удивленно подняла брови.

— Она бросила тебя из-за того, что ты призналась ей в любви?

Танька почувствовала, как ее щеки загорелись огнем. Она глотнула холодного кофе и вздохнула.

— Ну… Не совсем.

Что ж, если уж начала говорить, то надо рассказывать до конца.

И она рассказала: о неделе, проведенной в Смоленской области, о поисках загадочных авторов писем, о странном Машкином взгляде и не менее странных словах, которые она иногда произносила вслух и которые ужасно пугали. О признании у ночного костра и обо всем, что последовало за этим.

Говорить было больно. Танька сбивалась, торопилась, и снова заставляла себя замедляться. Но в груди все равно вертелся юлой уродливый комок отчаяния и горечи.

— Только не надо мне говорить, что я сама виновата, ладно? — не попросила, а приказала она, закончив. — Я не хочу сейчас это слушать.

Виктория Павловна медленно погладила пальцами чайник и наполнила свою чашку доверху.

— А что ты хочешь сейчас услышать?

Танька не знала. Конечно, она хотела услышать, что Машка вернется, что все будет хорошо, что их любовь и впрямь такая же, как та, что описана в письмах, но… В глубине души она понимала, что это тоже будет ложью. Такой же, как и все остальное.

— Знаешь, — улыбнулась Виктория Павловна, медленно покручивая чашку с чаем на блюдце. — В одном из писем Маргарита горюет, что после выпуска ее оставили в училище, а не отправили служить в действующую армию. Вы с ней немного похожи, правда?

— Похожи? Чем это?

Она действительно не понимала. Нет, ей, конечно, нравилось представлять себя похожей на эту сильную и мужественную женщину, но… Какая связь между желанием служить в действующей армии и тем, что случилось с ней, с Танькой?

— Как и она, ты хочешь все и сразу, — объяснила Виктория Павловна. — Ты хочешь вечной любви, хочешь, чтобы ее принесли тебе, упакованную в красивую обертку, а тебе осталось бы только открыть упаковку.

— Но это…

Танька замолчала, повинуясь властному жесту.

— В этих письмах ты видишь только красоту и силу чувства, но упускаешь то, насколько многое эти женщины прошли на пути друг к другу. Перечитай то, что они писали друг другу во время войны: сколько трудностей и боли им пришлось пережить, сколько испытаний выпало на их долю.

— Но я же не виновата, что сейчас нет войны! — выпалила Танька, не сдержавшись.

Виктория Павловна подняла брови:

— Разве? Разве то, о чем ты рассказала мне минутой раньше, — это не война? Пусть не война миллионов, но кто сказал, что твоя личная война — легче?

Танька притихла. В таком разрезе она о своей жизни никогда не думала.

— Любовь этих женщин не была праздником, Танечка. Их любовь была… — Виктория Павловна поискала слово, — чистым кусочком неба среди грозовых туч. И если бы они видели только тучи, то эта любовь закончилась бы, едва успев начаться.

— Но Машка бросила меня! Как вы не понимаете? Рита не бросала Лилю, она все равно оставалась с ней, и…

И снова этот жест, действующий на Таньку как успокоительное средство, как нечто сильное, побеждающее даже пожар внутри.

— Каким бы словом ты могла назвать их отношения? — спросила Виктория Павловна. — Вспомни сейчас все письма, которые прочла, вспомни все, что о них знаешь. И ответь: какое слово было бы здесь уместно?

Танька задумалась. Любовь? Но это и без того очевидно, вряд ли ее спрашивают об этом. Тепло? Да, конечно, эти письма очень теплые, и одновременно с этим тревожные, и…

— Бережные, — выпалила она, не успев остановиться. И удивилась тому, что сказала. — Они очень бережные и хрупкие.

Виктория Павловна кивнула.

— Я тоже так думаю, Танечка. А теперь скажи, какими стали ваши с Машей отношения перед разрывом?

Странными? Отчаянными? Горькими? Может быть, пылающими, яркими?

И подумалось вдруг: а что, если они стали просто другими? Что, если слишком много сил уходило на то, чтобы сделать эти отношения похожими на те, из писем? Что, если из этого ничего не вышло?

— Я слишком сильно хотела, чтобы Машка была Лилей, — прошептала Танька. Проклятый комок снова подступил к ее горлу. — Я так сильно этого хотела, что совсем забыла, что Машка — это просто Машка. И она другая.

— Думаю, да, — кивнула Виктория Павловна, протягивая руку, чтобы погладить Таньку по голове. — Понимаешь, девочка, нельзя подтолкнуть другого человека к подвигу. Ты можешь совершить его сама, но заставить другого сделать это — это то же самое, что вместо себя толкнуть его на амбразуру. Ты привыкла видеть в Маше Лилю, и решила, что она действительно готова совершить подвиг.

— Но она не была готова.

Теперь Танька поняла. Она поняла, что именно пыталась объяснить ей Машка. Объяснить со злостью, с болью, но все же объяснить. Теперь она поняла.

Виктория Павловна улыбнулась и положила ладонь на стопку писем. Поколебавшись секунду, придвинула их обратно к Таньке.

— Когда ты впервые пришла в наш центр за помощью, я подумала: вот девочка, которая когда-нибудь сможет стать одной из нас. В тебе было так много огня и силы, что я увидела в тебе способность заботиться о других, защищать их и помогать им. Ты — не Маргарита, Танечка. Но кто сказал, что ты хуже?

***

Валюшка, которую и впрямь невозможно было называть никак иначе, оказалась той еще хохотушкой и насмешницей. Заставила Вику с Андреем расположиться на диване, сама уселась в кресло, расправила на коленях ситцевое платье и подмигнула:

— Похожа?

Вика вначале ничего не поняла, но, проследив за взглядом Андрея, увидела на стене фотографию: серый снимок военных лет с тремя женщинами в форме. Слева — точно Маргарита: эти длинные кудри и под пилоткой не спрячешь, справа — худющая как щепка девушка, а по центру — круглая как колобок Валюшка с такими же как сейчас руками, смирно опущенными на колени.

— Рита, я и Кира, — подтвердила Валюшка, улыбаясь. — Нас называли по-всякому, но чаще всего — женским батальоном. В училище много мальчишек было, так им все покоя не давало, что мы летаем наравне с ними, а уж когда инструкторами стали…

Она усмехнулась и качнула седой головой.

— Представьте: приходит первое пополнение учлетов, мальчишки молодые — построились, переговариваются, волнуются. А тут я: росточка невысокого, форму недавно выданную еще под себя не наладила, стою перед ними и сказать ничего не могу. Они уже смеяться начали, и тут я как гаркну: «Равняйсь! Смирно!»

Вика вздрогнула от неожиданности. Голос у Валюшки оказался сильным и громким: даже посуда в серванте, кажется, задребезжала.

— Вот и они так же опешили, — засмеялась Валюшка. — Подтянулись, стоят, глаза таращат. А я им: «Товарищи курсанты, я — ваш инструктор по летному делу, младший лейтенант Пермякова».

Вика так ясно представила себе эту картину, что чуть не засмеялась в ответ. Андрей покосился на нее и пихнул в бок: не смей, мол.

— Вот тогда мы эту фотокарточку и сделали: учлетов приняли, распределили, а потом — увольнение, и решили на память в новой форме сняться.

— А как же письма? — спросил нетерпеливо Андрей. — Вы нам их покажете?

— Не спеши, торопыга, — попросила Валюшка. — Раз уж пришли в гости, так слушайте, а потом и письма покажу, конечно.

Андрей притих, а Валюшка продолжила:

— В первый год мы над этими письмами смеялись очень, был грех. Шутили, что Рите уж очень почтальон наш нравится, потому и строчит каждую свободную минуту. Как почтальон в часть — она первая к нему, а он ей стопку писем — вынь да положь. И пока не прочтет, ни поговорить с ней, ни отвлечь, — как будто со стеной разговариваешь.

Вика заулыбалась, представив себе эту картину. Риту, сидящую на койке и со счастливым лицом перебирающую пальцами письма.

— Никому из нас так часто не писали, как ей. Это уж когда мы подружились, она рассказала, что письма не от семьи, а от подруги, которую она в Москве оставила. Ох, как же они дружили, ребята, мы даже завидовали! Третья подружка наша, Кира, обижалась: ты, мол, Левину свою любишь больше, чем нас — боевых товарищей. А Рита только кудрями своими трясла, да не отвечала ничего.

— У нее был браслет? — спросила вдруг Вика, не выдержав. — Знаете, такой… с медальоном?

Валюшка удивилась.

— А ты откуда знаешь, егоза?

Вика чуть не подпрыгнула от радости.

— Этот браслет теперь у моей… подруги. Она думает, что это ее дед его сделал. Расскажите! Пожалуйста!

Лоб Валюшкин собрался складками морщин: задумалась.

— Что-то путает твоя подруга, — сказала она наконец. — Браслет был, это я точно помню. Но Рите его сделал друг детства, еще в Москве. Она рассказывала, что он мастером был с золотыми руками: на заводе работал, тонкие приборы сооружал.

Вика растерянно переглянулась с Андреем.

— Но как же так? Почему тогда он оказался в Анькиной семье?

Было ясно, что на этот вопрос Валюшка ответить не сможет. А Андрей снова вернулся к письмам:

— Вы не могли бы…

Валюшка засмеялась.

— Ох, нетерпеливый ты какой. Могла бы, конечно, могла бы. Держи уж, раз слушать не желаете.

Она с необычной для своего возраста легкостью поднялась с кресла, подошла к серванту и вытащила оттуда картонную коробку, в которой, на глазок, поместилось бы писем тридцать, не больше.

Андрей нетерпеливо открыл крышку и достал письма. Все до единого — солдатские треугольники, пожелтевшие от времени, кое-где даже чернила расплылись.

— Я думал, их будет больше, — пробормотал он, пытаясь разложить письма по датам.

— Откуда ж им взяться? — усмехнулась Валюшка. — Те письма, что Рита до войны получала, она брату отослала перед отправкой в действующую часть. Те, что с собой в планшетке носила… Сами понимаете.

Вика понимала. Те письма, которые Рита носила с собой, погибли вместе с ней в огне. В ужасном пожаре войны, унесшем с собой человеческую жизнь.

— Вы сказали, что судьба у нее была нескладная, — напомнила Вика. — Почему так?

Валюшка вздохнула.

— Кто ж его знает, почему. Она бедовая была, Ритка, — горела всегда как факел, стремилась вперед, вся: порыв и безрассудство. Летала лучше всех в училище и чаще всех наряды и выговоры получала. Юрка, бедный, сколько за ней бегал, все замуж звал, — отказала. Говорила: не хочу без любви, а откуда ей взяться, любви-то?

— Как это «откуда взяться»? — удивилась Вика.

— Любовь, дорогие мои, — это последнее, о чем мы тогда думать могли. Война с Финляндией шла, потом Германия в Европу вторглась, и все, о чем мы мечтали, — так это оказаться на фронте, защищать Родину.

— Но на письма же у Риты время находилось.

— Это верно, — согласилась Валюшка. — После выпуска вручили нам форму: ох, и красивая была — темно-синяя, по кубарю в петлицах, на рукаве гимнастерки — курица, а на фуражке — краб.

— Курица? Краб?

Валюшка засмеялась Викиному удивлению, и даже Андрей поднял голову от писем.

— Курицей мы назвали эмблему летного состава. Неужто не видели никогда? А краб — та же эмблема, только на головном уборе. Портупея, планшет, петлицы голубые, — красота. Правда, мы все чаще в комбинезонах ходили, но уж в увольнительные да отпуска, —  только в парадной форме.

Она мечтательно прикрыла глаза.

— В ней Рита первый раз в отпуск поехала, в Москву. Это был… — задумалась. — Март сорокового года, война с Финляндией только закончилась, а мы как раз пополнение получили, но Риту все равно отпустили: две недели как одна копеечка, завидовали мы ей страшно.

Вика нетерпеливо поерзала.

— Вернулась она — какая-то потерянная, молчаливая. Мы думали, что-то дома случилось, но из нее ни слова не вытянуть было. Потом только от Киры я узнала, что там на самом деле произошло.

***

Поезд медленно приближался к Москве. Рита уже давно слезла со своей полки, достала из-под нее чемодан, и теперь стояла в тамбуре, нетерпеливо поглядывая на пробегающий мимо пейзаж.

И верилось, и не верилось: она едет домой, она снова увидит Лилю. Ждет ли она ее? Встретит ли? Или придется сразу с вокзала бежать в институт, больницу, домой, — куда угодно, лишь бы поскорее ее увидеть?

Еще с вокзала отправления Рита дала телеграмму. Указала и дату прибытия, и номер поезда, но еще вчера вечером стало ясно, что поезд придет с опозданием, и дождется ли ее Лиля — неизвестно.

Радостное и одновременно с тем тревожное нетерпение наполняло Риту от головы до пят. Она представляла себе Лилино лицо, ее светлые волосы, собранные на затылке в старомодную прическу, ее ласковые руки, которые точно обнимут Риту за шею при встрече.

Две недели вместе. Две недели на то, чтобы побыть рядом.

— Товарищ лейтенант, посторонитесь, пожалуйста.

Проводница тащила огромное ведро с водой: видимо, собиралась мыть пол. Рита придержала перед ней дверь, мимолетно ощутив удовольствие от непривычного еще обращения.

«Товарищ лейтенант».

Она, Маргарита Рагонян, лейтенант военно-воздушных сил РККА. Верилось до сих пор с трудом, хотя вот она, новая форма: и бриджи, ладно сидящие на сильных ногах, и гимнастерка, плотно обтягивающая грудь и талию, и «курица» на рукаве, и планшет, приятной тяжестью касающийся бедра.

«Товарищ лейтенант».

Ей так много хотелось рассказать Лиле! Увести ее на Патриаршие, на их любимую некогда скамейку, сидеть там, совсем близко, и рассказывать о том, чего не напишешь в письмах, обо всем, что происходило и случалось за время учебы.

Тамбур постепенно наполнялся людьми. Поезд подходил к Москве.

Рита первая выскочила из вагона и завертела головой, оглядывая толпящийся на перроне народ. Гул стоял невообразимый: кто-то кричал, кто-то плакал, что-то обнимался и хватался за узлы и чемоданы. Пахло гарью, оставляющей на языке металлический привкус.

— Маргоша! — различила вдруг Рита среди какофонии голосов и звуков. — Маргоша, я здесь!

Проталкиваясь через толпу, Рита ни капли не заботилась о том, что может порвать форму или потерять чемодан. Она шла на звук, она шла на запах, она шла, точно выбрав направление, и когда рыдающая Лиля оказалась совсем близко, когда ее руки обвились вокруг Ритиной шеи, а рваное дыхание обожгло подбородок, Рита изо всех сил прижала к себе вздрагивающее тело, и ощутила, словно камень, многие месяцы занимающий свое место в груди, с оглушительным звуком упал вниз и разбился о перрон вокзала.

Она была дома. Она вернулась домой.

***

— Ты прихрамываешь сильнее, чем раньше.

— Тебе ужасно идет военная форма. Только вот волосы под фуражку не помещаются.

— Твои руки. Почему они такие сильные?

— Мне кажется, я слышу, как бьется твое сердце. Или это мое?

Они говорили наперебой, проталкиваясь сквозь толпящихся пассажиров к выходу из вокзала. Лиля изо всех сил вцепилась в Ритину руку, отказываясь отпускать ее даже на секунду. Она все еще не могла поверить.

Но ведь вот же она: родная, знакомая, пахнущая свежим сукном гимнастерки и немного дымом долгой дороги. Улыбающаяся, идущая таким ровным и четким шагом, что трудно поспеть за ней, такой стремительной и такой быстрой.

— Разве у тебя нет сегодня занятий в институте? — спросила Рита, когда они наконец вышли на вокзальную площадь и смогли остановиться.

— Есть, — улыбнулась Лиля. — Но я на них не пойду.

— А работа?

— И на работу я не пойду тоже.

Она не стала рассказывать, каких усилий ей стоило поменяться сменами в больнице, и как долго пришлось уговаривать Катю не отмечать ее прогул. Все это было неважно и не имело значения, потому что Рита была здесь, на расстоянии шага, а все остальное — где-то далеко, в тумане, почти невидимое.

— Ты хочешь сначала к отцу и брату? — спросила Лиля, внутренне поежившись. — Или мы могли бы…

Она замолчала, напуганная. Рита тяжело дышала, глядя на нее сверху вниз, и рука, сжимающая Лилину, стала отчего-то горячей и влажной.

— Я хочу поехать на Патриаршие, — услышала Лиля. — Хочу на нашу скамейку. А отец и Коля… Это потом. Все потом.

Не размыкая рук, они дошли до остановки и с трудом втиснулись в набитый под завязку трамвай. Рита поставила чемодан на пол, с обеих сторон зажав его ногами, и прижала Лилю к себе, защищая от давки.

— Тебе удобно? — спросила, склонив голову. — Я могу немного растолкать их, если хочешь.

Но Лиля не хотела. Ей было плевать на то, что в ее спину упирается чей-то локоть, плевать на то, что чей-то узел вдавился в колени сзади. Ей хотелось только одного: чтобы те несколько остановок, которые им нужно было проехать, не заканчивались никогда, и чтобы Ритины руки вечно обнимали ее за плечи ласковым и уверенным жестом, и чтобы можно было стоять вот так, прижавшись и уткнувшись лицом в отложной воротник ее гимнастерки, и дышать легко и радостно, и прислушиваться к стуку ее — а, может, все-таки своего? — сердца.

Но трамвай миновал площадь Маяковского, и Рита спросила:

— Что за стройка? Неужто возобновили?

Лиля кивнула. Три года назад, когда арестовали Мейерхольда, перестройка прежнего театра была заморожена, но теперь ее вновь открыли: ходили слухи, что на этом месте будет зал Чайковского.

— Его расстреляли, да?

Рита спросила громко, не задумываясь, и Лиля ответила так же громко:

— Я не знаю. И я не хочу сейчас об этом думать, хорошо? Не сегодня.

На остановке они с трудом прорвались к выходу. Рита работала локтями, а Лиля шла за ней, вцепившись в широкий командирский ремень. Оказавшись на свежем воздухе, она с облегчением вздохнула и вновь уцепилась за Ритину руку.

Они свернули на Малую Бронную и вскоре оказались у Патриарших. Был рабочий день и практически все скамейки пустовали, только сержант милиции в новой темно-синей форме козырнул Рите, проходя мимо.

Фанерный чемодан со стуком упал на скамейку. Рита села рядом с ним, по правую руку от нее примостилась Лиля. Она все еще не хотела отпускать Ритину ладонь, а теперь смогла взяться за нее обеими руками.

— Я так мечтала об этом, — тихо сказала она. — Я приходила сюда и мечтала о том, как мы будем снова сидеть здесь вдвоем.

Ритин профиль казался напряженным и немного сердитым. Она не смотрела на Лилю: ее взгляд был прикован к чистой глади пруда, и этот взгляд, казалось, застыл, замер в оглушительном молчании.

Но Лиле и не нужен был ответ. Она гладила обветренную ладонь Риты, рассматривала ее коротко остриженные ногти, касалась кончиками пальцев браслета на запястье.

Сердце стучало тихо и гулко. Кругом пахло весной и распускающимися почками на деревьях. И было так хорошо, как никогда ранее.

— Расскажи мне, — попросила Лиля, и Рита наконец посмотрела на нее. — Расскажи все, что сможешь рассказать. Все, что захочешь.

И Рита начала рассказывать.

***

Они просидели на скамейке до позднего вечера. Уже многое было рассказано, и бутерброды с сыром, извлеченные из Ритиного чемодана, оставили после себя одно воспоминание, и лотошница, к которой они то и дело бегали за ситро, сложила свою тележку и медленно поплелась вдоль пруда, а им все никак не хотелось расходиться.

— Тебе нужно ехать домой, — шептала Лиля, поеживаясь под обнимающей ее плечи Ритиной рукой. — Отец и брат наверняка ждут тебя.

— Я знаю.

В сумерках было почти невозможно разглядеть ни пруд, ни скамейки напротив. Из-за этого Рите казалось, что все кругом исчезло, что они попали в какой-то промежуток между прошлым и будущим, где никого нет и никого быть не может.

Она не могла заставить себя убрать руку с Лилиных плеч, она не могла заставить себя отстраниться, отодвинуться, и ненавидела себя за это.

В ушах набатом звенело «Не смей», и это «не смей» было таким горьким, таким отвратительно-горьким.

— Вернувшись в училище, я буду писать рапорт на перевод в действующую часть, — сказала Рита.

И теперь уже Лиля откликнулась коротким:

— Я знаю.

Она действительно понимала, Рита чувствовала это в ее ответах, в ее вопросах, в ее глазах, смотрящих строго и ласково. И уже который раз Рита задала себе вопрос: «Что выше? Любовь к человеку или любовь к Родине?»

И уже который раз не смогла найти ответа.

То, что она испытывала, то, что она чувствовала, шло вразрез с тем, чему учили ее все детство и юность. Уехав в училище, она считала, что тем самым сможет отдать долг, оправдаться перед Родиной за то, что чувствовала. Но — увы — в разлуке чувства стали лишь сильнее, а сомнений еще больше.

Она больше не понимала, кто она и зачем. Смотрела в зеркало и видела там лейтенанта Красной Армии, летчика, защитника Родины. Смотрела вглубь себя и видела предательницу, поставившую личное выше общественного.

Юра был прав, когда говорил, что у этой любви нет будущего, но Рита и без него знала это с самого начала. Ее пугала не столько сама любовь, сколько ощущения и желания, стоящие за ней. По утрам она раньше всех вскакивала с кровати, бежала к умывальнику, чтобы смыть с лица отчаянные, зачастую порочные сны. Словно боялась, что кто-нибудь сможет разглядеть следы этих снов на ее лице, и тогда останется только один выход, самый страшный.

Не единожды за последние годы она принимала решение. Но всякий раз, когда Лиля оказывалась рядом, всякий раз, когда можно было почувствовать ее запах, услышать ее дыхание, ощутить нежность ее ладони, все исчезало, растворялось, оставляя за собой лишь горечь.

— О чем ты думаешь? — спросила Лиля, выбравшись из-под руки Риты и повернувшись к ней всем телом. — Только не обманывай меня, скажи честно.

— О тебе. Всегда — о тебе.

Они смотрели друг на друга, и Рита знала: стоит одной из них пошевелиться, и случится непоправимое, ужасное, после которого уже не будет дороги назад, и уже невозможно будет придумывать себе оправдания, и нельзя будет без отвращения смотреть на себя, и тогда уж точно настанет конец. Конец всему. Конец самой жизни.

— Смотри, какой лейтенантик молодой с красивой девушкой. А ты говоришь: не хочу в армию.

Рита дернулась и увидела, как налилось краской Лилино лицо. Голос, произнесший это, растаял в вечернем тумане, но морок его остался, налившись мгновенной тяжестью и как будто растворив между ними воздух.

«Что же я делаю? — с отчаянием подумала Рита, вставая со скамейки и хватаясь за ручку чемодана. — Черт бы меня побрал, что же я творю?»

— Ты права: мне нужно домой, — быстро и глухо сказала она, глядя на Лилины ладони, прикрывшие покрасневшие щеки. — Я… Мне проводить тебя?

Лиля покачала головой и Рита кивнула, испытав мимолетное облегчение.

— Хорошо. Тогда я позвоню тебе завтра. Или ты позвонишь, когда освободишься. Или…

— Иди, — услышала она хриплое и осеклась. Такого голоса на ее памяти у Лили не было никогда. — Прошу тебя, иди.

Рита снова кивнула, зачем-то одернула гимнастерку, крепче сжала ручку чемодана и пошла прочь, с каждым шагом умоляя саму себя не оглядываться.

***

— Батюшки мои! Приехала! Коля! Виктор Ишханович! Вы только гляньте, какая красота неземная к нам пожаловала! Ох, видела бы матушка покойная, вот порадовалась бы за свою кровиночку.

Рита терпеливо вынесла объятия и причитания Агаши, дождалась, пока в прихожей появится еще более потолстевший за прошедшее время Коля, и с облегчением шагнула к нему.

— Здравствуй, сестренка, — он взял ее за руку и притянул к себе. — Или к тебе нужно теперь исключительно по званию? Товарищ командир, не изволите ли обнять старшего брата?

— А ты совсем не изменился, — засмеялась Рита, с удовольствием падая в его объятия. — Только, смотрю, с физкультурой так и не подружился, да, Николаша?

Коля отстранился и изобразил лицом осуждение:

— Если ты об этом, — он демонстративно положил руки на объемный живот, — так это последствия тяжкого труда во имя и на благо.

— Это последствия необузданного поведения в быту, Николай. Посторонись, дай на дочь посмотреть.

В тесном пространстве прихожей воцарилась тишина. Рита смотрела на отца, а тот с ног до головы разглядывал ее саму. И только сейчас, впервые в жизни, Рита осознала, насколько они похожи: одинаково-волевые лица, одинаково-высокие лбы и одинаковая осанка, подчеркнутая строгостью военной формы.

Вот только петлицы у отца были красные, да вместо Ритиных кубиков — по два ромба на каждой.

— Здравия желаю, товарищ старший майор госбезопасности, — выпалила Рита, встав по стойке «смирно».

Что-то дрогнуло на лице отца, но все же он не вспылил, ответил:

— Можно говорить просто «майор», лейтенант. Вольно.

Рита кивнула и поставила наконец на пол давно мешающийся в руке чемодан. Агаша подхватила его и унесла куда-то вглубь квартиры, а Коля с наигранным весельем в голосе сказал:

— Ну что надулись, как поп на паперти? Сестренка, снимай сапоги, заходи, все-таки домой приехала, а не на новое место прохождения службы.

Отец ничего на это не сказал. Лишь еще раз осмотрел Риту и, развернувшись через плечо, ушел в кабинет, плотно прикрыв за собой дверь.

— Зачем ты сразу в бутылку лезешь? — накинулся на нее Коля. — К чему это все?

— Не я это начала, — сквозь зубы ответила Рита. — И если он думает, что что-то изменилось, — зря.

Коля всплеснул руками.

— Да перестань ты, право слово! Что за нетерпимость такая, сестренка? Идем лучше в комнату, пока Агаша на стол накроет, расскажешь о службе в Красной армии, — может, что-то из твоего опыта мне для статьи сгодится.

Рита послушно пошла следом за ним. Из Колиных писем она уже знала, что ее старую комнату отдали молодым, а Колина (поменьше) теперь безраздельно принадлежала ей. В нее перенесли тахту, на которой в юности спала Рита, и старый скрипящий шкаф, и стол, за которым она девчонкой учила уроки.

— Где твоя жена? — спросила Рита, когда Коля уютно расположился на тахте, а сама она села на стул. — Я рассчитывала с ней познакомиться.

— Она сегодня в ночную на заводе, так что познакомишься завтра. Кстати, где ты шлялась весь день? Я узнавал: твой поезд прибыл с опозданием, но не с таким катастрофическим.

— Я была с Лилей.

Коля обрадовался.

— Как у нее дела? Сто лет ее не видел, могла бы хоть пару раз в гости зайти для приличия.

— Для приличия? — Рита почувствовала, что закипает. — Если ты не в курсе, незадолго до отъезда в училище отец категорически запретил мне с ней общаться. Так что о приличиях можешь забыть.

— Запретил? — удивился Коля. — Почему?

«Да потому что долдон он в майорских знаках отличия, — хотелось ответить Рите. — Потому что для него идеальная биография важнее, чем человеческая привязанность. Потому что он один всегда знает, как правильно поступать, и решил это и для себя, и для меня чохом».

Так и не дождавшись ответа, но заметив злость на лице сестры, Коля задал новый вопрос:

— Я так понял, что из училища тебя выпустили и звание присвоили. Что думаешь делать дальше?

— Буду продолжать писать рапорты с просьбой отправить меня в действующую армию, — пожала плечами Рита. — А до тех пор придется учить недорослей летать.

— Но ты счастлива? Чувствуешь, что добилась своего?

Никому другому она бы не смогла ответить на этот вопрос, даже Лиле, пожалуй, не стала бы отвечать. А Коле ответила:

— Я больше не знаю, способна ли я быть счастливой в нашей стране, Николаша. Я люблю свою Родину и готова отдать за нее свои умения, силы, знания. Даже жизнь, если будет нужно. Но есть нечто, чего отдать ей я не смогу никогда.

Он не спросил «Что же это?», и Рита была благодарна ему. По вмиг погрустневшему лицу было ясно, что и без вопроса он понял, и за это Рита была благодарна ему тоже.

— Тебе дали отпуск на две недели, верно? Если так, то тебе в любом случае придется поговорить с отцом.

— Я знаю. Но не уверена, что хотя бы кому-то из нас этот разговор доставит радость.

Они не успели договорить: Агаша позвала ужинать. Стол накрыли в столовой, как и раньше, и как раньше Агаша поставила парадные тарелки и бокалы, и закусок было на столе вдосталь, и домашних пирогов, и даже запеченная птица, обложенная яблоками, венчала это изобилие.

— Что тебе положить, егоза? — захлопотала Агаша над присевшей Ритой. — Похудела-то ты как, только руки силой налились — тяжело, наверное, штурвал-то вертеть?

— У нас нет никакого штурвала, — вымученно улыбнулась Рита. — Только ручка.

— Ах, батюшки мои, как же это — без штурвала? А если повернуть куда надо, тогда как?

Коля не выдержал и рассмеялся первым. Отец сидел во главе стола, пристально глядя на Риту, и не говорил ни слова. Разлил по рюмкам наливку, поднялся на ноги, сказал:

— Первый тост за столицу нашей Родины Москву и за великого Сталина, вождя революции и мирового пролетариата.

Коля поднялся следом за ним и тревожно посмотрел на продолжающую сидеть Риту.

— Я не пью, — сказала она, не двигаясь. — Так что давайте без меня.

Сердце громыхнуло в груди, отзываясь на звон разбитой о столешницу рюмки. Ладонь отца, все еще сжимающая осколки, налилась красным, и из этого красного прямо на скатерть закапала кровь.

— Ох, господи, да что ж такое делается-то…

Агаша принесла аптечку и тазик с водой, попыталась разжать отцовские пальцы, но тот все продолжал стоять и смотреть на Риту. Никто из них не хотел отвести взгляд, никто не готов был сдаться. Но куда было Рите тягаться с человеком, привыкшим ломать других? Она первой отвела взгляд и сказала, дрогнув:

— Папа, пусть Агаша обработает руку.

Только после этого он разжал ладонь и Агаша, продолжая причитать, принялась вытаскивать из кожи мелкие осколки. Как только она закончила и перевязала руку бинтом, отец сделал шаг в сторону и кивнул Рите: «Идем». Она послушно пошла следом.

***

Танька на метро доехала до станции Маяковская, по эскалатору поднялась на Садовую и пешком прошлась до поворота на Малую Бронную, от которого уже рукой подать было до Патриарших прудов. Ей хотелось побыть одной: посидеть у воды, может быть, покормить остатками припасенного батона уток, и немного подумать.

Ей повезло: одна из лавочек оказалась свободной, и она заняла ее, положив рядом сумку, в которой снова лежала аккуратно упакованная пачка писем.

— Невозможно заставить человека совершить подвиг, — сказала ей сегодня Виктория Павловна, и эти слова до сих пор звучали в Танькиных ушах.

А разве не подвигом было сказать друзьям «Я люблю ее»? Разве не подвигом было открыть то, что несколько лет старательно скрывалось? И разве не она, Танька, заставила Машку совершить этот подвиг?

Да что там заставила… Фактически совершила его за нее.

— Но я всего лишь сказала правду, — пробормотала Танька, не готовая так просто сдаться. — И разве правда — это не то, что нужно говорить тем, кто тебе дорог?

Она зацепилась за это слово — «правда». Оно напомнило ей что-то полузабытое, что-то важное, но она никак не могла вспомнить, что именно.

Может быть, отрывок из книги? Или фильма? Или…

Танька вытащила из сумки письма и принялась лихорадочно перебирать их. Это не то… И это тоже не то. Это было где-то во время войны, какое-то из последних, кажется…

Да. Она нашла. И, осторожно развернув, перечитала:

Здравствуй, моя дорогая Л.

Сегодня в нашем авиаполку праздник: троих ребят принимали в партию. Вот только меня среди этих троих по-прежнему не было.

Товарищ Васюков, наш замполит, по-прежнему настаивает на том, чтобы я подала заявление. Говорит, что мое упрямство не позволяет начальству написать рапорт на присвоение очередного звания, и я верю, что так оно и есть. Вот только я не могу идти против себя, не могу идти против своей совести.

Ты знаешь, как долго я стремилась к тому, чтобы стать частью партии большевиков. Я верила, что мое место там, среди сражающихся за лучшее будущее, среди тех, кто первым идет в бой. Но беда в том, что, подав заявление, я не смогу быть до конца честной. А лгать партии — значило бы растоптать всю идею социалистического общества.

Я никому не могу сказать правду. Даже тебе не смогу, потому что эта правда способна уничтожить все, что годами строили мы на обломках разрушенной империи, все, за что мы сражались, все, что важно и дорого для меня больше всего на свете.

До сих пор не могу понять, как это уживается в моей голове? Ужасная правда и искренняя вера в то, что я смогу принести пользу Родине. И, знаешь, я поняла, наконец, что иногда промолчать и скрыть в себе эту правду — гораздо сложнее, чем открыто и громко заявить о ней.

Потому что правда, какой бы она ни была, может убить даже быстрее, чем ложь.

Это мой груз и мне нести его дальше. И пока я не смогу изменить что-то в себе, пока не смогу выйти на партбюро и открыто сказать, что у меня нет секретов перед партией, я останусь комсомолкой.

Верю, что ты сможешь меня понять. Верю, что не станешь задавать лишних вопросов, а лишь примешь то, что я сказала.

Верю, что ты жива и мы увидимся снова.

Марго.

Да, это было именно оно: то, что само собой всплыло в воспоминаниях, то, что, оказывается, давно засело там занозой и лишь случай помог вытащить это на поверхность.

Танька поерзала на покрытой лаком поверхности лавочки. Покосилась на соседнюю: там уже несколько минут отчаянно целовались две девочки лет шестнадцати, не больше.

— Что, если бы я привела сюда сейчас их друзей? — подумала Танька. — Что, если я привела бы их и показала бы им это? Это было бы правдой, но какова была бы цена этой правды?

И тут она поняла. Поняла то, что пыталась объяснить ей Машка, то, о чем ей говорила Виктория Павловна. И это понимание вдруг наполнило ее теплом и силой. Она схватилась за телефон и набрала номер.

***

В кабинете отца все было по-старому: высокие книжные полки, зеленая лампа на рабочем столе, идеально разложенные бумаги и принадлежности для письма. Вот только сам отец изменился: постарел, что ли?

— Садись, Маргарита, — велел он, кивнув на стул.

Рита послушно села. Оторопь, охватившая ее тело после выходки отца, прошла, но вместо нее пришла другая, еще более сильная.

— Ты презираешь меня? — строго спросил он. И она не смогла солгать в ответ.

— Да.

Это было отвратительно больно, потому что он сидел перед ней — ее отец, ее вечный пример для подражания, ее защита и опора. Но она сказала «да», и это было правдой.

— Я не стану объяснять тебе важность и нужность своей работы, — медленно начал отец. — Если ты не понимаешь этого без объяснений, то не поймешь и с ними. Но я бы хотел, чтобы ты посмотрела на это.

Он наклонился, достал из ящика стола несколько папок и с силой бросил их в сторону Риты. Она не успела поймать: одна из папок больно ударила ее в живот, остальные рассыпались по полу.

— Что это? — спросила, внутренне сжавшись.

— Открой и посмотри.

Она открыла. В первой папке было дело от февраля месяца текущего года. Вначале приводились данные: Ольга Федоровна Бергольц… являлась активной участницей контрреволюционной террористической организации… готовившей террористические акты над т. Ждановым и т. Ворошиловым…

— Зачем мне на это смотреть? — с вызовом спросила Рита. Ей хотелось бросить папку и немедленно вымыть руки. — Ты хочешь, чтобы я все это прочла?

— Нет, — резко ответил отец. — Пролистай до конца.

Она пролистала. Протоколы обыска, протоколы допросов, очных ставок. Фотография: уставшая женщина неопределенного возраста с мудрыми глазами. И — последняя страница:

«Постановлением Управления НКВД ЛО от 2 июля 1939 следственное дело по обвинению Бергольц О. Ф. за недоказанностью состава преступления производством прекращено. 3 июля 1939 г. Бергольц О. Ф. из-под стражи освобождена».

Что? Как «освобождена»? Да разве их освобождают, да еще и обвиненных по такой статье?

Рита с недоумением посмотрела на отца, а тот кивнул на остальные папки: читай!

«Постановлением Управления НКВД МО от 12 августа 1939 следственное дело по обвинению Пономаренко К. Т. за недоказанностью состава преступления производством прекращено. 17 августа 1939 г. Пономаренко К. Т. из-под стражи освобожден»

«Постановлением Управления НКВД Москвы от 16 февраля 1940 следственное дело по обвинению Гольцман Л. Н. за недоказанностью состава преступления производством прекращено. 24 февраля 1940 г. Гольцман Л. Н. из-под стражи освобожден»

Это не укладывалось в голове. Рита не могла поверить собственным глазам. Но вот же они, эти дела, настоящие, подшитые, с печатями и подписями.

— Ты специально выбрал дела, которые закончились именно так? — спросила она, сложив папки в аккуратную стопку.

— Да. О тех, которые заканчиваются иначе, ты наслышана и без меня.

Рита смотрела на отца. На отца, который вдруг сгорбился в кресле и принялся катать туда-сюда перьевую ручку. На отца, у которого и впрямь, оказывается, появились новые морщины. На отца, который всегда был строг с ней, но никогда ей не лгал.

— Я не палач, Маргарита, — наконец сказал он. — Все, что я делаю, я делаю на благо нашей страны. Я стою на защите ее целостности и спокойствия. Я не знаю, сколько из этих людей, — он кивнул на папки, — были арестованы безосновательно. Я не знаю, сколько настоящих предателей избежали наказания. Я знаю только одно: каждый день я выполняю свой долг. Так, как меня научила этому партия. Я читаю дела и принимаю решения, некоторые из которых даются мне нелегко. Но ты должна знать одно: твой отец ни разу в жизни не подписал постановления, в котором не был уверен. Ни разу.

Горький спазм сжал горло Риты и вырвался растерянным:

— Почему ты не сказал мне об этом раньше?

— Потому что раньше ты не готова была меня слушать.

Он встал из-за стола и подошел к ней — раздавленной, растерянной. Взглядом приказал подняться и она послушно встала на ноги. Теперь они снова смотрели друг на друга, но в этом взгляде было нечто новое, нечто другое.

— Твоя жизнь только начинается, Маргарита. Тебе присвоили высокое звание командира Красной Армии, и твой дальнейший путь будет таким, каким ты его сделаешь. Но ты должна всегда помнить: служение Родине — это в первую очередь честность в отношении самой себя. Ты должна знать, что поступаешь правильно. Каждый день, каждую минуту своей жизни. Тогда ты сможешь стать той, на кого люди нашей страны смогут опираться, той, за чьей спиной они смогут найти уверенность и безопасность.

— Папа… — пробормотала Рита, едва сдерживая слезы, но он остановил ее движением глаз.

— Не всегда то, что кажется правдой, является ею на самом деле. Учись смотреть шире, Маргарита. Не позволяй себе сужать угол зрения, потому что именно из-за этого мы совершаем большую часть ошибок в своей жизни.

Она опустила голову, не в силах больше смотреть на него, а он развернулся и пошел к столу, бросив устало:

— Мы закончили. Скажи Агаше, чтобы подала мне сюда кофе.

0

10


========== Глава 10  ==========


Телефон зазвонил не вовремя: Маша как раз заканчивала мыть окно в комнате и стояла на цыпочках, стараясь дотянуться специальной оконной шваброй до дальнего угла. Она дернулась от звонка, чуть не упала, и, чертыхнувшись, спрыгнула с подоконника.

Звонила Таня.

Маша поколебалась, ответить ли: разговаривать совсем не хотелось, но дурацкое «а вдруг что-то случилось» не дало нажать на кнопку отбоя.

— Да, Тань, — обреченно сказала она, поднеся телефон к уху.

— Привет.

«Привет»? И это все, что ты можешь мне сказать после того, что натворила? «Привет»?

— Маш, я хочу попросить тебя об одолжении, — запинаясь, сказала Таня. Маша удивилась: никогда еще ее голос не звучал так неуверенно. — Мы могли бы встретиться где-нибудь и поговорить?

— О чем поговорить? — холодно спросила Маша.

Несколько секунд из трубки было слышно только сопение, а потом Таня сказала:

— Я хочу извиниться.

И у Маши невольно подкосились ноги.

Извиниться? Она хочет извиниться? Да не послышалось ли ей это в помехах, так часто нарушающих разговор? Бронетранспортеры не извиняются, так? Они идут вперед, оставляя за собой трупы, безоговорочно уверенные в собственной правоте.

Таня все еще сопела в трубку, и Маша лихорадочно пыталась сообразить, что это? Попытка к примирению? Западня, в которой Таня снова расскажет ей, что была во всем права? Или… Или ей правда жаль?

— Ладно, — решилась она. — Давай поговорим. Где ты сейчас?

И снова сосредоточенное сопение.

— Я внизу, у твоего подъезда.

Маша едва сдержала усмешку. Ну, конечно, она внизу, где ж еще ей быть?

— Черт с тобой, поднимайся, — разрешила она. — И зайди в магазин в соседнем подъезде, купи чего-нибудь к чаю.

Двадцать минут, которые прошли между окончанием разговора и звонком в дверь, Маша провела, пытаясь уничтожить следы беспорядка в квартире. Родители еще весной переехали на дачу, а ей именно сегодня пришла в голову идея сделать генеральную уборку, поэтому пейзаж в доме был тот еще: разбросанные кучами вещи, свернутые в трубки ковры, которые планировалось отвезти на мойку, стопки книг, вынутые из шкафа для протирки от пыли, и прочие элементы быта, которые на своих местах смотрелись бы уместно, но теперь создавали ощущение хаоса.

Конечно, она не успела. Звонок застал ее за попытками убрать на место книги, и Маше ничего не оставалось, как поставить стопку обратно на пол и пойти открывать.

Она распахнула дверь и кивнула: заходи.

Таня сегодня выглядела иначе, чем обычно. Обычно буйная прическа на голове оказалась спрятана под бейсболкой, вместо широких штанов — узкие джинсы, а вместо драной майки — рубашка с закатанными до локтей рукавами. И лицо какое-то бледное и расстроенное.

— Идем на кухню. У меня генеральная уборка в разгаре, так что…

На кухне Таня немедленно влезла в угол, практически скрывшись за обеденным столом. Да что с ней такое? Неужто и впрямь засомневалась?

Маша вскрыла упаковку с печеньем, высыпала его в тарелку и поставила на стол. Разлила по чашкам свежезаваренный чай, достала сахарницу и ложки. И, присев напротив, прищурилась на Таню:

— Ну? О чем ты хотела поговорить?

Таня моргнула, зачем-то сняла бейсболку и положила ее рядом с собой, а потом снова надела.

— Я хотела сказать, что я — идиотка, — бухнула она.

— Это для меня не новость, — кивнула Маша. — Это все?

— Нет, — видно было, что слова даются ей очень тяжело. — Я хотела попросить у тебя прощения за то, что из-за дурости своей раскрыла нас обеих перед друзьями. Если уж решила раскрываться, то должна была говорить только о себе, а не о тебе.

Маша не верила своим ушам. Она что, правда извиняется? Она что, действительно поняла?

— Тань, — сказала она тихо. — Мне этого недостаточно, ты же понимаешь. Я хочу знать, каким образом ты пришла к такому решению.

Тяжелый вздох был ей ответом.

— Помнишь Викторию Павловну из Центра защиты ЛГБТ? — спросила она. Маша моргнула. — Ну, тетку, которая дала мне письма. Помнишь?

Ах, эту Викторию Павловну. Да, ее Маша помнила: именно к ней ее однажды притащила Таня с очередной гениальной идеей, заключавшейся в том, что они должны немедленно начать помогать сексуальным меньшинствам (к которым они тогда себя и не причисляли вовсе). Запал на помощь пропал через несколько дней, зато письма, которые Тане показала Виктория Павловна, впоследствии очень многое изменили в их жизни.

— И что с Викторией Павловной? — спросила Маша.

— Сегодня я хотела отдать ей обратно эти дурацкие письма. А она сказала, что заставлять человека совершить подвиг — это то же самое, что кидать его вместо себя на амбразуру.

Маша подняла брови. Образ был ярким, сочным, но при чем тут?..

— И я поняла, что сделала именно это, — выпалила Танька. — Не спросила у тебя, готова ли ты к этому подвигу. Не спросила, готова ли ты к тому, что этот подвиг совершу я. Я просто решила все за нас обеих и кинулась вперед, не задумавшись о последствиях. И мне жаль. Если бы ты знала, Машка, как сильно мне жаль.

Она опустила голову, а Маша вздохнула, осознав, как сильно захотелось вдруг погладить Таню по голове, успокоить, поддержать. Но она не была готова к этому.

— Я рада, что ты это поняла, — сказала она вслух. — Но ты должна понять еще кое-что.

Таня подняла голову и посмотрела на нее. С надеждой посмотрела, черт бы ее побрал.

— Это ничего не меняет между нами. Я прощу тебя, но я не готова снова начать с тобой… тебя…

Маша запнулась, ожидая, что Таня немедленно вспылит, но вместо этого услышала спокойное:

— Я понимаю, что это ничего не меняет. Я не прошу тебя снова стать моей девушкой, это было бы глупо и невозможно. Я просто хочу получить возможность снова быть рядом. Хотя бы иногда.

Врет? Притворяется? Да нет, не может быть, уж что-что, а врать Таня не умеет вовсе. Тогда получается, что все это — правда?

— И для начала я хотела бы попробовать исправить то, что натворила, — услышала Маша твердое и веское. — Я хочу поговорить с друзьями и объяснить им, что лесбиянка из нас только я, а ты здесь вообще ни при чем.

Где-то в комнате с полки с грохотом свалилась стопка книг. Маша застыла в молчании.

***

— Ритка, ты что, собралась на свадьбу в форме идти?

Ира ворвалась в комнату как ураган: темные волосы растрепаны, воротник блузки съехал куда-то в сторону, а черные глаза так зыркнули, что хоть на стену лезь.

— Снимай это все немедленно! Я дам тебе хорошенькое платье!

Спорить с ней было невозможно, находиться рядом дольше пяти минут — трудно, но и представить себе родительскую квартиру без этой энергичной, вечно поднимающей вокруг себя шум девушки, Рита уже не могла.

Ирина Рагонян (в девичестве Штейнберг) понравилась ей с первого взгляда. Уже одного того, как по-щенячьи смотрел на нее Коля, было бы достаточно, но очень скоро выяснилось, что и без Колиной любви Ира представляет собой удивительный экземпляр советской труженицы, плюющей с высокой колокольни (как она сама выражалась) на общепринятые моральные нормы и готовой помочь всем и каждому, даже тем, кто и не подумал бы просить.

— Ирка, отстань, — Рита плотнее затянула на груди ремешки портупеи и одернула гимнастерку. — Что за глупость ты придумала? Я не буду надевать никакое платье.

— Но там же будут мальчики! — всплеснула руками Ира. — Как можно идти в компанию в форме? Кто станет за тобой ухаживать? Никто! Тебя все будут бояться!

«Вот и отлично, — подумала Рита, мысленно усмехаясь. — Пускай боятся. Так проще».

В этой битве ей удалось одержать верх. Не слушая причитаний Иры, она застегнула на талии ремень, надела фуражку и намотала на ноги портянки.

— Божечки мои, а это зачем? — возмутилась Ира. — Неужели у тебя нет ни одних приличных носочков и ты вынуждена обматывать ножки этими ужасными тряпками?

Рита расхохоталась. Иногда ей хотелось стукнуть Иру по макушке, а иногда — потрепать за волосы, будто младшую непоседливую сестренку.

— Ирина Исаковна, — сказала она веско. — Если я надену свои сапоги поверх дамских, как ты изволила выразиться, носочков, то через пару часов из этих сапог можно будет вылить не менее литра моей собственной, очень дорогой мне, крови. Так что… — она сделала паузу, с удовольствием разглядывая вытаращенные Ирины глаза и рявкнула: — Отстань от меня в конце концов!

Ира заверещала что-то возмущенное, а Рита распахнула дверь и закричала:

— Коля! Избавь меня от своей супруги! Я опаздываю, а она пытается меня воспитывать!

Через секунду издалека послышался голос Николая:

— Дорогая, прошу заметить, что идея воспитания моей сестры провалилась, еще когда она не родилась на свет. Так что отстань от нее, пожалуйста, пусть делает что хочет.

Рита победно глянула на Иру, улыбнулась ей и наконец-то вышла из комнаты.

Она собиралась дойти до нужного места пешком, но, чтобы окончательно не опоздать, пришлось сесть вначале на трамвай, затем пересесть на автобус, и только потом спешить по хорошо освещенной улице, ругаясь сквозь зубы и пытаясь определить нужное направление по набросанному на листке рукой Лили плану.

Перед входом в общежитие какой-то парень громко ругался, пытаясь очистить ботинок от грязи. Рита подошла к нему и спросила:

— Столовая общежития мединститута здесь находится?

Парень глянул на нее из-под роскошной челки темных волос, собираясь, похоже, сказать в ответ что-то грубое, но заметил петлицы на форме и пробурчал:

— Второй этаж, справа.

Рита вошла внутрь и поняла, что обошлась бы и без подсказок: откуда-то сверху доносилась музыка и топот не менее десятка ног. Она пошла на шум и вскоре оказалась в просторном зале, украшенном весенними цветами. Посреди зала стоял длинный стол, собранный, по-видимому, из множества других и покрытый красной скатертью.

«Ох уж эти красные свадьбы, — подумала Рита, выискивая в толпе танцующих Лилю. — Такое мещанство».

На патефоне крутились, конечно же, «Брызги шампанского». Позже настанет очередь «Рио-риты», потом — «Утомленного солнца», и как апофеоз — «Здравствуй, милая моя».

— Маргоша! — Лиля налетела сзади, обняла за шею, радостно зашептала в ухо. — Я так рада, что ты здесь! Идем, я тебя со всеми познакомлю.

Она была отчаянно красива сегодня в своем простом светлом платье чуть ниже колен, с распущенными по плечам волосами и радостью, плещущийся через край из голубых, широко распахнутых глаз.

Рита не могла оторвать от нее взгляда. Она автоматически улыбалась, автоматически поздравляла жениха и невесту (Катя и Никита, кажется? Или Коля и Ника?), так же автоматически присаживалась к столу и вместе со всеми поднимала стакан, наполненный шампанским. Но смотрела она только на Лилю.

Вот она хохочет, обнимая жениха и невесту за плечи. Вот изображает что-то, широко раскидывая руки. А вот идет, чуть заметно прихрамывая, и обнимает за плечи высокого парня в парадных брюках и рубашке, и танцует с ним — легко, свободно, как будто взлетая на секунду над протертыми полами столовой и опускаясь на них снова.

— Значит, ты и есть та самая Рита, — услышала она и с усилием заставила себя перевести взгляд в сторону. Рядом с ней каким-то чудом оказался жених (Все-таки Никита или Коля?). Симпатичный парень, наверное, деревенский — с очень простым лицом и рабочими руками.

— А где твоя невеста? — спросила Рита.

Он кивнул на танцующих.

— С Кирюхой отплясывает. Лильку он упустил, так решил с Катериной напоследок потанцевать.

— Лильку? — Рита почувствовала холодок в груди. — Что значит «упустил»?

— Никита! — закричал кто-то с другого конца стола. — Иди к нам!

Значит, все-таки Никита, а не Коля. Уже проще.

Он приподнялся, готовый отправиться на зов, но Рита одним движением ноги придвинула его стул обратно и тем самым заставила сесть снова.

— Так что значит «упустил»? — весело спросила она.

— А? — Никита все оглядывался, ему, похоже, очень хотелось поскорее присоединиться к продолжающей зазывать компании. — А, ну он ухаживал за ней долго, и до сих пор ухаживает, а танцует она с другим, вот и все.

Он сделал еще одну попытку сбежать, и на сей раз Рита не стала его останавливать. С отвращением посмотрела на стоящий перед ней стакан с шампанским, резким движением отодвинула его в сторону и перевела взгляд на Лилю.

В груди разгоралось что-то большое и темное, что-то, чего там раньше никогда не было. Рита не понимала, что с ней происходит, и пугалась этого.

«Почему она мне не рассказала? — подумалось вдруг. — Вот в чем все дело: у нее появились от меня секреты».

Злость, которая наконец получила название, мгновенно усилилась.

«Держите себя в руках, товарищ лейтенант. Голова должна быть ясной, помните?»

Да, она помнила. Но это мало помогало: стоило только посмотреть на счастливую Лилю, плывущую в танце, как в ушах начинало гудеть, а темнота в сердце принималась разрастаться с неимоверной скоростью.

Пластинка закончилась и танцующие наперебой рванули к столу. Лиля упала рядом с Ритой — раскрасневшаяся, счастливая. Пожаловалась:

— Ужасно нога болит.

— Зачем танцуешь, если болит? — сквозь зубы прошипела Рита. — Хочешь еще хуже сделать?

Лиля удивленно моргнула, а потом прищурилась, рассматривая Ритино лицо. И как будто прочитала на нем что-то, как будто что-то поняла: нащупала под столом ладонь и сжала ее в своей, словно говоря: «Пустое».

Шум в ушах притих, начал успокаиваться. Рита глубоко вдохнула и выдохнула.

— Почему ты не познакомила меня с Кириллом?

Лиля все еще внимательно смотрела на нее. Ее скулы заострились, а глаза казались глубокими и ясными.

— Не хочу делить тебя еще и с ним. Достаточно того, что теперь тебя знают Катя и Никита.

— Только поэтому?

— Да. Только поэтому.

Пластинку сменили и парочки снова потянулись танцевать. Лиля крепче обхватила Ритину ладонь и дернула:

— Идем.

— Куда?

— Просто идем.

Рита послушно встала и пошла за Лилей. Голова кружилась, в горле отчего-то было ужасно холодно, а в груди — жарко. Они подошли к танцующим и Лиля, сделав оборот, обняла Риту за шею.

Музыка звучала тихо и трепетно, как будто смычок едва касался натянутых струн, а пальцы пианиста легко скользили по клавишам. И вместе с этой легкостью Рита ощущала свою, новую, зарождающуюся в глубине живота и расслабляющую усталые мышцы.

Они даже не танцевали — просто стояли обнявшись и покачивались в такт музыке. Лиля всем телом опиралась на Риту, а Рита не могла найти в себе сил поднять руки: они так и застыли, прижатые к бокам, словно команды «вольно» еще не было, да и откуда ей было бы взяться, этой команде?

Потрескивание пластинки смешивалось со словами, и каждое из этих слов приглушало свет, растворяло стены, убирало потолок и пол под ногами.

Уходит вечер, вдали закат погас.

И облака толпой плывут на Запад.

Спокойной ночи, — поет нам поздний час.

А ночь близка, а ночь на крыльях сна.

Твоих ресниц слетают тихо грезы,

Стоят задумчиво уснувшие березы.

Спокойной ночи, — поет нам поздний час.

А ночь близка, а ночь близка.

***

Они стояли в самом центре зала, похожие на статую или скульптуру. Девушка в лейтенантской форме, с торчащими из-под фуражки рыжими кудрями, и другая — обнявшая ее за шею, стоящая на носках и прижимающаяся щекой к щеке.

Кто-то похлопал Кирилла по плечу:

— Смотри-ка, Лилька твоя с подругой танцует. Что ж ты уже второй танец пропускаешь?

Он даже отвечать не стал. Рывком расстегнул тесный ворот рубашки, шмыгнул зачем-то носом и в несколько шагов оказался рядом с Лилей.

Его рука опустилась на ее — лежащую на шее рыжеволосой. Легкое движение, модное «прошу прощения», и вот уже Лиля в его объятиях, плывет в танце и смотрит так, будто убить готова.

— Ты что творишь? — спросила она, пытаясь вырвать ладонь из его хватки. — Так же нельзя!

— Нельзя танцевать с подругой, когда тебя дожидается кавалер, — ответил Кирилл. — А все остальное — можно.

Краем глаза он заметил, как рыжая поправляет на макушке фуражку, как подходит к молодым и что-то говорит им, вызвав своими словами бурю смеха. А потом кивает, щелкает каблуками и уходит, не кинув на танцующих ни единого взгляда.

Лиля снова дернулась, пытаясь вырваться, но он не позволил.

— Пусть идет, — сказал строго и емко. — А ты останешься там, где должна быть. Это свадьба твоих друзей и ты танцуешь со своим ухажером.

Еще мгновение он видел колебание на Лилином лице, а потом ее рука расслабилась, а тело подчинилось.

Кирилл улыбнулся и повел ее в танце.

***

Домой Рита дошла пешком. Она не ждала, что Лиля побежит следом, и надеялась, что этого не случится. Для нее сегодня все стало окончательно ясно: она не имеет права чувствовать это. Она не имеет права ничего с этим делать.

«Это» в ее сознании было отвратительно-грязным, уродливым. И представить себе, что «Это» может хоть как-то коснуться Лили, небесно-чистой Лили, было невыносимо.

— Ты — лейтенант военно-воздушных сил РККА, — сказала себе Рита, останавливаясь перед дверью в квартиру. — Помни об этом. Каждую секунду помни.

Она нажала на кнопку звонка и дверь немедленно распахнулась — как будто Ира дежурила за ней в ожидании.

— Ты рано! — то ли возмутилась, то ли восхитилась она. — А тут только я!

Рита кивнула, один за другим стянула с ног сапоги и попыталась протиснуться мимо Иры в свою комнату. Из этой затеи ничего не вышло: цепкие руки ухватили ее за плечи, развернули лицом к свету, а пытливые глаза быстро провели свой осмотр.

— Что-то произошло, — сообщила Ира, нахмурившись. Рита замотала головой. — Да, что-то определенно произошло и ты, конечно же, не хочешь об этом говорить.

Она за плечи затолкала Риту в столовую и заставила упасть на стул. Порылась в буфете, извлекла оттуда какой-то графин и от души плеснула бордовой жидкости в рюмку. Выпила залпом, поморщилась, занюхала рукавом блузки.

— Ты действительно не пьешь или перед отцом фасон давила?

Рита ошарашенно кивнула, а потом замотала головой.

— Будем считать, что не пьешь, — кивнула Ира и уселась напротив, положив подбородок на сложенные в замок пальцы. — Ну? Дай догадаюсь. Мальчик, который тебе понравился, танцевал с другой девочкой?

Из Ритиной груди вырвался истерический смешок.

— Нет? Тогда что?

— Я не стану это обсуждать.

Ира закатила глаза.

— Ну конечно, ты не станешь это обсуждать. У тебя на всем лице написано под трафарет, что обсуждать ты это не будешь. Так что произошло?

От нее было просто невозможно отвязаться. Рита вздохнула, положила на стол фуражку, расстегнула ремешки портупеи и сняла ее вместе с ремнем.

— Правильно, — одобрила Ира. — Разоблачайся уже, а то взорвешься.

В комнате было жарко и, подумав, Рита сняла и гимнастерку, оставшись лишь в нательной рубахе и бриджах.

— Трудно жить, когда тебе всего двадцать два, правда, Ритка? — спросила вдруг Ира. — Поверь моему опыту: дальше будет только хуже.

Рита усмехнулась.

— Не веришь? Зря. Чем дальше, тем сложнее, а чем сложнее, тем сильнее нужно становиться. Иначе не справишься.

Она сходила к буфету и сделала глоток прямо из графина. Вернулась, села.

— Хочешь, стихи тебе почитаю?

И, не дожидаясь ответа, начала:

Есть времена, есть дни, когда

Ворвется в сердце ветер снежный,

И не спасет ни голос нежный,

Ни безмятежный час труда…

Испуганной и дикой птицей

Летишь ты, но заря — в крови…

Тоскою, страстью, огневицей

Идет безумие любви…

Пол-сердца — туча грозовая,

Под ней — все глушь, все немота,

И эта — прежняя, простая —

Уже другая, уж не та…

Темно, и весело, и душно,

И, задыхаясь, не дыша,

Уже во всем другой послушна

Доселе гордая душа!

— Блок? — тихо спросила Рита.

— Блок, — кивнула Ира. Ее дыхание сбилось немного: слишком много чувства она вложила в чтение, и, похоже, чувства, знакомого не понаслышке. — У тебя на лице написано, что ты чувствуешь что-то, с чем не можешь справиться. Так, может, справляться и не нужно, а, Ритка?

Не нужно? Ах, если бы она знала, если бы можно было ей рассказать, что бы тогда она посоветовала?

— Когда-то я была ужасно влюблена, — продолжила Ира, не дождавшись от Риты ни слова. — И день за днем мучила себя невозможностью. Понимаешь? — она нагнулась, чтобы заглянуть Рите в глаза. — Невозможность любви — это даже хуже, чем сама любовь. Она может быть счастливой, может быть несчастной, может быть глупой или смешной, но все это, — когда она есть. А когда она невозможна, остается только выть в звезды, понимая, что твой вой все равно никто не услышит.

Рита слушала ее, сжавшись в комок. Сердце отчаянно билось в груди, а горло то и дело схватывало спазмом.  Она испуганно смотрела, как Ира походит в окну, как отдергивает в сторону тяжелую штору и смотрит вниз.

— Невозможная любовь — самое худшее, что может случиться с человеком. И мой тебе совет: какой бы она ни была, сделай ее возможной.

Сдерживаться было больше нельзя: колючий комок так плотно подступил к горлу, что грозил с минуты на минуту пролиться слезами. Рита тяжело поднялась на ноги, накинула на плечо гимнастерку, а сверху — портупею и ремень.

— Иди, — услышала она вдруг и замерла на месте.

— Куда идти?

Ира по-прежнему стояла у окна.

— Туда, куда же еще. Иди и сделай это возможным.

Еле шевеля отяжелевшими ногами Рита сделала несколько шагов и остановилась рядом. Посмотрела вниз. Там, в овале света ночного фонаря, стояла Лиля.

***

— Так что же произошло в Москве? — нетерпеливо спросила Вика. Она уже давно поглядывала на часы, висящие на стене, понимая, что времени остается совсем мало, а спросить еще нужно очень многое.

— В Москве Рита узнала что-то, что заставило ее передумать вступать в партию. Наш замполит, хороший такой был мальчишечка, еще на выпуске предложил ей рекомендацию дать, а она все говорила: не могу так просто решить, не могу и все тут. А вот в Москве решила.

— Почему?

— Да кто ж ее знает, почему? Я же говорю: она бедовая была, никогда невозможно было понять, что в ее голове делается. Уж сколько мы с Кирой бились, расспрашивали, — без толку.

Издалека раздался звук дверного звонка. Андрей поднял голову от писем и посмотрел на часы.

— А что было потом? — торопливо спросила Вика. — После возвращения из Москвы?

Валюшка покачала головой.

— Писем стало еще больше, и с каждым новым Рита все сильнее уходила в себя. С учлетами она лучше всех справлялась, веселая была, заводная, но после отбоя ложилась на койку ничком и лежала так, не шевелясь. Рапорты свои продолжала писать, и мы вместе с ней — куда ж денешься?

— А потом? Что было потом?

— А потом рапорты наши в один день удовлетворили, собрали мы свои вещички и отправились к новому месту службы, в авиаполк. Что на часы-то все смотрите, ребята? Бежать вам пора?

Вике отчаянно хотелось сказать «нет». Но на то, чтобы добраться до вокзала, у них оставалось меньше часа, и нужно было выходить немедленно.

— Валюшка, — строго и быстро начал Андрей, но она не дала ему продолжить.

— Забирай, милый. Забирай, конечно. Это ж такая память, разве я не понимаю.

Он сложил письма обратно в коробку и, подумав, сунул ее под рубашку — для надежности. А Вика все никак не могла попрощаться.

— Да беги ты уже, егоза, — засмеялась Валюшка. — Номер свой телефонный я тебе записала, будешь звонить — всю историю расскажу, не пожалею.

— Спасибо! — наперебой кричали ребята, выскакивая из квартиры в подъезд. — Спасибо вам большое!

На вокзал они успели вовремя, но в поезд пришлось запрыгивать на ходу. Постояли в тамбуре, пытаясь отдышаться. Андрей все прижимал к груди спрятанную под рубашкой коробку, а Вика притоптывала ногой от нетерпения: ей хотелось поскорее пересказать все услышанное Аньке.

Но когда они, пробираясь через переполненные вагоны, дошли до указанного в билете, Аньки на месте не оказалось.

И все сразу же потеряло смысл.

***

День потихоньку клонился к закату, но Танька все никак не могла себя заставить подняться и пойти домой. Она сидела на детской качалке во дворе собственного дома и одно за другим перечитывала письма.

Несколькими часами раньше Машка согласилась продолжить поиски. Не «быть вместе», нет, но попробовать завершить начатое и узнать-таки о судьбе двух женщин, сгоревших в пламени и горе войны.

И пусть на этом пути с ними не будет ни веселого Макса, ни занудного Толика, ни сосредоточенной Анжелы. Они все равно должны это сделать: должны дойти до конца, узнать, что сталось с женщинами, которые в самое тяжелое для страны время могли найти друг для друга такие слова.

***

Дорогая моя Л.!

Сегодня мы наконец отправляемся на новое место службы, в авиаполк, стоящий под Гродно. Начальник училища учел нашу просьбу и мы едем втроем — я, Кира и Валюшка, неизменная наша троица, лучшие подруги и боевые товарищи.

Знаешь, сегодня ночью я не могла уснуть. Год прошел с того часа, когда я последний раз видела твое лицо. Я просила тебя не плакать и ты сдержала данное мне слово, но, поверь, если бы я могла, то не стала бы просить. Каждую секунду своей жизни я думаю о тебе одной, и каждую секунду своей жизни я проживу так, чтобы ты могла гордиться. Гордиться мной, гордиться тем, что я делаю, гордиться тем, что я делаю во имя тебя и во имя Родины.

Те последние дни в Москве, когда мы были только вдвоем, когда никто не мешал нам и не пытался отнять друг у друга, навсегда останутся в моей памяти как лучшее, что могло произойти со мной. С нами.

Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь сказать тебе правду, не знаю, сможешь ли ты принять эту правду, но я знаю другое. То, что есть у меня благодаря тебе, — это самое главное и самое ценное, что только может подарить человеку судьба. Помни об этом. Всегда помни.

Я хочу попросить тебя еще об одном. Выбери время и зайди к Коле и его жене. Я хочу, чтобы ты передала ей от меня только несколько слов, и для меня важно, чтобы она услышала их от тебя. Скажи ей: «Я сделаю это возможным. Когда-нибудь я обязательно это сделаю».

Пиши мне на новый адрес. Пиши так часто, как только сможешь. И пусть каждый твой день будет наполнен сознанием того, что, как бы то ни было, мы выбрали верную дорогу. Каждая из нас.

С любовью к тебе,

Маргарита Рагонян.

12 апреля 1941 года.

***

Здравствуй, моя дорогая.

У нас еще с три короба разлуки,

Ночных перронов, дальних поездов.

Но, как друзья, берут нас на поруки   

Республика, работа и любовь.

У нас еще — не перемерить — горя.

И все-таки не пропадет любой:

Ручаются, с тоской и горем споря,   

Республика, работа и любовь.

Прекрасна жизнь, и мир ничуть не страшен,

И если надо только — вновь и вновь

Мы отдадим всю молодость за нашу

Республику, работу и любовь.

Это стихи ленинградской поэтессы, Ольги Берггольц. Коля подарил мне их вчера, всего один листок с мелким шрифтом печатной машинки. Но я перечитываю их снова и снова, потому что они — о нас. Потому что они — о тебе.

Читай их вслух, когда тебе будет казаться, что опускаются руки. Читай их вслух, когда тебе привидится, что сил больше нет, и идти некуда. Читай их вслух, когда задумаешься о том, что ждет нас дальше.

Кирилл на прошлой неделе сделал мне предложение. Я ответила ему отказом, а следом пошла в институт и подала заявление с просьбой распределить меня работать в Белоруссию, в Гродно или любой другой город поблизости.

Скоро выпускные экзамены, а после — я надеюсь — меня ждет долгая дорога, самая долгая и самая радостная в моей жизни, потому что эта дорога будет дорогой к тебе.

Ира просила передать тебе, что если уж еврейская девчонка сумела приехать в Москву, получить профессию и выйти замуж за лучшего мужчину на свете, то ты уж точно сможешь сделать возможным все, чего только ни пожелаешь.

Надо прощаться: почтальон торопит, я хочу отдать ему письмо лично в руки, чтобы оно поскорее дошло до тебя, и чтобы ты улыбнулась, когда будешь читать то, что я скажу тебе напоследок.

Я верю, моя дорогая. Я верю, что однажды мы сделаем это возможным. Я верю в это всей душой и сердцем.

Навсегда твоя, Л.

19 июня 1941 года.

Конец первой части.

0

11

ЧАСТЬ 2

========== Глава 11 ==========

Горит и кружится планета,

Над нашей Родиною дым.

И значит, нам нужна одна победа.

Одна на всех: мы за ценой не постоим.

— Тревога! Подъем!

Гудок был таким отчаянно-громким, что, казалось, именно от него стены палатки заходили ходуном. Рита, еще не успев стряхнуть с себя сонную одурь, вскочила с койки и принялась одеваться. Рядом с ней, ругаясь вполголоса, одевались Валюшка и Кира.

— Девочки, что случилось? Учебная?

Комбинезоны застегивали уже на ходу: выбежали из палаток, держа в руках тревожные чемоданчики, рванули к самолетам. Рита бежала и никак не могла отвести взгляда от рассветного неба, все оно было как будто покрыто огневыми всполохами: красное-розовое, тревожное.

— Товарищ капитан! Что случилось?

— Построиться!

Выстроились кое-как у самолетов. Где-то вдалеке были слышны взрывы: как будто разом решили снести несколько многоэтажек. Капитан Семенов, командир эскадрильи, отдал приказ:

— Готовьте самолеты к вылету. Техникам прогреть двигатели!

Строй рассыпался, Рита с Валей бросились расчехлять самолеты, Кира рванулась помогать техникам.

— Что происходит? — тревожно спросила Валя, стягивая маскировочную ткань. — Это что, учения?

Рита не знала. Руки ее автоматически делали привычную работу, но глаза то и дело устремлялись в гудящее, по-прежнему красное небо.

— Товарищ капитан, летят!

Рита так и не смогла понять, кто закричал на весь аэродром, но это было и неважно: с севера к аэродрому подошли несколько самолетов.

— Да что ж за черт?

Самолеты дали длинную очередь. Красные всполохи неба окрасились белыми следами.

— Отставить панику! — услышала Рита сквозь шум. — Рассредоточить машины!

Капитан Семенов подбежал к ней и начал помогать. К нему подключились несколько ребят их техсостава и вместе перекатили три самолета Ритиного звена в сторону.

— Товарищ капитан, что происходит? — спросила Рита, когда самолеты были разрулены и рассредоточены, а Семенов тяжело выдохнул и принялся вытирать вспотевший лоб.

— Война, Рагонян, — просто ответил он. — Началась война.

***

В воскресенье тетка разбудила Лилю пораньше: госэкзамен по общей хирургии был сдан еще в пятницу, до следующего экзамена было несколько дней и Лиля собиралась использовать это время на то чтобы перестирать наконец постельное белье и тяжелые шторы.

Она уже трижды поменяла воду в тазу и принялась полоскать, когда тетка зашла в ванную и по обыкновению хмуро сказала:

— Петровна говорит: по радио объявили, что в полдень важное сообщение будут передавать.

Лиля отерла со лба пот и выпрямилась.

— Какое сообщение?

— Мне-то откуда знать? Может, подвиг кто совершил.

«Или опять изменников Родины выявили, — подумала Лиля. — Будут речи толкать о том, какие они молодцы».

Ровно в двенадцать они с теткой вышли на улицу. У громкоговорителя столпилось немало людей, большая часть — из их дома: соседи, знакомые, все стояли, переговариваясь.

— Чего опять-то? — ругался дядя Паша, самый удачливый игрок в домино. — Небось умер кто, а, девоньки?

— Может, Сталин? — спросил кто-то в толпе.

Ответом ему был возмущенный гул.

В двенадцать громкоговоритель молчал, молчал он и через пять минут, и через десять. Людям уже надоело ждать: Лиля беспокоилась о замоченном белье и уже собиралась было сказать тетке, что пойдет домой, как на всю улицу наконец загремел мужской голос.

— Граждане и гражданки Советского союза…

— Молотов! — закричал дядя Паша во всю глотку. — Зуб даю, Молотов!

На него зашикали, заругались.

— Сегодня, в четыре часа утра, без объявления каких-либо претензий к Советскому союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города: Житомир, Киев, Севастополь, Каунас.

На улице стояла тревожная тишина. Лиля слушала и думала о том, что такие солнечные и ласковые дни в Москве — редкость, что белье так и останется не достиранным и что Рита, от которой совсем недавно пришло письмо, возможно, уже в воздухе — сражается с немецкими самолетами.

— Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского союза, еще теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего Советского правительства, вокруг нашего вождя товарища Сталина. Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.

Трансляция прервалась шипением. Несколько секунд все молчали, а затем дядя Паша хлопнул себя по колену кепкой и сказал:

— Ну что, хлопцы? Кто со мной в военкомат?

В шуме и неразберихе Лиля видела как ребята дружно рванулись к дяде Паше, но долго смотреть было некогда.

— Тетя Ира, — сказала она быстро. — Мне нужно в институт.

— Беги, — кивнула тетка и забормотала: — Спичек и соли надо купить. Раз такое дело, то первым долгом — спичек и соли.

Лиля не дослушала — она пробралась через толпу и побежала к остановке трамвая. Сердце билось в груди тревожно и быстро, а макушку припекало яркое июньское солнце.

***

— Молодежь, обедать будете?

Андрей только головой мотнул, Вика же сочла нужным ответить:

— Спасибо, теть Рита, мы попозже.

Они сидели в комнате на полу, разложив перед собой несколько десятков солдатских треугольников. На каждом из них теперь был написанный простым карандашом номер: от первого к тридцать седьмому, в хронологическом порядке.

— Смотри, — сказал Андрей, тыкая пальцем в первое письмо. — Получается, что войну бабушка начала под Смоленском.

— Получается так, — согласилась Вика. — Видимо, ее распределили в один из обескровленных в первые дни войны полков.

— Ерунду не говори. Медсанбаты прикреплялись не к полкам, а к дивизиям. Смотри, вот она пишет.

Он аккуратно взял в руки одно из писем и прочитал вслух:

— Меня назначили в медсанбат, — Андрей хмыкнул. — Тут, конечно, цензура вымарала, но неважно. Назначили в медсанбат стрелковой дивизии, в операционно-перевязочный взвод.

— Ладно, — Вика кивнула. — В дивизию так в дивизию. Ты нашел номер?

— Нашел, — Андрей положил письмо на место и взял в руки другое. — Вот, очень плохо видно, конечно, но разобрать можно. Военно-полевая почта ноль сто семнадцать сорок девять. Это сто двадцать девятая стрелковая, я узнавал в архиве.

Вика заволновалась. Ей очень хотелось спросить, узнал ли он что-то про Маргариту, но было понятно, что его гораздо больше интересует судьба бабушки, а не ее подруги, и спрашивать было неловко.

— Последнее перед перерывом письмо написано семнадцатого июля, — сказал Андрей. — Дальше сто двадцать девятая прорывалась из смоленского котла, потом была Вязьма, и о том, что было с бабушкой между июлем и декабрем, мы можем только догадываться.

— А что было в декабре? — спросила Вика.

Вместо ответа Андрей прочел ей вслух еще одно письмо:

Дорогая моя Рита.

Я больше не знаю, осталась ли в нашем мире хотя бы частичка тепла и радости, но если осталась, то только благодаря моей вере. Вере в то, что ты жива и рано или поздно мы встретимся снова.

Невозможно описать словами, что произошло со мной за последние несколько месяцев. Да если бы я и попыталась, цензура все равно ни за что не пропустила бы такое письмо. Знай только: я все еще в строю, и все еще готова приносить пользу своей Родине.

Сегодня мне передали целую стопку треугольников от тебя. Ритка, если бы ты знала, как я хотела написать тебе хотя бы пару строк за все эти месяцы! Но даже если бы написала, отправить бы все равно не смогла.

Знаешь ли ты что-то об отце, Коле и Ире? Если да — прошу, напиши мне. Возможно, кто-то из них до сих пор в Москве и сможет узнать что-то о моей тетке? Не верю, что за эти месяцы она не написала мне ни одного письма: либо письма затерялись, либо что-то случилось с ней. И я должна, обязана знать, что.

Отправляю тебе новый номер своей полевой почты. Ты сама поймешь, что это значит и, надеюсь, вскоре напишешь мне снова.

Знай, каждый день, каждую ночь знай: я люблю тебя больше всего на свете. Роднее тебя в моей жизни никого не было, нет и не будет.

Твоя Л. Л.

Андрей закончил и засопел, сворачивая письмо в треугольник.

— Ты чего покраснела? — спросил, обратив внимание на Вику.

— Тебе наверное неприятно читать, что самая родная для нее — подруга? — не отвечая, задала свой вопрос Вика.

— Глупости. Мама тогда на свет еще не родилась, а тетку она, похоже, не особенно любила. Так что обижаться здесь не на что.

Вике очень хотелось спросить, что он думает про «я люблю тебя больше всего на свете», но было страшно. Самой ей уже давно казалось, что речь здесь не о любви к подруге, а о чем-то гораздо большем, но даже думать об этом было стыдно, не то что говорить.

В комнату снова заглянула Андреева мама.

— Ребята, борщ простыл совсем, — улыбнулась она. — Сворачивайте ваше богатство и давайте обедать.

На сей раз пришлось подчиниться. В четыре руки они аккуратно сложили письма в коробку и Андрей, убирая ее в шифоньер, сказал:

— Я не смог узнать, к какой воинской части относилась новая полевая почта бабушки. Завтра поеду в Ленинку — может, там будет информация.

— Думаешь, ее перевели в другое подразделение? — спросила Вика.

— Это совершенно очевидно, — нахмурился Андрей. — Вот только куда перевели? И что было с ней дальше?

Они молча отдернули занавеску, вышли на кухню и сели за стол. Перед каждым стояла тарелка с ярко-красным борщом, и каждый, берясь за ложку, наглухо ушел в собственные мысли.

Вика не знала, о чем думал Андрей. А сама она думала об Аньке.

***

Ей совсем не было страшно. Ну, разве что самую чуточку, где-то в животе, — маленькие всполохи страха.

— Тоже мне, героиня, — насмехалась она над собой. — Было бы чего бояться.

Друзей увидела издалека: они стояли у входа в Парк Горького и о чем-то разговаривали. Страх чуть сильнее ворохнулся в животе, но Танька мысленно велела ему заткнуться.

«Никакого героизма. Я просто исправлю собственную ошибку, вот и все».

Она подошла и поздоровалась. Макс улыбнулся в ответ, Анжела и Толик кивнули.

— Пройдемся? — предложила, смело глядя в глаза.

— Нет, — грубо сказал Толик. — Говори что хотела и уходи.

Что ж, вполне справедливо. Танька набрала побольше воздуха, расправила плечи и сказала:

— Я вас обманула и хочу попросить за это прощения. Тогда, в лесу, я сказала, что мы с Машкой вместе. Это не совсем так.

Анжела подняла брови и переглянулась с Толиком. Макс тоже выглядел удивленным.

— Что ты имеешь в виду?

Еще один вдох и выдох.

— Последние три года я… — Танька запнулась. — Я влюблена в нее. Это произошло как-то само собой и повлиять на это я не могла. Но Машка… Для нее я просто друг, вот и все.

— Ты сказала, что вы встречались, — уточнила Анжела. Она крепко держала Толика за руку и на секунду Танька отчаянно ей позавидовала.

— Я соврала. Выдала желаемое за действительное. Меня очень задело то, что вы сказали тогда, и…

— Подожди, — перебил Толик. — Я не понимаю. Получается, ты — лесбиянка, а Маша — нет?

Танька сжала губы.

— Спроси об этом у нее самой, — сказала она с усилием. — Я про ее ориентацию ничего не знаю.

Возникла пауза. Было видно, что Анжела о чем-то мучительно думает, а Толик ждет от нее сигнала «как реагировать». Танька поймала взгляд Макса и отвернулась. Раньше надо было поддерживать — когда в этом действительно была необходимость. А сейчас нет, сейчас она справится сама.

— Ладно, — сказала она, не выдержав молчания. — Я сказала все, что хотела. Спасибо, что выслушали.

— Подожди.

Анжела шагнула к ней и посмотрела, прищурившись.

— Я тоже была не слишком права, когда говорила тебе все это. Нельзя так просто отказываться от друзей — какими бы они ни были. То, с кем ты спишь, — это твое дело, не мое. Но я не хочу ничего об этом знать, хорошо?

Танька не верила своим ушам. И что, черт побери, это значит? Предложение восстановить дружбу? Или что?

— Да, Тань, — подхватил Толик. — Мы погорячились слегка, ты просто так неожиданно это все на нас вывалила.

Неожиданно? Черт, да у вас была целая ночь для того чтобы обсудить случившееся! Впрочем, возможно, это и есть неожиданно — кто знает?

Снова замолчали. Никто не знал, что теперь делать и что говорить. Выручил Макс:

— Мы тут кое-что узнали про Маргариту, — сказал он, шмыгнув носом. — Хочешь послушать?

Еще бы она не хотела! Поразительное дело: шла сюда с ощущением, что это будет последний разговор, а теперь выходило, что вовсе он не последний, и ребята не оставили мысли все же узнать судьбу авторов писем, и дружба, получается, совсем не закончилась, а просто стала другой.

— Идемте на лавочку, — предложила Анжела и первый раз улыбнулась. — Расскажем тебе, что удалось выяснить.

— Маше надо позвонить, — добавил Толик. — Пусть приедет, все вместе и поговорим.

К Танькиному горлу подступил комок. Она молча кивнула и достала из кармана телефон.

***

Когда Вика вернулась домой, дед сидел на кухне и пил чай с Ириной Никаноровной.

— Где гуляла? — спросил он, откусывая от куска рафинада. — Сколько раз говорил: чтоб в девять дома была как штык.

— Мы с Андреем в библиотеке сидели, — объяснила Вика, открывая форточку и затаскивая в кухню авоську. — Ты ужинал? У нас мясо есть, могу с картошкой пожарить.

— Виктория, — церемонно и ласково начала Ирина Никаноровна. — Мы с твоим дедушкой уже отведали приготовленного Анечкой пирога, поэтому свое мясо лучше сохрани до более приличествующего случая.

— Анька дома? — послушно убирая авоську обратно за окно, спросила Вика.

— Дома, — ответил дед. — Кажись, ругаются опять.

Вика вздохнула и налила себе чаю. Присела за стол, вытащила из сахарницы кусок и бросила в чашку.

С тех пор как они вернулись из Ленинграда прошло уже три месяца и за эти три месяца они едва ли обменялись с Анькой десятком слов.

— Меня это больше не интересует, — заявила она, когда Вика попыталась рассказать о том, что поведала им Валюшка. — Раз на браслете медальона не было, значит, это не тот браслет и ко мне все это отношения не имеет.

Все Викины попытки объяснить, что медальон мог появиться позже, натыкались на каменную стену молчания. Было видно, что Анька обиделась всерьез, и что с этим делать Вика не знала.

— Дед, — сказала она, сделав глоток чая и проигнорировав предложенный Ириной Никаноровной пирог. — Ты помнишь как война началась?

Он удивился: до сих пор Вика не слишком интересовалась его боевым прошлым.

— Помню, как не помнить, — сказал, хрустнув куском сахара. — Я же в армии как отслужил, в свое село обратно вернулся. Сержант, орел — все девки мои были. Женился, значит, на бабке твоей, да стал трактористом в МТС работать. Хату построили, мамку твою родили, а как год ей исполнился, война и началась.

— Дед, — возмутилась Вика. — Ты можешь подробно рассказать? То, что ты сейчас сказал, я уже сто раз слышала.

Ирина Никаноровна поджала губы и покачала головой, будто заявляя: «Вот молодежь-то пошла», но дед покладисто продолжил:

— А чего подробно? Сидим с мужиками на сенокосе, обедаем, тут парнишка из колхоза верхами скачет, орет: «Все в сельсовет! Живо!» Там и объявили, что немец на Россию снова пошел. На другой день уже самолеты стали над селом летать, а председатель колхоза все: «Снимайте урожай, ничего врагу не оставим». Пока снимали, пока вывозили, немец уже в соседних деревнях оказался. Бабка-то твоя с мамкой в первый же день на подводе в эвакуацию, значит, отправилась, а я куда поеду? Немец в село, я — в партизаны. Все лучше, чем носом к стенке.

— Почему к стенке? — удивилась Вика.

— Так я ж комсомолец был, — усмехнулся дед. — А эти комсомольцев да партийцев — первыми. Или в петлю, или к стенке.

Вика поежилась. Хотелось распрашивать дальше, но побоялась, как бы деду плохо не стало от воспоминаний — было уже такое, когда пионеры из соседской школы пришли с расспросами. Дед при них хорошо держался, а как ушли — побелел весь и три дня с кровати не вставал, сердце болело.

— Ирина Никаноровна, а вы как войну встретили?

— Ох, деточка, — было ясно, что она только и ждала, когда ее спросят. — Мне тогда восемнадцать лет было и мы с подружками в Ленинград на лето уехали, на белые ночи смотреть. Узнали про начало войны из сообщения Левитана: его тогда несколько раз по радиоточкам прокрутили. Я говорила девчатам, что надо в Москву возвращаться, а они — нет, мол, наши быстро немца прогонят.

Вика поежилась. Быстро прогонят. Интересно, все тогда так считали?

— Пошли мы в военкомат на фронт проситься, — продолжила Ирина Никаноровна.— Дурочки были, думали: война скоро кончится, боялись не успеть свой вклад внести.

— Успели? — усмехнулся дед.

— Успели, — вздохнула Ирина Никаноровна. — В армию из нас только одну взяли, остальных отправили окопы рыть и оборонительные сооружения ставить. Ох, друзья мои, что это была за работа! На сорокаградусной жаре, с лопатами, с кровавыми мозолями. Над головой самолеты то и дело летают, палят, а мы спрячемся в окопе, переждем, и дальше копать.

Она вдруг замолчала и посмотрела куда-то в сторону. Вика проследила за ее взглядом и увидела Аню.

— У вас тут вечер воспоминаний? — спросила та без улыбки.

Вика вскочила на ноги, не помня себя от волнения.

— Что это? — выпалила, подскочив к Ане и вперившись взглядом в кровоподтек на ее лице. — Что случилось?

— Упала, — Аня отстранила ее и пошла к окну. Открыла, набрала в горсть снега и приложила к лицу.

Вика молча смотрела на ее спину, на плечи, прикрытые теплой кофтой и на кусочек шеи, на которой за волосами было видно несколько царапин.  Это ж как надо упасть, чтобы одновременно лицо разбить и шею поцарапать?

— Анька! — раздался откуда-то громовой голос. — Иди сюда, лахудра! Я с тобой еще не закончил!

Аня вздрогнула, но послушно выбросила снег за окно и пошла на зов. Вика преградила ей путь.

— Не ходи, — попросила она, сжав руки в кулаки.

— Уйди с дороги.

Вике ничего не оставалось, кроме как посторониться. Аня ушла, вскоре раздался звук хлопнувшей двери и приглушенные крики.

— Не вмешивайся, — велел дед, когда Вика посмотрела на него. — Муж и жена. Сами разберутся.

Ирина Никаноровна согласно кивнула.

***

Выдача дипломов состоялась двадцать третьего июня. Никакой торжественности не было: собрали студентов, объявили об отмене оставшихся экзаменов, и выдали каждому по корочке.

Все разговоры были только о войне. Едва выйдя на крыльцо, мальчишки попрощались с девчонками и отправились в военкомат. Лиля с завистью смотрела им вслед, но у нее было еще одно важное дело, которое нужно было решить, не откладывая.

Она ехала на трамвае в сторону окраины Москвы и думала: «Как же так? Второй день идет война, а Москва продолжает жить, цвести, и люди все еще ходят по улицам нарядно одетые, и вагоновожатый привычно дает гудок». Это не укладывалось у нее в голове: казалось, что в эти дни все должны стать какими-то другими. Она не знала точно, какими, но неотвратимость изменений преследовала ее каждый час.

От остановки пошла пешком. И здесь, в рабочем поселке, она не видела никаких изменений: дома и домишки стояли на месте, дети играли в густых зарослях травы, а куры как и раньше разбредались по дороге и настойчиво кудахтали.

Дверь ей открыл Никита. Он выглядел так, словно она застала его на пороге: на голове — кепка, за плечами — вещмешок.

— Уходишь? — спросила Лиля, забыв поздороваться.

— Заходи, — посторонился он. — Помоги мне ее уговорить.

Лиля вошла в дом и тут же увидела лежащую на кровати и прикрытую шалью Катю. Ее лицо было красным, а глаза — заплывшими от слез.

— Ну, что ты? — Лиля присела рядом и погладила Катю по голове. — Что же ты, Катенька?

— Его убьют, — выдохнула Катя и разрыдалась, уткнувшись в Лилин живот.

Никита стоял в нескольких шагах и хмуро смотрел. Лиля вздохнула.

— Повестка пришла? — спросила она.

Он покачал головой.

— Подожди меня на улице, — попросила Лиля. — Вместе пойдем.

Услышав это «вместе», Катя вскинулась, охнула и схватила Лилю за плечи. Теперь, когда она сидела на кровати, было хорошо видно, какой большой у нее живот: до родов оставалось всего три месяца.

— Лилька, пожалуйста, — зашептала Катя, умоляюще заглядывая ей в глаза. — Прошу тебя, уговори его остаться. Я не смогу, я так не смогу, понимаешь? Он не должен, он не может!

Она говорила, будто безумная, и Лиля опешила под этим напором, напором любящей жены, напором будущей матери.

— Катенька, послушай меня, — сказала она, сжимая ладонями Катины щеки. — Ему все равно придет повестка, не сегодня, так завтра. Но если он не пойдет в военкомат сам, если будет ждать, то не сможет себя уважать, понимаешь?

Катя не понимала. Она могла лишь мотать головой, страшно скривив губы в гримасе боли. У Лили сердце обрывалось при виде этого, и она заговорила еще быстрее:

— С ним ничего не случится, слышишь? Он будет жить, он вернется к тебе, очень скоро. А ты должна сейчас думать о ребенке, Катенька. Ты должна заботиться о будущем малыше, понимаешь? Ты должна.

Лиля услышала звон: это Никита стучал в окно с наружной стороны.

— Катя, — Лиля еще раз погладила ее по голове. — Это война, Катя. И мы должны быть там, где нужна наша помощь, понимаешь? Ты же всегда говорила, что наша главная задача — отдать Родине все, что ей понадобится. Сейчас ей нужны мы.

Никита снова постучал и Лиля поднялась на ноги. Катя схватилась за нее, будто утопающая, и прижала к себе. Она больше ничего не говорила, только рыдала, и Лиля медленно отцепила от себя ее руки.

— Он вернется, — еще раз сказала она. — Он обязательно вернется.

Выйдя на улицу, она увидела как Никита бросает на землю окурок и раздавливает его подошвой летней туфли. Из дома сквозь закрытое окно доносился вой.

— Пора, — сказал он, пряча от Лили глаза.

— Пора, — согласилась она и пошла к калитке, не оглядываясь.

***

— Третье звено, к машинам!

Рита вздрогнула и бросилась к самолету. Краем глаза увидела Валюшку: та при помощи механика забиралась в кабину И-15.

Капитан Семенов объявил задачу: уточнить обстановку, без крайней необходимости в бой не ввязываться.

— От винта!

Рита разогнала самолет и пошла на взлет. Увидела, что Кира разворачивается на земле: видимо, мотор не успели прогреть. Полетели вдвоем: Рита ведущая, Валя ведомая.

В небе было чисто: ни облачка. Крепко держась за ручку, Рита подумала: «Может, ошибка? Может, не война, а учения? Маневры?»

Но вскоре иллюзии пришлось оставить. Пролетев над Гродно к Неману, Рита увидела на границе немецкие танки.

«В бой не вступать, — звучало у нее в голове. — Без необходимости в бой не вступать».

А танки шли сплошной чередой, их было много, отчаянно много, и от этой серой массы, заполняющей собой все пространство внизу, по спине пробегал холод и текли капли пота.

Рита заложила крен и направилась обратно к Гродно.

Значит, война. Где сейчас Лиля? Зная ее, скорее всего, через несколько часов она уже будет в военкомате просить направление на фронт.

— Пожалуйста, — попросила Рита, поднимая голову и глядя вверх. — Пожалуйста.

Она сама не знала, о чем и кого просила, а через мгновение прямо над собой увидела черную свастику.

«Без необходимости в бой не вступать».

Рита сжала зубы и повернула к аэродрому.

Сели с Валюшкой, доложили об увиденном. Руки тряслись, сердце тяжело бухало в груди, но Рита велела заправить машину и не заглушать мотор.

— Что там? — бросилась к ней испуганная Кира.

— Танки. Идут на Гродно.

Через час капитан Семенов поднял эскадрилью в воздух. Рита шла ведущей, за ней следовали Кира и Валя. Вот где пригодился опыт полетов! Рита по себе знала как тяжело держать строй в небе, а теперь ей предстояло узнать, как много от этого строя зависит.

Самолеты появились неожиданно. Только что чистое небо, а через мгновение — будто стая ворон показалась на горизонте.

— Немецкие бомбардировщики, — поняла Рита прежде чем увидела сигнал Семенова «Готовиться к бою».

Эскадрилья набрала высоту, а через секунду Семенов со своим звеном ушел в пикирование и проскочил сквозь группу вражеских истребителей, разрушив этим строй прикрываемых ими бомбардировщиков.

— Звено, к бою, — подала сигнал Рита и потянула за ручку.

Все дальнейшее слилось для нее в один бесконечный миг, в который зачем-то уместились тысячи событий и миллионы оттенков чувств.

Вот она закладывает вираж, выходя на линию огня. Вот жмет на гашетку онемевшими пальцами. Вот сидит в самолете, ожидая, когда техники заправят его горючим и наскоро хлебает из котелка жидкую кашу.

— Эскадрилья, к бою!

— Лейтенант Порышев погиб.

— От винта!

— Группа бомбардировщиков снова идет на Гродно. Готовьтесь к взлету!

Фигуры пилотажа — одна за другой. Земля сверху, земля снизу, земля справа и слева. Длинная очередь, затем другая, и — «Пополнить боекомплект! Готовиться к бою!»

Вечером Рита насчитала на фюзеляже самолета двенадцать пробоин.

А утром ее самолет снова поднялся в воздух.

***

— Товарищ военврач! Бросайте все! Немцы близко!

Лиля покосилась на влетевшего в палатку командира — молодой мальчик, лейтенант. Без головного убора, волосы растрепаны, в глазах — ужас.

— Немедленно покиньте операционную, —  приказала она мальчику, продолжая зашивать лежавшего перед ней на операционном столе бойца. — Алеша, займитесь погрузкой раненых. Когда всех погрузите, прикажите личному составу вооружиться кто чем может и готовиться к отходу. Если кто-то вдруг решит драпать — стреляйте, не жалея.

Алеша кивнул и немедленно вышел из палатки, на ходу плечом задев лейтенанта.

— Товарищ военврач! — взмолился тот. — Отходить нужно немедленно! Немцы совсем рядом!

Лиля закончила зашивать и кивнула медсестре. Подошла к лейтенанту и изо всех сил ударила его по лицу, оставляя на щеке кровавый след перчатки.

— Возьмите себя в руки! — приказала твердо. — Где ваша рота?

Лейтенант смотрел на нее, хлопая глазами. Лиля прикинула, не нужно ли ударить еще, но во взгляде мальчика вдруг появилась осмысленность.

— Рота… Отступает.

Как именно отступает его рота, было хорошо понятно — Лиля насмотрелась на это за предыдущие дни предостаточно. Бегут, небось, только пятки сверкают.

— Где ваш батальон? — задала она еще один вопрос и по глазам поняла: не знает. Не знает, ни где батальон, ни где комбат, вообще ничего не знает.

— Немедленно соберите личный состав роты, —  скомандовала она. — Будете прикрывать отход. Приказываю вам как старший по званию. Выполнять!

Лейтенант развернулся и вышел из палатки. Лиля глянула на медсестру — та заканчивала перевязывать прооперированного бойца. Еще несколько солдат — Лиля знала — дожидались своей очереди на операцию, но оперировать дальше было бы бессмысленно и глупо.

Она быстро обтерла окровавленные до локтя руки полотенцем и на поляну. Там уже грузили на телеги раненых. Лошади всхрапывали, отовсюду доносилось ржание и матерщина. Санитары таскали раненых, трое фельдшеров грузили медицинское хозяйство в кузов машины. Лейтенанта не было — то ли своих бойцов собирает, то ли плюнул и драпанул за ними следом.

— Маруся, лезь в кузов, —  скомандовала Лиля вышедшей следом медсестре.

Совсем рядом слышались взрывы и канонада. Лиля поняла, что немцы действительно близко и сейчас даже небольшое промедление грозило смертью всем, кто возился сейчас на этой лесной поляне.

— Лиля! — откуда-то появился Смирнов — тоже растрепанный, но при головном уборе и с пистолетом в руках. — Я не смог никого найти. Бой идет уже на этой стороне Днепра. Самолетов немецких — тьма тьмущая. Что будем делать?

Думать было некогда. Связи нет и, видимо, не будет. Колесников убит, из командирского состава остался только Смирнов, остальные — фельдшеры да санитары, медсестра и единственный шофер на единственной полуторке.

— Веди людей, Боря, —  сказала Лиля, быстро поправляя на Смирнове фуражку. — Нужно вывезти раненых.

Где-то совсем рядом разорвался снаряд. Шум усиливался.

Смирнов закричал на санитаров и первые телеги с ранеными вслед за машиной медленно поползли по лесной дороге. Лиля на минуту забежала в палатку, убедилась, что раненых забрали всех и пошла рядом с последней телегой.

О чем она думала, торопливо шагая по этой лесной дороге? О том ли, что за спиной — всего лишь несколько недель войны, а уже нет в живых ни хмурого Колесникова, ни веселого Рощина, ни многих других? О том ли, что она ведет людей сама не зная куда, по сути, дезертируя с поля боя? Нет. Она думала не об этом.

Все ее мысли сосредоточились на единственной цели — выполнить свою задачу, вывезти раненых в безопасное место, распределить их по попутным машинам и отправить в госпиталь. Она отбросила все остальное, не дала себе задумываться об этом, решив, что задумается после, когда все закончится. Если, конечно, на тот момент она еще будет жива.

Двигались медленно. Их то и дело обгоняли бегущие с оружием в руках бойцы — паника была всеобщая, командиров не было видно.

— редиски, —  сквозь зубы прошипел подошедший Смирнов, по-прежнему сжимающий пистолет. — Взял бы и расстрелял каждого, да патронов не хватит.

— Впереди Соловьева переправа, —  сказала Лиля про другое. — Похоже, все бегут именно туда. Представляешь, что там сейчас творится?

От ее голоса Смирнов немного успокоился, перестал сжимать пистолет белыми пальцами. Задумался.

— У нас три десятка раненых, много тяжелых. — посчитал он вслух. — А переправу, вероятно, бомбят.

— Будем делать плоты. — сказала Лиля.

Смирнов поглядел на нее и снова ушел в начало колонны. Через час подошли к переправе. Ужас, который открылся перед ними на широко раскинутом берегу Днепра, невозможно было описать словами.

У переправы толпилось, кричало, ругалось огромное море людей, животных и транспорта. Немецкие бомбы падали прямо в эту живую гущу, превращая ее в кровавое месиво. Сирены визжали не переставая, перекрикивая вопли раненых, беззащитных в этом аду людей.

Смирнов протолкался к Лиле, его глаза были наполнены ужасом.

— Там автоматчики! — закричал он. — Или пулеметчики, черт их знает, не разобрал! С берега лупят!

— Зови сюда личный состав, —  скомандовала Лиля, а в следующую секунду что-то рядом рвануло и она оказалась на земле, в кустах, придавленная сверху мертвым Смирновским телом.

То, что он умер, стало понятно сразу — глаза, только что бывшие живыми и яростными, стали пустыми и мертвыми.

Лиля с огромным трудом выбралась из-под тяжелого тела, мгновение посмотрела во все еще открытые глаза Смирнова, и побежала вперед.

— Алеша! Алеша!

Из нескольких телег, на которых они привезли раненых, целыми осталось всего две. И сами раненые — те, кто мог ползти, расползались кто куда в бессмысленной и обрекающей их на смерть панике.

— Товарищ военврач!

Алеша. Живой. Лиля схватила его за руку.

— Где остальные?

Оказывается, расползались не просто так, а туда, куда указал фельдшер — в углубление за кустами. Алеша с Лилей схватили одного из раненых, лежащего на телеге без сознания, и потащили туда. Там же обнаружились остальные оставшиеся в живых.

Семь человек раненых. Фельдшер. Двое санитаров и они с Алешей — вот и все, что осталось от санитарного батальона.

Залегли. Алешу трясло крупной дрожью, но говорил он четко и внятно.

— Товарищ военврач, тут мы ничего не сделаем, надо на тот берег переправляться.

Лиля высунула голову из-за кустов и посмотрела на Днепр. Понтонная переправа, над которой трудились саперы, выглядела узенькой полоской по сравнению с огромным потоком, застрявшем на этом берегу.

— Вплавь, —  сказала она вслух, ужасаясь собственным словам. — Кто сможет плыть сам?

Оказалось, что смогут трое. А одного — того, которого они тащили с Алешей, переправлять уже поздно.

Под непрерывным обстрелом и воем сирены они доползли до берега. Весь он был усыпан солдатской формой — перед тем, как броситься в Днепр, солдаты скидывали с себя гимнастерки, оставаясь лишь в нательных рубахах. Вода под ногами была рыжей от крови.

Вошли в воду. Лиля вскрикнула — холод Днепра обжег ноги не хуже огня, но пришлось погружаться в воду целиком и плыть, одной рукой гребя, а другой держа над головой пистолет Смирнова.

Рядом старательно греб Алеша — тоже одной рукой, второй придерживая раненого.

Проплыли немного — и где-то рядом рванула мина. Вода снова окрасилась кровью, чье-то тело ударило Лилю сбоку и чуть не потопило. Она задыхалась. Задыхалась то ли от холода, то ли от страха, то ли от последнего надрыва физических сил, от которых уже практически ничего не осталось.

Наконец берег приблизился и под ногами появилось дно. Лиля выбралась из воды непрерывно кашляя, отплевывая илистую воду. Оглянулась. Рядом Алеша и один из фельдшеров вытаскивали раненых. Троих бойцов, которых несмотря ни на что удалось спасти.

— Где остальные? — прохрипела Лиля, пряча уцелевший пистолет в карман облепивших тело бриджей.

Фельдшер только рукой махнул — и так было ясно.

От леса, некогда густо покрывающего этот берег Днепра, не осталось практически ничего. Быстро темнело — где-то вдалеке виднелись огоньки костров.

— Потащили, —  приказала Лиля, заставляя себя подняться и помогая Алеше поднять одного из раненых. Второго взвалил на плечи фельдшер, третий кое-как поковылял сам.

Силы оставили Лилю, когда до костра оставалось всего несколько шагов. Она попыталась сделать еще хотя бы один и упала, придавленная весом раненого бойца. Кто-то — наверное, Алеша — стащил с нее тяжесть мокрого тела и помог преодолеть оставшиеся метры. Лиля дрожала, было холодно так, что зуб на зуб не попадал. Мокрая гимнастерка липла к телу.

— Кто такие? — мальчик в лейтенантской форме, сидящий у костра, даже не поднялся — только посмотрел на них хмуро, демонстративно сжимая в руке винтовку.

Лиля оттолкнула Алешу и выпрямилась. Посмотрела на мальчика.

— Военврач третьего ранга Левина, —  сказала она со злостью, стуча зубами. — Со мной — остатки восьмого санитарного батальона сто двадцать девятой стрелковой дивизии.

Лейтенант еще секунду смотрел, потом поднялся тоже. Только тут Лиля увидела то, чего не заметила раньше — его правая нога от лодыжки до голени была обмотана кусками рваной рубахи, сквозь которую проступали рыжие пятна крови.

— Старший лейтенант Иванов. На текущий момент как старший по званию командую третьим батальоном шестьсот двенадцатого полка сто двадцать девятой стрелковой дивизии.

Лиля пересчитала сидевших вокруг костра бойцов.

— Батальоном?

Лейтенант отвечать не стал. Сел к костру, опустил голову. Лиля отвернулась, посмотрела на Алешу.

— Что с нашей машиной? — спросила, откашлявшись. — Шофер, Маруся… Вы видели?

Алеша шмыгнул носом и растерянно потер в затылке.

— Товарищ военврач, так в той каше как же разглядеть? Вроде впереди шла, под красным крестом — может, и пропустили.

Лиле отчаянно не хотелось этого делать, но выхода не было. Она приказала фельдшеру сушить медицинскую сумку, Алешу отправила искать машину, а сама подошла к лейтенанту Иванову, села рядом с ним и принялась разматывать самодельную повязку.

Ранение было неглубоким, но обширным: ногу от лодыжки до голени посекло осколками. Часть ранок уже перестала кровить, из остальных тонкими струйками текла кровь.

Лиля достала индивидуальный пакет и плотно перевязала ногу. Иванов даже не поморщился — сидел молча и думал о чем-то своем.

— Что с вами произошло? — превозмогая усталость, спросила Лиля.

— То же, что и со всеми, —  сквозь зубы ответил Иванов. — Воевали — воевали, довоевались. От самого Витебска пятимся. Смоленск обороняли. Дооборонялись! Немцы в стык ударили, а мы что сделать могли?

Он сплюнул и снова сжал зубы. Ему было стыдно — ужасно стыдно за то, что не отступал, а бежал. И главной мыслью, занимающей сейчас все его сознание, было то, как оправдаться перед другими и в первую очередь перед самим собой.

Ни один из сидящих сейчас вокруг костра не считал лейтенанта Иванова трусом. Напротив — каждый второй был обязан ему жизнью, потому что именно Иванов, когда понял, что обороняться дальше бессмысленно, приказал отступить. Именно Иванов пресек паническое бегство и заставил людей — и своих, и чужих, хотя в этот момент чужих для него не было — собраться в боевой порядок и отходить, отстреливаясь, прикрывая пусть незначительные теперь, но все же тылы.

Но сам он считал иначе, и этот счет, предъявляемый к самому себе, был для него важнее и выше, чем все другие счеты, которые хоть и оправдывали его, но отступали перед одной, но самой сильной правдой: он не удержал позиции. Он отходил без приказа.

Алеша вернулся только к рассвету. К этому времени Лиля, фельдшер и бойцы из «отряда Иванова», как называли себя эти люди, вытащили из Днепра несколько десятков раненных и контуженных людей.

Их перетаскивали к костру, перевязывали и отправлялись за новыми. Казалось, ни конца ни края не будет этим замерзшим, синеющим, большей частью окровавленным людям, пытающимся доплыть на этот берег — к спасению.

— Товарищ военврач!

Алеша появился неожиданно, и в первую секунду Лиля не узнала его. Встала, кое— как обтерла руки.

— Ну?

Он улыбался.

— Товарищ военврач третьего ранга, разрешите доложить! — гаркнул он во всю громкость своего молодого голоса. — Живы они — и Маруся, и водитель, и те раненые, что в полуторке были! Все живы!

Лиля сморгнула подступившие к глазам слезы.

— Их по мосту пропустили, аккурат между бомбежками! — продолжал докладывать радостный Алеша. — Товарищ военврач, там товарищ майор людей собирает из нашей дивизии. Сказал — на сборы двадцать минут, и выступаем.

Лейтенант Иванов, услышав это, тронул Лилю за руку. В его глазах — суровых, серых, уже опаленных войной, был вопрос. Возможно, главный вопрос его жизни.

— Прикажите делать носилки, —  велела Лиля, глядя на Иванова. — Мы должны забрать отсюда всех, кого сможем унести.

Лейтенант козырнул и, развернувшись, быстро поковылял к своим. Лиля обернулась к Алеше.

— Алеша, идите к майору и скажите ему, что здесь много раненых. Мы не сможем дойти за двадцать минут сами — пусть пришлет помощь.

Но даже с помощью на эвакуацию потребовалось куда больше времени, чем отмеренные майором двадцать минут. Когда Лиля с Ивановым и процессией бойцов подошла к месту сбора, на нее немедленно накинулся пожилой мужчина — по-видимому, политрук.

— Что копаетесь? — грозно крикнул он. — Приказано было укладываться в отведенное время!

Лиля слабой рукой отодвинула его в сторону и подошла к майору.

— Товарищ майор, —  обратилась она, козырнув. — Военврач третьего ранга Левина прибыла в ваше распоряжение. Со мной — фельдшер Семенов и санитар Полищук. Нас сопровождает сводная рота лейтенанта Иванова. По поводу опоздания — виновата. Мы не могли быстрее.

Все это она проговорила, задрав голову, потому что майор был очень высоким. От этого голова вдруг закружилась, пришлось шагнуть, чтобы не свалиться.

— Кадровая? — спросил майор, ласково глядя на нее сверху вниз.

— Нет.

Кивнув так, будто получил ответы на все свои вопросы, майор закричал:

— Командиры и политработники, ко мне!

Командиров собралось порядочно — человек двадцать. Некоторые уже успели умыться и привести себя в порядок, некоторые на ходу поправляли гимнастерки и ремни.

— Товарищи командиры, —  начал майор. — Слушай боевую задачу. Приказываю построить личный состав и походным маршем двигаться к Вязьме. Связи у нас с вами нет, и видимо в ближайшее время не предвидится. По всем признакам, нам предстоит выходить из окружения. Личному составу привести в порядок оружие. Обязанности комиссара полка временно будет исполнять товарищ Ершиков. Выступаем немедленно.

Все собравшиеся бросились собирать своих бойцов. Товарищ Ершиков — тот самый политрук, который сходу накинулся на Лилю, тронул ее за плечо.

— Товарищ военврач, —  сказал строго. — Вы с ранеными идете в хвосте колонны. Возьмите себе сколько нужно людей для транспортировки.

— Где-то здесь была наша машина, —  сказала Лиля.

— Машину придется бросить.

Через час остатки сто сорок второго стрелкового полка шли по лесу, растянувшись в своем движении на несколько километров. Рядом с Лилей хмуро шагали Алеша и лейтенант Иванов. Позади бойцы несли на самодельных носилках раненых.

— Закурить бы, товарищ военврач, —  сказал Алеша, в очередной раз обшарив карманы. — Да весь табак в Днепре остался.

— Немцев встретим — дадут тебе прикурить, —  мрачно ответил Иванов. — Смотри, как летают. Будто не по Смоленской области, а по Берлинской идем.

Самолетов и правда летало много. Лиля понимала, что их спасение сейчас — это густые кроны деревьев, а когда лес закончится — закончится и спасение. Впереди она видела нагруженного медикаментами шофера — когда поджигали его машину, он — взрослый деревенский мужик — плакал как мальчишка. Маруся шла среди несущих носилки бойцов. Увидев Лилю на берегу, она только ахнула и перекрестилась, а говорить ничего не стала.

— Ничего, — сказала Лиля вслух. — Ничего. Мы еще повоюем.

0

12

========== Глава 12 ==========

Они устроились на лавочке около колеса обозрения: девушки сели, Макс с Толиком остались стоять. Маша сидела между Анжелой и Таней и внимательно слушала рассказ Толика.

— В начале сорок первого она служила в авиаполку в Белоруссии. Они одними из первых встретили нападение фашистов и, насколько я понял, встретили довольно успешно. Я нашел упоминание о Маргарите в документах полка: за успешный боевой вылет ей была объявлена благодарность.

— Благодарность? — громко удивилась Таня. — Я думала, летчикам медали раздавали чуть ли не за каждый вылет.

Толик принялся объяснять про медали, а Маша задумалась. Когда Таня позвонила ей и пригласила прийти, она не слишком поверила, что все действительно закончилось. Но оказалось, что Таня не врала: ребята встретили ее пусть холодными, но улыбками. И они действительно готовы были продолжить поиски.

— Что ты им сказала? — спросила Маша, намеренно отстав по пути к колесу обозрения.

— Что я лесбиянка, но отношений у нас с тобой не было. И что про твою ориентацию я ничего не знаю.

Ей было не по себе. Получалось, что ценой дружбы для них стала ложь, а это было, пожалуй, даже хуже, чем Танина неожиданная правда. Неужели для того, чтобы принимать другого человека, он обязательно должен быть похож на тебя? Неужели иначе это не работает?

— Маш, — она вздрогнула и посмотрела на Макса. — Я спрашиваю, сможешь ли ты завтра съездить со мной в архив и проверить это предположение?

— Какое предположение?

Толик закатил глаза.

— Ты вообще меня слушаешь? Я говорил, что у Маргариты могут быть другие награды за время войны. Надо порыться и поискать: это вполне может быть ключом. Тем более, что теперь мы знаем ее фамилию.

Очень хотелось спросить «откуда вы знаете фамилию» — похоже, что эту часть Маша тоже прослушала. Но было неловко и она решила промолчать.

— Да, Макс, я смогу съездить с тобой в архив, — сказала вслух.

— Прекрасно, — резюмировала Анжела. — Тогда еще кое-что. Смотрите, получается, что остатки дивизии, в которой служила Лиля, после Смоленска шли к Вязьме. В конце августа они обороняли Клемятино, а в октябре попали в Вяземский котел.

Маша внимательно слушала. Ей в голову пришла вдруг мысль: а что было между августом и октябрем?

— И я подумала, — продолжила Анжела. — Зачем нам выяснять, что происходило в Вязьме? Мы и так это знаем из учебников истории. Я думаю, надо сосредоточиться на том, что было после.

— О чем ты? — удивилась Таня. — Мы и так были сосредоточены на том, что было после.

Толик как обычно поддержал Анжелу:

— Нет, Тань, — сказал он, переступая с ноги на ногу. — Последнее письмо, которое нам досталось, было написано в конце сентября. И пока что все, что мы выяснили, на этом и обрывается. Но что, если Левина пережила Вязьму? Что, если нам надо поискать дальше?

— Да где поискать-то? — Таня вскочила на ноги. — Если бы мы знали, где искать, разве стали бы вообще затевать все это?

Маша спрятала улыбку. Похоже, Таня пришла в себя, и снова стала такой же, какой была раньше: стремительной, безапелляционной, вспыхивающей по любому поводу. Почему-то мысль об этом сегодня вызывала не раздражение, а скорее… нежность?

— Мы теперь знаем ее имя и фамилию, — напомнил Толик. — Можно поискать кого-то из ее родственников. Были же у нее какие-то родные, правильно? В одном из писем она говорит о тетке, например.

— Так тетка умерла давно, — возразила Таня.

— Тань, — Макс положил руку ей на плечо. — Зачем ты споришь, а? Толик дело говорит: может, у Лили сестры и братья были, например, а не только тетка. И, может, они еще живы, или дети их живы. Надо поискать в этом направлении.

Танино лицо покраснело, и Маша поняла, что пора вмешаться.

— Давайте так, — предложила она. — Будем двигаться с двух сторон. Мы с Максом отправимся в архив искать следы Маргариты, а вы трое займетесь поисками потомков Лили Левиной.

Она видела, что Тане это не понравилось, но один брошенный вскользь взгляд заставил ее согласиться.

На том и порешили. Из парка вышли все вместе, а после разделились: Толик и Анжела отправились к метро, Макс с Машей пошли пешком в сторону центра, а Таня, одарив всех хмурой улыбкой, осталась стоять.

***

Дед спал, накрывшись с головой стареньким одеялом, а Вика сидела у окна за столом и раскладывала на аккуратные кучки небольшую стопку денег.

Ее стипендия да дедова пенсия — вот и все их богатство, из которого нужно было не только умудриться заплатить квартплату и купить продуктов, но и отложить еще немного на зимние ботинки деду — старые еще прошлой зимой рассохлись и ремонту, к сожалению, не подлежали.

Вика вздохнула, еще раз пересчитывая купюры. Скорей бы уже закончить институт и пойти работать: все-таки зарплата на заводе больше, чем стипендия. Но до этого светлого дня оставалось еще два года, а ботинки нужны были уже сейчас.

Она оглядела комнату, прикидывая, что можно сдать в комиссионку. За последние годы она уже отнесла туда и фотоаппарат-лейку, и всю свою детскую одежду, и даже часики, оставшиеся от мамы. Правда, на стене до сих пор висел кортик — его вручили деду в честь окончания войны — но Вика скорее согласилась бы голодать, чем продавать такую ценность.

В дверь тихонько поскреблись. Вика быстро смахнула деньги в ящик стола и пошла открывать. Она знала, что это Анька, и одновременно хотела и боялась ее увидеть.

— Пошли на кухню, — сказала она шепотом, выходя в коридор и прикрывая за собой дверь. — Дед спит.

Анька молча проследовала за ней.

— Ну? — спросила Вика, прикрыв на всякий случай и дверь на кухню тоже. — Что случилось?

— Ничего, — выдавила Анька. Было видно, что она смущена и растеряна. — Просто…

Вика пожала плечами и отошла в сторону. Достала с полки чайник, налила воды из-под крана, зажгла газ на плите. Она слышала шорох за спиной, и понимала, что Анька присела за стол и теперь смотрит на ее затылок, буравя его взглядом.

Оборачиваться не хотелось. Вика сама не понимала до конца, почему и на что она злится, но злости точно было много, даже, пожалуй, чересчур много.

Она дождалась, пока чайник закипит, и налила заварку в две кружки, отметив мысленно, что чай почти закончился, и на него тоже надо бы выделить денег.

Вздохнула и села напротив Аньки, поставив перед ней одну из кружек.

— Ну? — повторила она, стараясь, чтобы голос звучал чуть мягче.

Анька прикусила губу.

— Вы… Узнали еще что-нибудь? — неуверенно спросила она.

Вика удивилась.

— Ты же сказала, что тебя это больше не интересует.

— Да, я… Я так думала, но… Вик, ты можешь просто сказать, удалось вам что-то еще узнать, или нет?

В этом всплеске узнавалась старая Анька, другая, и Вика почувствовала, как вместо злости в груди сжимается что-то иное, пугающее. Она быстро глотнула чаю, обожглась и закашлялась, быстро втягивая в себя воздух.

— Вик, пожалуйста, — попросила Анька, когда она отдышалась. И Вика не смогла больше ей отказывать.

Она рассказала о разговоре с Валюшкой, о чтении писем, о том, что Андрей ходил в Ленинку и выяснил номер новой дивизии бабушки. Было видно, что Аньку гораздо больше интересует, узнали ли они что-то про Маргариту, но здесь порадовать ее было нечем.

— Если хочешь, я попрошу у Андрея письма ненадолго, — предложила Вика, закончив. — Там, правда, только Лилины, но пишет она Маргарите, и…

— Нет. Не хочу.

С ней явно что-то происходило, и Вика никак не могла понять, что. Спрашивать было бы бесполезно и даже глупо, поэтому Вика молча допила чай, вымыла кружку и подошла к окну, намереваясь достать из привязанного к форточке пакета что-нибудь к ужину.

Она услышала шаги за спиной, потом ощутила, как Анька хватает ее за плечо и резко разворачивает к себе. А в следующую секунду к ее губам прижались Анькины, и сердце вдруг перестало биться.

Это не было похоже на поцелуй с однокурсником, не было похоже на поцелуи из фильмов, которые Вика смотрела в кинотеатре или по телевизору в гостях у Ирины Никаноровны. Прикосновение Анькиных губ длилось всего мгновение, но обожгло так сильно, что ноги подкосились, а в животе что-то ухнуло, будто падая вниз с огромной скоростью.

А потом Анька также резко отстранилась, лицо ее исказилось злобой, и она ушла, оглушительно захлопнув за собой дверь.

***

Вид по-летнему нарядной Москвы ошеломил Риту. Стояла июльская жара, и всюду полыхали зеленью деревья и кустарники, и было странно видеть эту красоту, вдоль которой по дорогам то и дело проходили наскоро сформированные отряды народного ополчения. Шли суровые, четко чеканили шаг, и иногда — только иногда — взрывались строевой песней.

У театра Советской Армии Рита увидела несколько зениток. Прошла мимо, козыряя в ответ на приветствия бойцов, и немного выдохнула. С момента, когда их на теплушке привезли из Белоруссии в Тушино, прошло уже две недели, и все эти четырнадцать дней были наполнены только тревогой и болью. За родной город, за родных людей, от которых так и не было вестей. За всю страну, единым духом поднявшуюся на борьбу с захватчиками.

Москва жила и дышала войной. На улицах Рита встретила множество людей в форме, у площади Маяковского увидела киоск, в котором раньше торговали мороженым, а теперь раздавали противогазы. Театр Советской Армии, возле которого она встретила так обрадовавших ее зенитчиков, был замаскирован камуфляжной краской, а на улице Горького дежурили вооруженные мальчишки с повязками дружинников.

До Лилиного дома добралась не скоро. На трамвае ехать не хотела: они ходили, но были забиты еще сильнее, чем до войны, а пешком получилось дольше, чем обычно. Завидев впереди знакомые стены, Рита сорвалась на бег, и по лестнице подъезда поднималась тоже бегом, тщетно пытаясь успокоить отчаянно колотящееся сердце.

На первый звонок ей никто не открыл, а на второй дверь распахнулась и Рита увидела незнакомого мужчину в военной форме.

— Товарищ капитан, — она козырнула, и он ответил тем же. — Я ищу Левиных. Лилю или ее тетю. Вы… Что-нибудь о них знаете?

— А вы, собственно, кто? — настороженно спросил капитан. — Разрешите документы посмотреть.

Рита удивилась, но возражать не стала. Показала удостоверение, и только после этого капитан посторонился, впуская ее в квартиру.

За прошедшие месяцы здесь мало что изменилось: по-прежнему висели в прихожей на крюках санки и ведра, по-прежнему облуплялись от старости крашеные стены, и дверь в Лилину комнату была такой же, как раньше: высокой, почти до потолка, и белой.

— Меня зовут Алексей, — представился капитан, проходя на кухню. — Я сын Якова Семеновича.

Якова Семеновича? Да дяди Яши же, конечно! Но разве у него были дети? Лилька никогда об этом не говорила.

— Товарищ капитан…

—Садитесь, — велел он, бухнув на плиту чайник. — Тетя Ира на дежурстве, через час должна прийти. А Лилька с первых дней войны на фронте, так что спешить вам все равно некуда.

Она знала. С самого начала знала, что будет именно так. Но надежда, не покидавшая ее все эти месяцы, оказалась слишком назойливой, слишком упорной. А теперь от нее просто ничего не осталось.

Алексей налил чаю и подвинул Рите кружку. Сел рядом, сделал глоток, вздохнул.

— Откуда вы их знаете? — спросила Рита. — Я никогда вас здесь не видела.

— Потому что я редко здесь бывал, — хмуро ответил он. — Учился в Суворовском, потом — в военном училище связи, а потом как начал служить на Дальнем Востоке, так в Москву и не приезжал больше.

Рита удивленно покачала головой.

— Ни разу? — по-детски спросила она.

— Ни разу, — кивнул он.

Хотелось спросить еще, но Рита понимала, что за этим суровым «ни разу» стоит какая-то семейная трагедия, какой-то страшный поворот судьбы, к которому не стоило прикасаться вот так, наскоком.

— А дальше куда? — задала она другой вопрос.

— Завтра уезжаю на Западный фронт, — ответил Алексей. — Обещали назначить командиром батальона, но я и на роту согласен, лишь бы побыстрее.

Он помолчал, шумно отхлебывая из кружки чай, а потом посмотрел на застывшую Риту и сказал:

— Отец умер месяц назад. Когда его выслали из Москвы, я хотел приехать, но комиссар сказал, что это будет опрометчивым поступком. Зря я его послушал.

Ответить на это было нечего. Лиля, конечно, смогла бы найти слова — всегда умела, — а Рита только глазами сверкнула. На душе снова стало тяжело и смутно: она подумала, что, когда вернется тетя Ира, нужно было расспросить ее о Лиле и спешить домой, пока увольнительная не закончилась.

— Не знаете, у тети Иры есть Лилина полевая почта? — спросила она. — В какой части она служит?

Алексей пожал плечами и, достав из кармана бриджей кисет, принялся сворачивать папиросу.

— Разве командному составу не выдают папиросы? — удивилась Рита.

— Выдают, да я уже к махре привык.

Он закурил, распространяя вокруг едкий запах дыма. Лицо его стало задумчивым и грустным.

— Вчера товарища школьного встретил, — сказал он вдруг. — Меньше месяца воюем, а товарищ уже без ноги. Говорит, в Белоруссии наших здорово потрепали.

— Чушь, — вспыхнула Рита. — Я только две недели как из Гродно. Да, бои идут тяжелые, но глупо думать, что только нас бьют! Глупо, слышишь?

По его удивленному взгляду она поняла, что почти кричит, и усилием воли заставила себя остановиться. Сжала губы, помотала головой, пытаясь успокоиться.

— Прошу прощения, товарищ капитан, — выдохнула. — Виновата.

Алексей только рукой махнул да затянулся папиросой.

— Брось, зови не по уставу. Думаешь, я не понимаю? Под Гродно, говоришь, была? И где оно, это Гродно? Говорят, немцы уже давно к Смоленску вышли.

Из коридора послышался шум открываемой двери и Рита вскочила на ноги, одергивая гимнастерку. Тетя Ира вошла в кухню, и Рита удивилась, как она постарела за эти месяцы. Стала словно бы суше, морщин еще больше появилось, и скулы на строгом лице заострились.

— Здравствуйте, — сказала Рита, забирая у тети Иры ведро с углем.

— И тебе не хворать, — проворчала та, усаживаясь за стол. — Налей чаю, горло от этой жары совсем пересохло.

Только теперь Рита поняла, что забыла спросить, на каком дежурстве была тетя Ира. И что это за дежурство такое, если на него пожилых женщин отправляют?

Она налила в кружку жидкую заварку, долила доверху кипятком, поставила на стол. Алексей молча курил: он как будто и не заметил, что тетя Ира вернулась.

— Теть Ира, где Лиля? — спросила Рита, не в силах больше ждать.

— На фронте твоя Лиля, где ж ей еще быть, — тетка в несколько глотков осушила кружку и громыхнула ею об стол. И словно в такт этому грохоту голос ее стал злым и громким: — Как была бестолковая, так и осталась! Получила диплом, пошла в военкомат, и уехала. Ни повестки не дождалась, ничего. Миску с ложкой с собой взяла, да белья смену. И уехала. На фронт уехала.

Риту затрясло. Она стояла и смотрела, как катятся слезы по щекам женщины, которую она привыкла считать каменной и суровой. Ни разу она не видела от тети Иры проявления сильных эмоций — только ворчание, только бормотание себе под нос, изредка — хмурую улыбку, обращенную скорее внутрь, чем наружу.

И эти слезы, стекающие по морщинистым, будто каменным щекам, настолько не вписывались в картину, давно живущую в Ритиной голове, что к горлу сам собой подступил комок. Она вдруг представила, как тетка провожает Лилю, как возвращается в опустевшую комнату и смотрит на наскоро застеленную кровать, поверх которой грудой лежат только на днях выстиранные, но так и не поглаженные летние платья.

— Теть Ир, — прошептала Рита, сглатывая комок. — Она полевую почту оставила? Куда ее отправили?

— Оставила, как не оставить, — тетка вытерла лицо и вышла из кухни, а вскоре вернулась с бумажным треугольником, на котором Рита легко распознала Лилин почерк. — На, читай. Тем более, оно больше тебе написано, чем мне.

Рита не обратила внимания на обиду, прозвучавшую в ее голосе. Она торопливо развернула письмо и прочла:

Дорогая Рита!

Вот я и на фронте. Думаю, что ты тоже, поэтому отправляю это письмо не по знакомому мне адресу, а тете Ире, с надеждой, что ты догадаешься написать ей, и мы сможем не потерять друг друга в пекле войны.

Мы не виделись так долго, что, кажется, я стала забывать твое лицо. Голос помню очень отчетливо, а лицо постепенно ускользает из памяти, превращается в лицо маленькой девочки — той, которой была ты, когда мы с тобой познакомились.

Меня отправили служить под (ВЫМАРАНО) в медсанбат (ВЫМАРАНО) дивизии. Не знаю, хватит ли у меня знаний и умений, чтобы выполнять все, что должно, но я буду очень и очень стараться. Эх, как бы пригодились мне сейчас тетрадки с конспектами лекций, но — увы — теперь в моем вещевом мешке только смена казенного белья, деревянный гребень и маленькое зеркало от пудреницы (будто привет из прошлой жизни).

Наш командир говорит, что знаний, полученных в институте, вполне достаточно для того, чтобы начать оперировать, но я с ним не согласна. Конечно, я успешно проводила простые операции под наблюдением опытных врачей на последнем курсе, но это же совсем другое дело! Словом, больше всего боюсь остаться в санбате единственным практикующим хирургом. Что я тогда стану делать?

Назначили меня в операционно-перевязочный взвод, работаю с двумя хирургами и пятью медсестрами. Еще у нас есть санитар Алеша — милый, добрый парень, очень простой, но настоящий. Понимаешь? Он всегда улыбается, всегда готов подставить плечо или руку.

Словом, за меня не беспокойся: я там, где должна быть. Только найдись. Прошу тебя, Рита, очень прошу: найдись. Самое важное для меня — это знать, что ты жива, и что у тебя все хорошо.

Я буду ждать твоей весточки. Ждать тебя.

Л. Л.

Дочитав, Рита посмотрела на тетку, и та кивнула: забирай, мол. Но Рита покачала головой:

— Пусть у вас останется. Я только номер почты перепишу.

Тетя Ира молча смотрела, как она записывает цифры в блокнот и как бережно убирает его в планшетку. Когда Рита надела пилотку, готовясь уходить, она сказала:

— Будешь писать — отпиши, что виделись. Пусть знает, что мы здесь живы-здоровы.

Рита сглотнула.

— Хорошо. Тетя Ира, я в следующую увольнительную еще к вам приду, — сказала она. — Консервов принесу, хлеба.

— Не надо, — твердо сказала тетка. — С харчами у нас не очень, это верно, но от себя отрывать не требуется. Раз надела форму, так иди летай, ради бога, а как фашистов прогоните — так и принесешь свои консервы. Если еще живы будем.

Это «если» прозвучало с такой горечью, такой тоской, что Рита больше не смогла здесь оставаться. Она быстро козырнула Алексею, кивнула тетке и выскочила из квартиры, на ходу поправляя ремни портупеи.

***

— Товарищ военврач! — Алеша выскочил из кустов и подбежал к Лиле. — Там товарищ майор вас зовет.

Лиля кивнула и принялась вытирать грязные руки остатками нательной рубахи.

— Маруся, заканчивай шить и обработай рану, — велела она. — И подготовь следующего, вернусь — приступим.

Вслед за Алешей она по узкой лесной тропе вышла на поляну, на которой расположился временный командный пункт сводного полка. Майор Воробец вместе с командирами склонился над расстеленной на бревне картой.

— Товарищ майор, военврач Левина.

Он жестом велел ей подойти и продолжил то, что говорил ранее:

— Таким образом, единственный способ прорвать кольцо — это ночью пересечь шоссе и ударить кулаком по обороне противника. Разведчики доносят о выстрелах по ту сторону, и я полагаю, что мы дошли до линии фронта.

Все стоящие вокруг командиры молчали, молчала и Лиля, пораженная простотой этих ужасных слов. «Дошли до линии фронта» — это значило, что впереди немцы, а до Москвы — триста километров, не больше.

— Готовьтесь к бою, — просто сказал Воробец. — Дайте людям отдых и прикажите привести в порядок оружие. Будем прорываться.

Пока все расходились выполнять приказ, он жестом велел Лиле остаться. Дождался, пока они останутся вдвоем, и спросил:

— Какова ситуация с ранеными?

— На текущий момент семьдесят восемь, товарищ майор. Много тяжелых.

Он кивнул.

— Когда пойдем в прорыв, держитесь позади, вперед не лезьте. Нечего вам там делать.

— Товарищ майор! — вспыхнула Лиля. — Весь личный состав санитарного батальона будет сражаться наравне со всеми.

— Товарищ военврач, — Воробец повысил голос. — Я отдал приказ, и вы должны выполнить его, ясно? Вам еще не приходилось выходить из окружений, а я, к сожалению, уже прошел эту школу. Ночью на шоссе будет очень трудно, поймите. В каше, которая заварится там, вы ничем не сможете помочь, а станете только мешать. Ваша задача — позаботиться о тех раненых, которых еще можно спасти.

Лиля судорожно сглотнула и хмуро посмотрела на майора. Он положил руку ей на плечо и добавил:

— Тебе еще жить да жить, девочка. Не спеши туда, где от тебя не будет никакой пользы. Успеешь еще свой подвиг совершить.

Она ничего не ответила. Козырнула и ушла обратно к раненым, на ходу обдумывая услышанное. Идти было трудно: отчаянно болели натруженные за долгие дни похода ноги, и глаза закрывались сами собой от недостатка сна и пищи. Но Лиля старалась не обращать на это внимания: лишь с каждым днем сильнее затягивала пояс поверх гимнастерки, да держала поблизости ведро с холодной водой, выливая его на голову, когда становилось совсем невыносимо.

Раненые лежали прямо на траве: некоторые стонали, кто-то бредил, но большинство терпели боль молча. Алеша с двумя фельдшерами заканчивали перевязки легких, Маруся готовила к операции одного из тяжелых.

По пути сюда Лиля думала о том, как донести до личного состава приказ майора. Как сказать людям, которые все эти дни работали на износ, что сегодня ночью — прорыв, но они должны будут держаться в стороне? Ведь единственным, что держало их на ногах в последнее время, была надежда скоро соединиться с регулярными частями Красной Армии.

— Товарищ военврач, — Маруся помахала рукой перед ее лицом, и Лиля вздрогнула. — Все готово.

— Хорошо. Иду.

Она вымыла руки в ведре с водой, убрала волосы под бывшую когда-то белой, а теперь грязную от пыли косынку, и подошла к лежащим на возвышении носилкам. Посмотрела на лицо раненого, нахмурилась.

— Маруся…

Это был молоденький мальчик, артиллерист, Игорь Влащенко. Проникающее ранение в брюшную полость, иссечение осколками большей части кожного покрова. При сортировке раненых Лиля отметила его как безнадежного.

— Товарищ военврач, — прошептала Маруся так, чтобы мальчик не слышал. — Такой молоденький, товарищ военврач. Маму звал, пока в сознании был. Товарищ военврач…

Лиля вздохнула. Это было самой тяжелой частью ее работы: каждый день приходилось отделять тех, кому еще можно было помочь, от тех, кому помочь было уже нельзя. Но на плечо ее капали Марусины слезы, а голубые глаза смотрели так умоляюще, так жалко, что Лиля сдалась.

— Начали, — велела она, запрокидывая голову раненого назад, чтобы открыть доступ к воздуху. — Скальпель и зажим. И подготовь как можно больше бинтов.

Операцию закончили только к вечеру, когда уже начало темнеть. Зашивая, Лиля чувствовала, что вот-вот свалится с ног, зато Маруся как будто светилась от радости. Прибежал Алеша: доложил, что майор Воробец приказал санбату оставаться на месте до сигнала, и Лиля кивнула, не в силах спорить.

— Мы остаемся? — спросила Маруся, когда Лиля закончила шить и устало прислонилась спиной к дереву. — Почему?

Лиля не отвечала, но вокруг них собрались люди — и Алеша, и два фельдшера, и пожилая санитарка, — и говорить все же пришлось.

— Санитарный батальон не будет участвовать в прорыве. Наша задача — уберечь раненых.

— Но как же так, дочка? — спросила санитарка. — А как же те, кого ранят в бою?

— Мы вытащим их, когда соединимся с нашими.

Они еще что-то спрашивали, но Лиля посмотрела строго, и все замолчали.

— Приготовьте оружие, — приказала она. — Как бы то ни было, мы пойдем в прорыв следом за бойцами, и оно может понадобиться.

До темноты оставался час, не больше, и Лиля, бросив взгляд на раненых, продолжила работать. Ноги болели уже просто невыносимо, но она старалась не обращать на них внимания.

Наконец прибежал связной от Воробца с сообщением, что скоро начнется. Связным оказался старый знакомый: лейтенант Иванов, которого Лиля редко видела в дни похода сквозь смоленские леса.

— Как вы, Вася? — спросила она, не прекращая обрабатывать рану бойца.

— Все хорошо, товарищ военврач, — ответил он. — Если сегодня соединимся, то и вовсе прекрасно будет.

Он почему-то не спешил уходить, и Лиля удивленно подняла брови.

— Майор Воробец велел оставаться с вами, — объяснил Иванов. — Сейчас еще бойцы подойдут, помогут раненых нести.

Лиля кивнула. К сожалению, тех, кто мог идти сам, было пугающе мало. И хоть каждый боец нужен будет Воробцу в прорыве котла, она была рада узнать, что он нашел способ выделить кого-то для транспортировки.

Когда окончательно стемнело, Лиля наконец смогла смыть с рук и лица кровь и присесть прямо на землю, вытянув вперед ноги. Иванов сел рядом, с другой стороны примостилась Маруся.

И показалось на мгновение, что она снова в Москве, во дворе Катиного дома, и они вновь сидят втроем — с Катей и Никитой, и в сумке — множество писем от Риты, а на душе — радость от предвкушения светлого и чудесного будущего.

Рита… Потеряв возможность писать письма, Лиля продолжила мысленно разговаривать с ней каждый раз, когда была возможность. Она делала операцию, и думала о Рите. Она шла вперед, морщась от боли в ногах, и думала о Рите. Даже в редкие минуты сна, едва успев уловить момент отключащегося сознания, она думала только о ней.

«Не знаю, встретимся ли мы когда-нибудь снова. Не знаю, смогу ли я снова увидеть твое лицо, коснуться твоей руки. И одна мысль терзает меня и не дает покоя: я так и не успела сказать тебе самого главного, того, что знаю уже давно, того, что раньше казалось мне глупым и нелепым, а сейчас кажется самым важным и ценным».

Впереди, за деревьями, послышались выстрелы. Лиля вскочила на ноги и достала из кармана бриджей пистолет.

Сводная группа майора Воробца пошла на прорыв.

***

Вот уже второй час Вика ходила туда-сюда по комнате, и никак не могла успокоиться. Губы до сих пор горели огнем, а сердце билось как оголтелое, и никак было не понять, что произошло и что теперь с этим делать.

«Как она могла? — думала Вика, вышагивая свои сердитые метры по комнате. — Как она могла это сделать? Зачем? Мы же обе — девушки, и это неправильно, это ужасно, так не должно быть!»

Да, но если так, то почему сердце до сих пор заходилось от воспоминания о поцелуе? Почему все тело откликалось на него какой-то отвратительной истомой?

Первым порывом было бежать к Андрею и все ему рассказать. Но потом Вика поняла, что никогда не сможет произнести это вслух. «Анька меня поцеловала» — господи, про это даже думать трудно, не то что говорить!

Из-за двери слышался какой-то шум: наверное, Ирина Никаноровна вернулась, потому что дед — Вика знала — как проснулся, ушел во двор играть в домино, а Анька заперлась в своей комнате и тоже не показывалась наружу.

«Может, она просто так решила помириться? — пришла в голову спасительная мысль. — Ну и что, что в губы поцеловала? Может, это просто по дружбе?»

Но что-то внутри нее знало: никакой дружбой там и не пахло. Пахло чистой речной водой и раскаленными от солнца камнями, пахло загорелой кожей и свежевымытыми волосами. Пахло какой-то недоступной доселе нежностью и счастьем.

Счастьем?

Вика с силой стукнула себя кулаком по лбу, прогоняя непрошенные мысли. Какое еще, к чертовой матери, счастье? Глупости!

Окончательно разозлившись, она схватила висящую на крючке куртку и, прижимая ее к животу, выскочила в коридор. И налетела на Аньку.

Секунду они испуганно смотрели друг другу в глаза, а потом Вика вздрогнула и выбежала из квартиры, позабыв закрыть за собой дверь.

***

Поднимаясь по парадной лестнице родительского дома, Рита думала о том, кто встретит ее в старой квартире, и встретит ли кто-нибудь вообще. Последнее письмо от Коли она получила за несколько дней до начала войны: он писал, что Ира беременна и, узнав эту новость, отправилась в Минск, к родственникам, а его самого взяли на работу в газету «Известия», и он необычайно горд этим фактом.

И черт бы с ними, с «Известиями», но с самого начала войны Риту не покидала мысль о беременной Ире: успела ли она вернуться назад, в Москву? Или война застала ее в Минске?

На кнопку звонка она нажимала, затаив дыхание. Прислушивалась к происходящему за дверью: вот послышался хлопок, а вот — шаркающие шаги, и тишина, словно кто-то смотрел в глазок.

Наконец дверь распахнулась и Агаша бросилась на шею Риты, заливая ее гимнастерку слезами. Она рыдала, целовала Ритино лицо, и снова принималась рыдать. Ничего было не разобрать в ее причитающих словах, льющихся безудержным потоком, но Рита и не пыталась разбирать. Она терпеливо подождала, пока Агаша немного успокоится и отстранив ее за плечи, спросила:

— Агаша, где Коля? Отец? Ира?

Вместо ответа Агаша снова зарыдала, и Рита поняла, что худшие ее опасения сейчас подтвердятся.

Ира так и не вернулась домой из Минска. У нее был взят билет на двадцать второе число, но в прибывшем поезде ее не оказалось, а на отправленную с телеграфа «молнию» никто не ответил.

— А Коля? — спросила Рита, на мгновение закрыв глаза. — С Колей что?

— Коленька с тех пор как лицом почернел, так и не оправился до сих пор, — ответила Агаша сквозь слезы. — То все сводки слушал, а как прознал, что наши Минск оставили, совсем с лица спал. Теперь редко домой приходит, все больше в редакции ночует, да на фронт просится. Да что ж это мы, Риточка? — спохватилась она. — Раздевайся да заходи, покормлю тебя и чаем напою, а там и отец вернется.

В квартире было не убрано, и это даже больше говорило о постигшей семью беде, чем слезы Агаши. Рита сняла сапоги, портупею, прошла по залу и остановилась, глядя на свадебную фотографию Коли и Иры, висящую на стене.

Такие молодые и такие счастливые. Сердце снова защемило, захотелось немедленно вернуться в часть, а оттуда — поскорее на фронт, летать, бить фашистскую сволочь.

— Агаша, отец в Москве? — громко спросила Рита.

— Здесь он, здесь, слава богу, — послышался в ответ приглушенный голос. — Я раз слышала, по телефону кому-то звонил, ругался последними словами, чтоб на фронт, значит, пойти, но отказали ему.

Отец рвался на фронт? Странно. Разве не он говорил, что работать нужно там, где прикажет партия?

— Садись, милая, садись, моя хорошая, — Агаша принялась накрывать на стол. — Пироги только я не пекла уж, ты бы хоть телеграмму дала, что приедешь.

Судя по поданному обеду, паек отцу все еще выдавали хороший. Даже их, летчиков, кормили хуже, а ведь летный состав, даже выведенный на доукомплектование, при всех случаях обязаны были кормить хорошо.

Рите кусок в горло не лез. Она вяло жевала, не ощущая даже вкуса еды, и думала о Коле.

— Агаша, телефон же еще работает? — вспомнила вдруг она. — Можно Коле в редакцию позвонить?

— Ох ты, господи, — захлопотала Агаша. — Есть, есть телефон, только дай минуту, вспомню, куда его засунула.

После долгих поисков номер был найден, и Рита, покрутив диск, попросила соединить с редакцией «Известий». Потом долго ждала, пока искали Колю, отвечая на каждый механический запрос, раздающийся раз в несколько минут: «Не разъединяйте, Москва на проводе».

— Алло, — послышался вдруг в трубке искаженный треском голос. — Рагонян у аппарата.

— Коля, это я, — быстро сказала Рита, едва удерживаясь от того, чтобы начать кричать. — Коля, я дома, в Москве. Ты можешь приехать?

— Ритка? Ритка, это ты? Ты жива? Черт тебя подери, Ритка!

Приехать он не смог, сговорились встретиться через час на проходной редакции и Рита, наскоро доев и поцеловав Агашу, выскочила из дома. До конца увольнительной оставалось совсем немного, но она рассчитывала успеть.

И вновь она шла по военной Москве, но на этот раз в ее груди не было ни радости, ни тоски, — вообще ничего. Только ярость охватывала ее с головы до ног при виде расклеенных на стенах домов плакатов: «Родина-мать зовет».

«Поскорее бы на фронт, — думала она, с трудом забираясь в забитый трамвай. — Поскорее бы…»

***

Танька сидела дома: перетащила в свою комнату компьютер, поставила рядом тарелку с испеченными мамой пирожками, и подключилась к интернету. Она отказалась идти с Анжелой и Толиком в архив, сказала, что лучше поищет информацию о родственниках Лили Левиной в сети. Им это явно не понравилось, но в конце концов они согласились.

— Левина, — задумчиво бормотала Танька, забивая запрос в окно поисковика. — Лилия Левина.

Она прекрасно понимала, что это глупая затея, и что в ней говорила не решимость поскорее докопаться до правды, а банальная обида, но ничего не могла с собой поделать. Сколько ни говорила себе: «Машка имеет право отстраняться», помогало это плохо.

В онлайн-архиве про Лилию Левину не нашлось ничего. Танька на всякий случай поискала еще и Лилю, но результат оказался тем же. От расстройства она съела один за другим три пирожка и загрустила окончательно.

— Итак, что мы знаем? — спросила она вслух у собственного отражения в мониторе. — Имя и фамилию, и то, что тетку ее звали Ирой. Ирина Левина, получается?

Танька пожала плечами и набрала «Ирина Левина». Безрезультатно.

— Ладно, — поморщилась. — Что еще? Сто двадцать девятая стрелковая дивизия. Командир, комиссар… Без толку это все. Без-тол-ку.

Рассерженная, она махнула рукой и задела тарелку, которая не замедлила упасть на пол и разлететься на несколько осколков. На шум в комнату заглянула мама:

— Что случилось? Зачем посуду бьешь?

— Мам, — пропыхтела Танька, ползая по полу и собирая осколки. — Как найти родственников человека, если он давно умер, а ты знаешь только его имя и фамилию?

Мама зашла в комнату и присела на краешек дивана.

— Это чьих родственников ты пытаешься найти? — подозрительно спросила она.

— Военврача Лили Левиной. Помнишь, я тебе письма показывала?

Письма она, конечно, показывала выборочно: еще не хватало маме прочитать про бесконечные «любимая» и «единственная». С Таньки было достаточно случившегося в прошлом году, когда мама залезла в ее телефон и нашла там сообщения весьма фривольного содержания, да еще и отправленные Машкой. Все, что последовало за этим, до сих пор было страшно вспоминать. По счастью, мама тогда в итоге все-таки поверила какому-то неуклюжему вранью и успокоилась, а Танька с тех пор не оставляла телефон без пароля.

Она вынесла на кухню и выбросила в ведро осколки, после чего вернулась обратно и села рядом с мамой на диван.

— Ну так что? — спросила, улыбнувшись. — Есть идеи?

Мама пожала плечами.

— Может, в Мосгорсправке спросить? — предложила она неуверенно.

Танька расхохоталась.

— Мам, ну какая Мосгорсправка? О чем ты вообще говоришь? Ее не существует давно.

— Тогда, наверное, через передачу «Жди меня». Других идей у меня нет.

Мама ушла — кажется, обиделась, но Таньке было все равно. Она сидела на диване, задумчиво наморщив лоб, и размышляла о том, что это не такая уж плохая идея, как могло бы показаться на первый взгляд.

Передача «Жди меня». Транслируется на первом канале, а у Таньки там вроде кто-то из сокурсников устроился работать редактором.

Она схватилась за телефон и принялась звонить.

***

— Макс, а как вы узнали фамилию Маргариты? — спросила Маша, аккуратно опуская на стол толстую папку. — Я как-то упустила этот момент.

Он усмехнулся и подмигнул:

— Поменьше бы в облаках витала, не упустила бы. Это Толик нашел: он же письма отсканировал, а когда все переругались, от нечего делать начал снова их изучать. И на одном нашел имя адресата: Маргарита Рагонян.

Маша улыбнулась и, сев рядом с ним, открыла папку.

— Все просто, да? — сказала она. — Ладно, давай искать.

Но Макс искать, похоже, не был готов. Он прищурился на Машу и задал неожиданный вопрос:

— А зачем тебе эти поиски? Только ответь честно, ладно?

Маша удивилась. Что значит «зачем»? И тут же поняла: похоже, теперь Макс считал, что ее интересует в этих письмах только романтическая составляющая, а до исторической ей нет никакого дела.

— Макс, — сказала она строго. — То, с кем у меня отношения, никак не влияет на то, почему я хочу выяснить, что стало с этими девушками.

— Но тебя же заинтересовало это, потому что они тоже были лесбиянками? — усмехнулся Макс.

— Лесбиянками? — Маша тихонько засмеялась. В архиве кроме них было полно людей, и она не хотела мешать. — Брось, они, наверное, и слова-то такого не знали. Это же не распущенные двадцатые, когда все со всеми спали и считали это совершенно нормальным. Это совсем другие времена.

Она видела, что Макс не слишком ей верит, и продолжила:

— Ты пойми: между ними же ничего не было, и быть не могло. Но несмотря на это, они любили друг друга, и, похоже, сохранили эту любовь до самого конца. И я хочу узнать о них не как о красивых девочках, влюбленных друг в друга, а как об интересных людях, способных на такие поступки, которые нам с тобой и не снились.

Макс кивнул, принимая ответ. Похоже, она все-таки его убедила.

— Ладно, — сказал он, открывая толстую папку. — Давай искать.

В этот день они просидели в архиве до позднего вечера, но ничего не нашли. В папках, хранящих в себе документы триста восемьдесят шестого истребительного полка, было слишком много информации: и листы со списочным составом, и заявки на боеприпасы, медицинские карты, расписание дежурств, и многое, многое другое. Перебирая эти пожелтевшие от времени бумаги, нетрудно было представить себе масштаб той войны и тех сил, что были брошены на борьбу с врагом.

Наконец на третий день сидения в архиве, Максу повезло: в очередной папке он нашел наградные листы, и дело пошло веселее.

— Есть, — первой нужные страницы заметила Машка. Она сидела впритык к Максу, склонив голову к его плечу. — Вот, смотри!

Наградной лист

Рагонян Маргарита Викторовна, звание — капитан ВВС РККА, заместитель командира эскадрильи 386-го истребительного полка 144-й авиадивизии, представляется к медали «За отвагу».

Год рождения: 1919

Национальность: русская

Партийность: беспартийная

В воздушном бою 12.12.41 г. в районе Ладожского озера будучи ведущей тройки истребителей, рискуя жизнью прикрывала огнем товарищей, таким образом сохранив материальную часть и списочный состав звена. В бою уничтожила самолет противника.

В результате была ранена, но вернула машину на аэродром в сохранности.

Командир 386-го истребительного полка, полковник Уваров.

— Офигеть, — вырвалось у Макса. — Получается, она свою медаль еще в сорок первом получила?

— Получается, так, — Маша быстро выписывала даты и фамилии из наградного листа в блокнот. — Ты понимаешь, что это значит?

— Что она была смелой? — предположил Макс.

— Да нет же! Тут сказано, что она была ранена. Если мы найдем лист убытия, или медицинскую карту, или что-то вроде, то поймем, в каком госпитале она лежала. А дальше сможем узнать остальное!

Маша лихорадочно принялась листать. В какой-то из папок ей попадались медкарты, но она не помнила, в какой.

Макс, зараженный ее энтузиазмом, тоже погрузился в поиски.

***

Вика остервенело жала на кнопку звонка, но за дверью не было слышно никаких звуков: похоже, Андрея просто не было дома. Она со злостью пнула непослушную дверь и сбежала вниз по лестнице. Села на лавочку у подъезда, зябко поежилась.

Интересно, где его носит? Время к вечеру, все порядочные люди давно сидят дома и слушают радиопостановки, или — редкие счастливчики — смотрят телевизор.

«А сама-то? — мысленно спросила себя Вика. — Прибежала на ночь глядя, дверь чуть не выломала. Зачем?»

Ответа на этот вопрос у нее не было. Она понимала, что не сможет рассказать Андрею, что случилось, но получалось, что пойти она в любом случае может только к нему — других друзей у нее не было.

Вернее, была подруга, Анька, но, похоже, вся кончилась.

Вика вспомнила сказанное ею однажды: «Женщина не может любить другую женщину», и поежилась. Да, все верно, не может. Но что, если… Что, если полюбила? Что тогда? Разве этим можно управлять? Разве любовь можно просто выключить?

Нет, пожалуй, нельзя. Но тогда получается, что все-таки женщина может любить женщину?

«Нет, — пробормотала Вика себе под нос и огляделась, испуганная: вдруг кто услышит. — Нет, это невозможно. Немыслимо. Я люблю Аньку, конечно, но это только дружба, не больше».

Вот только в память как назло полезли другие воспоминания. О том, как странно реагировало тело на Анькины прикосновения, о том, как заходилось сердце от тяжелых взглядов, и о снах, которые — как бы Вика ни отнекивалась — иногда приходили сами собой, оставляя след стыда и отвращения, смешанного с чем-то еще, с чем-то, чему она пока не придумала названия.

— Привет! А ты что тут делаешь?

Вика резко поднялась со скамейки и шагнула навстречу Андрею. Он одной рукой тащил наполненную свертками авоську, а другой придерживал под локоть маму.

— Здравствуйте… Я вот зашла… Но я уже ухожу…

Тетя Рита засмеялась ее смущению.

— Зачем же уходить? — спросила она весело. — Идем к нам, мы с Андрюхой два часа в очереди стояли, но палку колбасы все-таки урвали. Устроим пир горой, а, ребята?

Андрей кивнул, и следом за ними Вика зашла в подъезд, а потом и в квартиру. Пока мама хлопотала на кухне, Андрей утащил Вику в комнату и, задернув занавеску, спросил:

— Ну? Какой пожар случился?

Вика растерянно пожала плечами.

— Опять Анька? Что на этот раз она вычудила?

В голосе Андрея ясно слышалось презрение, и Вике вдруг захотелось защитить Аньку, объяснить Андрею, что она не такая, какой ему кажется, что она может быть совсем другой — доброй, теплой, понимающей.

— Да я просто… — пробормотала Вика, пытаясь найти нужные слова. — Я хотела сказать, что Анька спрашивала, как идут наши поиски. Думаю, она просто расстроилась тогда, а теперь пришла в себя и хочет продолжить.

— Что продолжить? — поднял брови Андрей. — Продолжить лепить из тебя то, чем ты не являешься?

Вика моргнула растерянно.

— Почему? Вовсе нет… Она совсем не…

— Брось! — он на глазах становился все более сердитым. — Она же вертит тобой, как хочет, а ты, балда, позволяешь. Что на этот раз она велела тебе сделать? Выйти за меня замуж?

Целый хоровод чувств закружился в Викиной груди, отдаваясь ударами в ушах. В этом хороводе было так много, так ужасно много всего, что она сама не поняла, как выдохнула:

— Она меня поцеловала.

И испуганно закрыла руками рот.

Андрей исподлобья смотрел на нее и молчал. Вика не знала, что делать: то ли бежать немедленно из этой квартиры, то ли провалиться сквозь землю, то ли начать объяснять, что она вовсе не то хотела сказать, и имела в виду совсем другое, и…

— Как поцеловала? — деловито спросил вдруг Андрей. — По-серьезному?

Вика кивнула, продолжая зажимать рот руками, а он почесал затылок и присел на стул, еще сильнее нахмурив брови.

И что это значит? Он не кричит, не выгоняет ее? Почему?

— Садись, — услышала она, и не поверила своим ушам. — Это надо обмозговать. Это меняет всю картину.

Обессиленная, Вика кулем свалилась на диван и обняла себя за плечи. Ее трясло от пережитого, но спокойный тон Андрея сделал сказанное не таким страшным, не таким отвратительным.

Ведь он же не начал кричать, верно? И не выгнал ее за порог.

— Я читал про такое, — сказал Андрей. — Но не очень верил, что так бывает.

— Как бывает? — пролепетала Вика.

— Любовь между двумя людьми одного пола. Гомосексуализм, если говорить научным языком.

Вика почувствовала, как по щекам и шее расплывается пожар. Как он может так спокойно это говорить? Как он может вообще это вслух произносить?

Она испуганно посмотрела на занавеску, отделяющую комнату от кухни, но оттуда был слышен только звон посуды: похоже, мама Андрея ничего не слышала.

— С чего ты взял, что это оно? — спросила Вика, даже не пытаясь выговорить стыдное слово. — Может, она просто… Ну, помириться хотела…

Андрей усмехнулся и снова почесал затылок, выражая глубокую задумчивость.

— Я же спросил, как поцеловала. Если по-серьезному, то никаким «помириться» тут и не пахнет. А ты что в ответ сделала?

— Ничего, — быстро ответила Вика. — Я… Ушла.

Занавеска колыхнулась, в комнату заглянула тетя Рита:

— Ребята, идите, все готово.

— Две минуты, — ласково попросил Андрей. — Ладно, мам? Мы договорим и придем.

Он снова посмотрел на Вику и кивнул, будто сделав какой-то вывод.

— Теперь я понял, в чем было дело. Видимо, Аня твоя — гомосексуалист, и поэтому так себя вела.

Вика поняла вдруг, что Андрей и мысли не допускает о том, что это слово может относиться и к ней тоже. Так было легче, конечно, но ей отчего-то стало грустно и стыдно.

— Анька замужем, — возразила она.

— Ну и что? Замужество еще ни о чем не говорит.

Андрей встал со стула и принялся рыться на книжных полках. Он пыхтел, сопел, кусок рубашки выполз из-под ремня брюк и теперь свисал вниз неаккуратной заплаткой. Вика молча смотрела — она не понимала, что он ищет, и боялась спросить.

— Вот, — об ее колени ударилась тяжелая книжка. — Если хочешь, возьми почитать.

— Что это? — Вика взяла в руки и посмотрела на обложку. — Зигмунд Фрейд? Кто это вообще?

— Эх ты, темнота, — усмехнулся Андрей. — Это австрийский психолог. Ну, вроде нашего Бехтерева.

Вика не знала ни Бехтерева, ни Фрейда. Она настороженно полистала книжку, и снова закрыла ее.

— И что там? — подозрительно спросила она. — Что он пишет?

Андрей дернул плечом.

— Почитай, если интересно. Там много про то, откуда гомосексуализм берется, какой он бывает, и что с ним делать.

— А с ним надо что-то делать? — вытаращила глаза Вика.

— Надо, конечно, если не хочешь всю жизнь коту под хвост пустить из-за социальных норм и правил. Вик, тебе если интересно, возьми, почитай, а потом обсудим. Не буду же я тебе всю книжку пересказывать.

Он первым вышел в кухню, а Вика, положив книгу на диван, пошла следом.

— Садитесь, молодежь. Все готово давно, и чай остыл уже.

Такого изобилия она давно не видела: и колбаса, порезанная тонкими ломтиками, и куски черного хлеба, присыпанные солью, и даже печенье «Курабье», от одного вида которого рот наполнился слюной.

Вика вежливо подождала, пока Андрей сделает себе бутерброд, и ухватила колбасу — самый маленький ломтик.

— Как твои дела, Викуль? — спросила тетя Рита, отбирая у Вики хлеб и накладывая на него несколько кусков колбасы. — Андрюха говорил, ты с дедом вдвоем живешь? Справляетесь?

Она так тепло улыбалась, таким искренним участием звенели ее слова, что Вика чуть не расплакалась.

— Все нормально, теть Рит, — пробормотала она с набитым ртом. — Живем потихоньку.

— Мам, а как ты считаешь, женщина может любить женщину?

Вика подавилась и закашлялась, тяжело дыша и пытаясь проглотить застрявший в горле кусок. Андрей что, с ума сошел? Как он может такое спрашивать?

Тетя Рита похлопала ее по спине, убедилась, что все в порядке, а потом ответила:

— Я думаю, что женщина может любить того, кого ей хочется, Андрюх. А почему ты спрашиваешь?

Вика изо всех сил пнула Андрея ногой под столом. Он поморщился и покосился на нее, но ничего не сказал — продолжил разговор с мамой:

— За отношения между мужчинами в нашей стране сажают в тюрьму, например. Женщин не сажают, но, тем не менее, сама идея такой любви подвергнута остракизму, верно?

Тетя Рита засмеялась, а Вика, которой теперь кусок в горло не лез, глотнула чаю.

— Ох, Андрюха, отберу я у тебя все эти умные книжки, будешь знать. Ты что, решил влюбиться в мужчину и ставишь меня таким образом в известность?

— Нет, — качнул головой Андрей. — Просто интересуюсь. Вот Фрейд, например, пишет, что склонность к гомосексуальности — это чаще всего врожденное свойство человека. А разве можно сажать за то, что является врожденным?

Вика ожидала, что тетя Рита рассердится и скажет, что такие вещи нельзя обсуждать за столом в присутствии посторонних, но ничего такого не произошло. Она лишь задумчиво покачала головой, сделавшись от этого ужасно похожей на Андрея, и сказала:

— Мне кажется, сажают все-таки не за любовь, Андрюшка. Сажают тех, кого ловят, тех, кто выпячивает это наружу и тем самым ведет себя неподобающим образом. Я не знаю, стоит ли такое поведение пяти лет в тюрьме, но мы живем в Советском Союзе, и обязаны поддерживать его законы и правила, верно?

Ого. Похоже, в этой маленькой семье было принято обсуждать все, что приходило в голову. На секунду Вика даже позавидовала: попробуй она поговорить о таком с дедом, схватила бы в лучшем случае подзатыльник.

— А ты что думаешь, Вик? — спросила тетя Рита, вручая Вике очередной бутерброд.

Андрей открыл рот, и Вика снова пнула его под столом — на всякий случай.

— Я не читала Фрейда, — сказала она смущенно. — Но мне кажется, что мужчина должен любить женщину, а женщина — мужчину. Так устроено природой, и это правильно.

— Ты ешь, Викуль, не отвлекайся, — улыбнулась тетя Рита. — Андрюха кого угодно может до потери аппетита своими умными разговорами довести, но не голодать же теперь.

Вика давилась, пытаясь прожевать колбасу и не ощущая ее вкуса. Она не понимала, зачем Андрей вообще завел этот разговор, но книжка, оставленная в комнате, то и дело вставала у нее перед глазами и манила к себе.

Может, там она сумеет найти ответы на вопросы, которые давно ее мучают?

Вот только понравятся ли ей эти ответы, или окажется, что лучше бы было вообще без них? Вика не знала, но понимала, что ей предстоит это узнать.

***

Колю она увидела издалека: он стоял на улице перед проходной и курил, с силой затягиваясь и изредка сплевывая на асфальт. Подбежала, отобрала папиросу, обняла за шею.

— Как я рад тебя видеть, сестренка, — сказал Коля, обнимая ее в ответ. — Как я рад, что ты жива.

Он замялся на секунду, и Рита поняла, почему.

— Агаша мне все рассказала. Я не знаю, что будет дальше, не знаю, вернется ли Ира когда-нибудь, но точно знаю, что нужно верить, Коль, слышишь? Нужно верить и не опускать руки.

Он молчал, и Рита, сжав губы, погладила его осунувшуюся щеку. С момента последней встречи Коля очень похудел, стал меньше, заострился даже немного.

— Где служишь? — спросил он, снова закуривая. — Летаешь?

— Последние две недели стоим здесь, в Тушино, — ответила Рита. — Ждем новых самолетов, чтобы отправиться на фронт. Летаем, но только на учебные, да и откуда боевым под Москвой взяться.

Коля внимательно посмотрел на нее и наклонился, приблизившись к уху.

— Немцы вышли к Смоленску, — прошептал он.

Рита отшатнулась, не в силах поверить в услышанное.

— Откуда ты знаешь? — вырвалось у нее.

— Знаю, — он вдруг заторопился. — И вот еще что… Держи.

Он полез во внутренний карман пиджака и вынул оттуда несколько писем. Рита сразу узнала почерк на них: это были письма от Лили.

— Она что, писала тебе? — спросила, выхватывая письма из Колиных рук.

— Нет, тебе. Но они приходили на наш адрес, и я взял на себя смелость распечатать одно, чтобы узнать, все ли с ней в порядке. Не обижайся на меня, ладно? После того, как Ирка… Словом, я хотел знать.

Рита прикусила губу. Это тоже было что-то новое: слышать неуверенность в голосе никогда не унывающего, вечно подшучивающего над собой и другими брата. Но думать об этом было некогда: письма жгли пальцы, хотелось немедленно прочесть их и убедиться, что с Лилей все в порядке.

— Беги, — понимающе улыбнулся Коля. — Погоди, полевую почту твою запишу. Спасибо хоть ты нашлась, и то груз с плеч.

Он достал блокнот и записал продиктованные Ритой цифры. А потом притянул ее к себе и поцеловал в щеку, крепко сжав ладонями плечи.

— Иди, — повторил с грустью. — И останься в живых, ладно? И ты, и Лилька… Все у вас должно быть хорошо. Все у вас должно получиться.

Развернулся, не дожидаясь ответа, и скрылся на проходной.

Рита сглотнула подступившие к горлу слезы и, моргнув, открыла первое из писем. Сердце забилось одновременно тревожно и радостно.

По полям омертвелым, по долам,

Не считая ни дней, ни недель.

Словно ведьма, широким подолом

Машет снегом лихая метель.

Родная моя, если бы ты знала, как тяжело, как безудержно горько осознавать, что все хорошее ушло, скрылось в тумане, и развеется ли когда-нибудь этот туман — неведомо знать никому.

Что может быть дороже молодости? Когда ты открыт всему самому светлому, самому прекрасному. Когда ты готов отдавать себя целиком и полностью, чтобы принести хоть малейшую пользу своей стране, своей Родине.

Но молодости больше не будет. Осознавать это почти так же мучительно, как осознавать то, что скорее всего мы никогда не увидимся больше.

Я каждую ночь молюсь за то, чтобы твои крылья были крепкими и сильными, держали тебя в воздухе и уводили от смерти, от ее дыхания, которого стало вдруг в нашей жизни слишком много.

Не сердись на меня, пожалуйста. Знаю: ты не веришь ни в бога, ни в черта, и для тебя существует только одна надежда — на собственные силы, но когда на моем столе каждый день мучаются и умирают десятки людей, когда машины постоянно привозят новых и новых, кричащих от боли, мальчишек — я не могу полагаться только на твои силы. Мне нужно больше. Мне нужно верить, что есть нечто куда более сильное, способное справиться с этой бедой, ужасной бедой, и главное — отвести ее от тебя.

Горло перехватывает судорогой, когда я думаю о том, что в твое тело может впиться кусок свинца, что ты будешь падать со своей высоты, и твои длинные волосы огнем разметаются в вышине синего неба, и некому, некому будет подхватить тебя внизу, поймать, спасти, заслонить собою от этого безумия, этого ужасного безумия смерти.

Живи. Прошу тебя, умоляю только об одном: живи. Пусть обойдут тебя все несчастья, пусть крылья твои будут легкими и сильными, как у птицы, и пусть любовь моя оберегает тебя с утра и до утра, пока мы живы, пока мы все еще живы.

Л. Л.

Рита не сразу заметила, что на листок падают капли воды. А когда заметила, поняла, что плачет. Она стояла прямо на улице, среди идущих по своим делам прохожих, и ей казалось, что каждая из прочитанных строк звучит и пахнет Лилей, дышит ею, говорит ее голосом.

«Она жива, — пронеслось в голове облегчением. — Самое главное, что она жива».

Второе письмо начиналось так:

Дорогая моя!

Не знаю, каждое ли из моих писем находит тебя, но на этот раз дело верное: Андрея Степановича вызвали в Москву, и он пообещал, что отправит это обычной почтой.

Написала эти слова, и не верю сама себе: неужели где-то еще есть жизнь, в которой существуют белые конверты, и марки, и почтальоны? В последние дни мне все кажется, что мир состоит из крови, криков раненых и длинной цепочки мертвых тел, укрытых старыми простынями.

Военная цензура не пропустила бы, но, раз уж письмо уйдет обычной почтой, я могу написать: рядом с нами, всего в нескольких километрах, истекает кровью раненый Смоленск. Рита, боже мой, Рита! Ты не представляешь, насколько ужасно постоянно слышать канонаду, доносящуюся из города, и знать, что это не наши минометы, не наша артиллерия бьет по врагу, а вражеская – по нашим мальчишкам.

Город почти непрерывно бомбят. Я не знаю, как кто-то еще умудряется выживать в этом аду, ведь даже здесь, на окраине, невозможно дышать от дыма, невозможно спать из-за шума рвущихся снарядов.

Смоленск сейчас – словно живое тело, бьющееся в агонии. И боюсь, что агония эта закончится очень скоро.

Из ста пятидесяти человек, положенных нам по штату, в живых осталось только девять. Нет больше санитарного батальона, и, знаешь, я больше всего боялась остаться единственным в строю хирургом, и, в конце концов, так и произошло.

Торопят, надо заканчивать. Андрей Степанович признался мне, что не хочет уезжать, потому что, скорее всего, кольцо замкнется очень скоро, и вернуться назад он уже не сможет.

Не знаю, что будет с нами дальше. Какая-то часть меня верит, что выберется из этого ада, но другая уже опустила руки и хочет только одного: тишины. Я раньше не понимала, какое это счастье – просто чтобы не рвались снаряды, чтобы не было крови, и криков не было тоже.

Прощаюсь. Будь уверена в одном: сколько бы ни осталось у меня сил, я буду стоять до конца. Даже если этот конец настанет очень скоро.

С любовью к тебе, твоя Л. Л.

Рита посмотрела на штемпель конверта. Письмо было отправлено всего несколько дней назад, и это значило, что Коля прав, и немцы уже рядом со Смоленском. Со Смоленском, в котором, как теперь стало ясно, служит ее Лиля.

Дыхание перехватило судорогой. Рита до боли закусила губу, пытаясь успокоиться, но это не помогло: слишком яркими были встающие перед глазами картины, на которых в Лилю стреляли, на которых ее давили танками, ранили осколками мин.

Ярость и боль слились в груди в какой-то невероятный вулкан, грозящий разверзнуться огнем и смертью. Рита убрала письма в планшетку и одернула гимнастерку.

На фронт. Ее место сейчас на фронте. Там, где под немецким огнем сутками стоит за операционным столом ее маленькая, ее любимая Лилька.

0

13

========== Глава 13 ==========

Дом был совсем старым, еще довоенной постройки. Три этажа, неловко торчащие во все стороны балконы, рассыпающиеся от древности козырьки над подъездами и — пережиток Советского Союза — огород, нарезанный на участки.

— Уверена, что это здесь? — нетерпеливо спросила Таня.

Маша кивнула и толкнула тяжелую дверь.

Да, она была уверена, что адрес именно тот, но совсем не факт, что они найдут здесь того, кого ищут. Это раньше институт прописки что-то значил: люди жили там, где были зарегистрированы, но в последние годы это стало далеко не так.

Нужная квартира оказалась на первом этаже. Звонка не было, и Таня просто постучала в деревянную дверь.

— Как вы его нашли? — спросила она, прислушиваясь. — Это же было почти невозможно.

Маше ужасно не хотелось отвечать. Открытие, сделанное ими в архиве, было немного… грустным. Они прекрасно понимали, что вряд ли кто-то из девушек дожил до сегодняшнего дня, но держать в руках копию похоронки со знакомым именем оказалось все-таки сложнее, чем можно было себе представить.

Так вышло, что по адресу, найденному в архиве Московского жилищного управления, смогли поехать только они с Таней — остальные были заняты, и Маша всю дорогу думала, как сказать о том, что они узнали, и не решалась начать.

— Похоронная была отправлена отцу и брату Маргариты, — быстро сказала она, услышав шаркающие шаги за дверью. — По фамилии и имени брата мы нашли ордер на вселение, а в нем был этот адрес.

— Похоронная?

Таня больше ничего не успела сказать: дверь открылась, и на них прищурился мужик в трениках и майке-алкоголичке. От него ощутимо несло перегаром, и Маша подумала вдруг, что вряд ли им что-то удастся здесь узнать.

— Ваша фамилия Рагонян? — спросила она смело.

Мужик кивнул и тут же покачал головой, будто сомневаясь в ответе. Маша и Таня переглянулись.

— Мы ищем потомков Маргариты Рагонян. Эта квартира когда-то принадлежала ее брату, Николаю.

В глазах мужика появилась осмысленность. Он шмыгнул носом и кивнул, приглашая их зайти.

Внутри, как и ожидалось, было грязно и накурено. Маленькая квартира: две комнаты и кухня, цветастый ковер на стене и старенький черно-белый телевизор. Мужик показал им на диван, стоящий под ковром, и они сели, настороженно оглядываясь.

— Пить хотите? — спросил он, устраиваясь на стуле напротив.

— Нет!

Они ответили хором, и он усмехнулся, разглядывая их.

— Тогда говорите, чего надо? Дед помер уже давно, зачем вам его потомки?

Маша вздрогнула, услышав это. Не то чтобы она не ожидала, но… «Дед помер» — было вестником еще одной смерти, еще одной живой души, покинувшей мир.

— Как вас зовут? — спросила Таня. — Вы внук Николая Рагонян?

— Внук, кто же еще, — хмыкнул мужик. — А зовут меня Виктор, в честь прадеда назвали. Виктор Ишханович Рагонян.

Прадед, наверное, не слишком бы обрадовался, увидев, во что превратился названный в его честь правнук, но больше Машу интересовало другое. Получалось, отец Риты — Виктор Ишханович — был тем самым прадедом, дедом был Николай Викторович, а отцом?

— Ваш отец жив? — спросила она.

— Жив, что ему сделается. Так зачем пришли-то, девчонки? Что надо?

— Как мы можем его найти?

Мужик снова усмехнулся и почесал небритый подбородок. Встал, подошел к серванту и вытащил оттуда видавшую виды тетрадь. Написал карандашом несколько строк, вырвал лист и протянул Маше.

Она посмотрела: там был записан адрес.

***

В конце июля авиаполк перебросили под Ельню. С завода Орджоникидзе были получены новые самолеты И-16, и в первый же день прибытия их бросили в бой.

Положение было тревожным: по словам комиссара полка, товарища Васюкова, танковая группа Гудериана заняла Ельню и образовала выступ, создавший угрозу советским войскам на вяземском направлении. Поверить в это было трудно, но после Лилиного письма о взятии Смоленска, Рита уже ничему не удивлялась. Она с головой ушла в повседневные занятия, учебные полеты, и отчаянно ждала боевых вылетов.

И настал день, когда капитан Семенов отдал приказ:

— Первое звено, к машинам!

На ходу застегивая комбинезон, Рита побежала к самолету. Сердце колотилось в груди, но голова оставалась холодной и ясной. Забравшись в кабину, Рита проверила приборы, натянула на голову шлемофон, взялась ладонью за ручку управления.

— Рагонян! — Семенов забрался на крыло и перекрикивал шум винта. — Слушай боевую задачу. Прикрывать группу штурмовиков в районе Боровское-Шаталово. В наземный бой не ввязываться, ваша задача — сохранить «Илы», поняла?

— Так точно, товарищ капитан! От винта!

Семенов спрыгнул на землю, а Рита начала разгон самолета. По сравнению с И-15, нынешняя машина была немного быстрее, и высоту набирала лучше.

Взлетели. Рита оглянулась, увидела самолеты Киры и Вали, и взяла курс на Боровское-Шаталово.

Несколько минут в небе царила тишина и спокойствие. Но как только внизу появилась группа штурмовиков, белые облака раскрасили черные кляксы зенитных разрывов.

Штурмовики перешли в пикирование, но наблюдать за ними было некогда: Рита тревожно вглядывалась в синеву неба, ожидая противника. И когда над облаками появились тени, она сразу поняла: летят.

Потянув за ручку, помахала крыльями самолета, подавая сигнал. Два «мессера» быстро приближались, превращаясь из едва заметных теней в грозные черные машины. Рита легла на вираж, надеясь, что Валя и Кира сделают то же самое, и увидела еще четыре самолета.

Три «ишака» против шести «мессеров»? Что ж, почему нет? Ведь не раз говорил им инструктор в летном, товарищ Игнатюк: «Не желай летать, как я, желай летать лучше».

Два самолета спикировали к штурмовикам, но Рита вышла из виража, поймала в прицел черную машину, и выпустила залп снарядов. Судя по черным вспышкам впереди, Кира и Валя сделали то же самое. Самолеты противника ушли вверх, перестраиваясь для новой атаки.

Рита подала крыльями сигнал: «Готовиться к обороне». О том, чтобы нападать, нечего было и думать: скорость «мессеров» намного превышала их собственную, да и количеством их было больше.

В памяти всплыло вдруг Колино лицо — осунувшееся, худое, и слова Агаши: «Иринка-то должна была двадцать второго вернуться из Минска, но так и не приехала».

Ярость и ненависть к сволочам, напавшим на их Родину, захлестнула Риту с головой.

Немцы снова спикировали, совсем близко пронеслось крыло со свастикой, и Рита дала очередь по этому крылу, сцепив зубы от перегрузки и ненависти, наполняющей грудь. Снова вираж, и еще один, и заход в хвост противнику. Рука вся потная, но ручку держит крепко — не оторвать. Гул в ушах такой сильный, что едва не перекрывает шум винта, а Рита снова и снова ловит в прицел самолет, и нажимает на гашетку.

Пули и снаряды струились вокруг. В горячке боя Рита едва не упустила момент, когда штурмовики закончили бомбить противника и пошли обратно на аэродром. Она подала сигнал: «Возвращаемся», и зашла в хвост Вале, чтобы прикрыть отход.

Поздно: пара «мессеров» атаковала Риту, и пришлось снова заложить вираж, чтобы выйти на противника лоб в лоб. О таком способе ведения боя несколько раз предупреждал капитан Семенов: в лобовой атаке «ишак» имел преимущество благодаря широкому «лбу», защищающему летчика.

Но как же это оказалось страшно! Идти на большой высоте, навстречу грозным черным машинам, сквозь черные кляксы разрывов, сквозь стрекочущие по фюзеляжу пули.

Рита подавила желание зажмуриться. Она стиснула зубы и снова нажала на гашетку, увеличив скорость до предела. Мессеры рассыпались в обе стороны, это была победа.

Вернувшись на аэродром, Рита посадила самолет и осталась в кабине. Не было сил ухватиться руками, подтянуться и вылезти — оказалось, что весь комбинезон пропитался потом, и мышцы отчаянно болели.

Капитан Семенов забрался на крыло и помог ей вылезти. Усадил на землю, отеческим жестом вытер мокрый лоб.

— Молодец, Рагонян! Не подвела! Молодцы, девчонки!

С того дня они ежедневно участвовали в боевых вылетах. Прикрывали штурмовиков, били по переправам и скоплениям наземных войск противника. Но далеко не все вылеты были успешны: за несколько недель августа полк потерял немало самолетов.

— Почему у нас нет радиосвязи? — орала Рита, вернувшись после очередного вылета и размахивая руками от злости. — Почему чертовы «мессеры» нападают сверху, а ведомые даже не могут предупредить об этом? Почему, а?

В один из дней ее вопли услышал находящийся на летном поле комиссар полка. Всю тройку вызвали в штаб, и Риту, как зачинщика, принялись песочить на чем свет стоит:

— Лейтенант Рагонян, доложите, как вы — командир Красной Армии — посмели разоряться о недостатках наших военных самолетов? — строго спросил Василюк.

— Товарищ старший политрук!

— Отставить «товарищ политрук»! Я задал вопрос, Рагонян. Извольте дать ответ.

Рита стояла перед ним, вся потная, красная, волосы растрепались, а щеки горели огнем. Валя и Кира стояли сзади, и она чувствовала их присутствие.

— Товарищ старший политрук, разрешите сказать! — попросила Рита громко. — Вчера погиб младший лейтенант Лепешко — его подбили, зайдя сверху, и мы видели, как приближается противник, но ничего не могли сделать!

— И вы считаете, что это вас оправдывает, Рагонян?

— Я считаю, что мне не за что оправдываться, товарищ старший политрук! Почему мы позволяем нашим летчикам гибнуть так глупо? Почему самолеты до сих пор не вооружены рациями?

Василюк на глазах наливался гневом — лицо покраснело, даже рыжие усы над губами как будто начали топорщиться.

— Лейтенант Рагонян! — рявкнул он, ударив кулаком по деревянному столу. — Вы прекрасно знаете, что начало войны застало нас врасплох. Да, мы пока не обладаем всей нужной для успешных боев техникой. Да, наши самолеты оснащены недостаточно. Но это не повод жаловаться и трусить!

— Я не трусила! — вспыхнула Рита.

— Молчать! Летние бои показали, что на наших самолетах можно, — он выделил это слово, — можно уничтожать противника. И в этом и есть цель ваша, вашей тройки и всего советского народа.

Рита открыла рот, чтобы возразить, но Василюк не позволил.

— Лейтенант Рагонян, доложите командиру эскадрильи, что я приказал не допускать вашу тройку к полетам. Займитесь технической проверкой самолетов, после доложите.

Вне себя от ярости, Рита козырнула, и, сделав разворот, вышла из штаба. Следом за ней спешили расстроенные Кира и Валя.

— Ну, и чего ты этим добилась? — выкрикнула Кира, уже на улице догнав быстро идущую Риту. — Теперь вообще к полетам не допустят!

— Куда они денутся, — с горечью сказала Рита в ответ. — Посмотри, что происходит, — она указала рукой на черные разрывы, видимые на горизонте. — Разве не ясно, что сейчас каждый летчик будет на счету?

Она оказалась права: уже на следующий день капитан Семенов снова допустил их к полетам. Пока в один из вылетов Рита не совершила большую ошибку.

Эскадрилья шла в бой в полном составе. Ритино звено было последним, и Рита первой заметила приближающиеся с высоты «мессеры».

Выругавшись сквозь зубы, она легла на правое крыло и набрала высоту, разрушая строй. Делать так было нельзя, и она это знала, очень хорошо знала, но руки действовали быстрее разума, с силой давя на ручку управления.

Прицел, черное крыло в нем, удар ракетой. Рита не поверила своим глазам: самолет противника задымился, начал терять высоту. Издав восторженный крик, Рита перешла в пикирование, не отпуская палец с гашетки.

Когда «мессер» скрылся далеко внизу, только тогда она, опьяненная первым успехом, догадалась посмотреть вверх.

Из горла вырвался крик. Четыре пары самолетов атаковали рассыпавшуюся в небе эскадрилью. Нечего было и думать о том, чтобы снова собраться в строй: отдельные машины стали легкой мишенью для немецких летчиков.

Ритин «ишак» набрал высоту и включился в бой. Она запретила себе думать о том, что сделала, запретила чувству вины терзать сердце, сейчас было важнее другое — на крутых виражах уходить из-под обстрела, не давая врагу подходить сверху.

На аэродром вернулись все машины, но три из них оказались подбитыми. Риту снова вызвали в штаб полка.

На этот раз Василюк не наливался гневом и не кричал. Он говорил холодно и сухо, и от этого было еще хуже.

— Лейтенант Рагонян, почему вы нарушили в воздухе строй и занялись самодеятельностью, поставив под угрозу жизнь товарищей и судьбу материальной части полка?

Ответить было нечего. Рита стояла, опустив голову, и прикусывала губу. А Василюк продолжал:

— Это поступок, недостойный звания лейтенанта Красной Армии. Более того, это поступок, недостойный комсомолки. Вы поставили под удар выполнение операции, подвергли риску своих боевых товарищей, и только чудом все самолеты вернулись назад. Вы понимаете это, Рагонян?

— Так точно, товарищ старший политрук, — она смело посмотрела ему в глаза. — Виновата.

Василюк усмехнулся.

— Виновата… Вольно, Рагонян. Садитесь. Давайте поговорим.

Она послушно присела на лавку, а Василюк положил локти на стол и пристально посмотрел на нее.

— Послушайте меня внимательно, товарищ Рагонян, — сказал он внушительно. — По долгу службы я обязан доложить о случившемся командиру полка, а он в свою очередь обязан отстранить вас от полетов и отдать под трибунал.

Рита вздрогнула. Отдать под трибунал?

— Но сейчас, когда немцы с каждым днем приближаются к Москве, мы не можем себе позволить терять ни одной единицы из списочного состава полка. Однако…

Он сделал паузу. Риту затрясло, и она судорожно вцепилась пальцами в деревянный стол.

— Однако, я хочу знать, собираетесь ли вы в дальнейшем исполнять такие художества и подводить под удар своих товарищей?

Она открыла рот, чтобы ответить, но он жестом остановил ее.

— В бою, Рагонян, самое главное — не скорость самолета и не технические характеристики. В бою самое важное — это иметь возможность положиться на товарища, быть уверенным в том, что строй останется строем, и в случае нападения тыл будет прикрыт. Понимаете?

Рита кивнула. Ее душил стыд от сделанного.

— То, что вы в одиночку сбили самолет, достойно похвалы, — продолжил Василюк. — Однако, авиаполк и эскадрилья — не место для индивидуального геройства. Вы прекрасно видите, что происходит, и должны понимать: единственный способ одолеть врага — это четко следовать приказам командования. Вы это понимаете, Рагонян?

— Так точно, товарищ старший политрук, — Рита посмотрела на него и тяжело втянула в себя воздух. — Я понимаю.

Василюк долго и внимательно рассматривал ее глаза, а после сказал:

— Идите. В ваше личное дело будет занесен строгий выговор, и учтите: если снова позволите себе такое, выговором дело не ограничится.

Рита выскочила из штаба, остановилась рядом с часовыми и задышала быстро, втягивая в себя горячий воздух. Радости не было: все перекрывал стыд, раздирающий грудь на части.

Она бегом добежала до палатки, упала на койку и закинула руки за голову.

— Ну, что? — спросила начищающая сапоги Валя. — Что сказал?

— Строгач дал, — сквозь зубы ответила Рита. — Пугал трибуналом, но кончилось строгачом.

Валя покачала головой, продолжая надраивать черную кожу сапог щеткой.

— Повезло тебе, Ритка. Мужики говорили, что за такое в военное время и расстрелять могут.

Но Рита отчего-то не чувствовала, что ей повезло. Может, потому, что Василюк не кричал? Может, потому, что она и сама понимала, какую ошибку совершила?

— Ну, прекрати, — сказала Валя, заметив ее тесно сжатые губы. — Хватит себя виноватить. Обошлось же все.

Да, но могло и не обойтись. И тогда кто-то мог погибнуть, и эта смерть была бы на Ритиной совести.

Она вздохнула, села на койке, достала из планшетки тетрадь и карандаш, и принялась писать письмо.

***

Целую неделю Вика не отрываясь читала книгу, которую дал ей Андрей. Многое было непонятно, а еще большее вызывало отчаянный стыд, от которого горели уши и щеки. От деда книгу приходилось прятать: если бы он только ее открыл, страшно представить, какой скандал бы устроил.

Из прочитанного Вика поняла, что влечение к другому человеку в первую очередь основано на сексуальности. Она долго привыкала к этому слову: среди ее родных и знакомых произнести «секс» было то же самое, что грязно выругаться. А Фрейд употреблял его почти в каждом абзаце.

Получалось, что человек может испытывать влечение хоть к кому: хоть к мужчине, хоть к женщине. Единственное, чего Фрейд не объяснял, так это того, что с этим делать.

Аньку Вика старательно избегала. На кухню и в туалет выходила, только удостоверившись, что Анька в комнате и им не придется столкнуться. Дед видел, что между ними что-то происходит, но вопросов не задавал, и Вика была ужасно ему за это благодарна.

Дочитав до конца, она отправилась к Андрею — вернуть от греха подальше книгу и обсудить прочитанное. Но, против ожиданий, Андрей обсуждать ничего не захотел.

— Смотри, — сказал он с порога, забрав из рук книжку и небрежно бросив ее на диван. — Я кое-что нашел.

По полу были разбросаны бумаги: линованные тетрадные листки, плотные карточки из блокнота, даже использованные перфокарты с дырочками, поверх которых было что-то записано.

Посреди всего этого хозяйства Андрей выглядел и вел себя как сумасшедший ученый: ползал на коленях, раскладывая листки в только ему понятной последовательности, то и дело встрепывал и без того неаккуратно торчащие волосы, бормотал что-то себе под нос.

Вика уселась рядом с ним на пол и приготовилась слушать.

Оказалось, что Андрей и впрямь узнал немало. Ему удалось выяснить, в какой дивизии в ноябре 1941 года оказалась бабушка. Самое удивительное, что никакого перевода не было: Лилия Левина вместе с многими другими просто влилась в ряды заново сформированной двадцатой армии генерала Лукина после прорыва смоленского котла.

— Смотри, что получается, — Андрей закончил раскладывать листки. — В ноябре бабушка служила в сто девяностом медико-санитарном батальоне стрелкового полка. И знаешь что? Я думаю, что именно с этим полком соединились остатки сто двадцать девятой дивизии, выходящей из смоленского окружения.

Вика завороженно кивнула.

— И что это значит?

— Это значит, что если я прав, то в октябре бабушка вместе с остальными попала под Вязьму, а после — уже в Вяземский котел.

— То есть получается, именно тогда она попала в плен? — уточнила Вика, и Андрей гневно посмотрел на нее.

— Ты вообще слушаешь? — сердито спросил он. — Я же сказал: в ноябре она все еще числилась в списках двадцатой армии. Значит, никакого плена не было.

— Андрюш, — тихо попросила Вика. — Я понимаю, что ты очень умный, честно. Но не мог бы ты объяснить тем, кто не так умен?

Он вздохнул и послушно принялся рассказывать.

— Смотри. Восьмого августа сорок первого остатки шестнадцатой армии — той, которая обороняла Смоленск, — были переданы в состав заново сформированной двадцатой. Моя бабка была среди них.

Вика кивнула. Так было уже понятнее.

— Таким образом, в августе сорок первого бабушка служила в одной из дивизий двадцатой армии. В октябре армия оказалась в окружении под Вязьмой, но некоторым частям удалось прорвать кольцо.

— И Лиля была среди них?

— Похоже на то. Я нашел списки заново сформированной армии на 30 ноября сорок первого. Раз фамилия бабушки там есть, следовательно, котел она все-таки пережила. Это подтверждает и декабрьское письмо, которое мы с тобой оба читали.

Он снова принялся раскладывать свои бумажки.

— Я проследил путь сто девяностого медико-санитарного батальона, в котором служила бабушка, и понял, что этот батальон в составе одной из дивизий зимой сорок первого оборонял Москву.

Вика вспыхнула.

— Получается, мы знаем, где конкретно служила твоя бабушка? — спросила она. — И можем поискать ее сослуживцев?

— Можем, — кивнул Андрей. — Но есть ли нужда?

— О чем ты? — снова не поняла Вика.

Андрей поморщился.

— След обрывается в марте сорок второго года. Из документов ясно, что бабушка была ранена и отправлена в госпиталь. В свой полк она уже не вернулась.

Он со злостью ударил кулаком по полу и прищурился на Вику.

— Понимаешь? — уточнил на всякий случай. — Сослуживцы, даже если мы их найдем, не смогут ответить, в какой госпиталь отправили бабушку. Там же была очень сложная эвакуационная система, скорее всего, ее просто посадили на медицинский поезд, а дальше отвезли куда-то в тыл, вот и все. И следов не найдешь.

— А документы? — спросила Вика.

— А документы, — передразнил Андрей, — отправляли вместе с раненым по пути следования. В полку оставался только лист убытия, в котором нет ничего полезного.

Он явно был расстроен, и Вика подползла ближе и погладила его по плечу.

— Андрюш, ну чего ты? — спросила она.

Он дернул плечом, сбрасывая ее руку.

— Я так надеялся, что это куда-то приведет, понимаешь? Я думал, что все нашел, а оказалось, что нашел только то, что мы и до этого знали.

— А что конкретно ты хочешь найти? — тихо спросила Вика. Она уже все поняла, но хотела услышать. — Что ты ищешь, Андрюш?

— Деда. Я хочу найти своего деда.

***

«Здравствуй, родная».

Лиля долго всматривалась в написанную на обрывке листа строчку, и никак не могла заставить себя продолжить.

Позади остался ночной прорыв, унесший безвозвратно жизни половины личного состава, позади была и радостная встреча с бойцами триста тридцать восьмого стрелкового полка, и баня, устроенная прямо на передовой, и долгий — почти на шесть часов — сон в блиндаже, в чистой постели. Все это стало уже прошлым для Лили, и для тех, кто сумел прорваться к своим. Вот только радости в груди не было ни на грош.

«Здравствуй, родная моя».

Как можно на листке бумаги написать обо всем, что было пережито за этот месяц? Разве можно написать, как изо дня в день они шли сквозь смоленские леса, и укрывались от авиации, и били фашистов, надеясь, что за следующим большаком, за следующим шоссе все-таки будут наши. А наших все не было и не было.

Разве можно было рассказать о том, сколько мальчишек сложили головы в стычках с немцами? Скольких из них приходилось бросать, тяжелораненых, но еще живых. Бросать, потому что тащить с собой не было никакой возможности, да и смысла не было тоже.

«Здравствуй, родная моя».

А как встречали их люди в редких деревнях и селах! На их лицах не было никакой радости, они как чумным совали им куски хлеба и недоваренную картошку, и махали руками: идите, идите скорее. Потому что здесь, на смоленщине, уже началась оккупация, и линия фронта давно сместилась дальше, к Москве.

— Товарищ военврач, вас вызывает командир полка.

Лиля аккуратно сложила листок, убрала его обратно в планшет и вышла из землянки вслед за Алешей.

— Почему не побрился? — спросила, разглядывая его солдатскую гимнастерку — чистую, выданную, видимо, вчера после бани.

— Не успел, товарищ военврач. На всех и бритв-то не напасешься.

Это было верно, и Лиля не стала настаивать. Она прошла по окопу к блиндажу, одернула собственную гимнастерку и вошла внутрь.

— Товарищ полковник, военврач третьего ранга Левина.

Помимо командира полка здесь были и майор Воробец — начисто выбритый, в потрепанной боями фуражке, и старший политрук Кондратьев, и еще двое — их имен Лиля не знала.

Все они сидели за столом у карты и пили чай.

— Садитесь, Левина, — приказал полковник, а Воробец, улыбаясь, поднялся и уступил ей место за столом. — Майор доложил, что вы достойно вели себя в окружении.

Лиля поморщилась. «Достойно вела себя» — это как? Отдавало чем-то из средней школы, как будто полковник не нашел для нее человеческих слов, а ограничился характеристикой.

— Доложите о прохождении службы, — велел один из незнакомых мужчин, судя по знакам отличия, капитан НКВД.

Лиля доложила. Рассказ получился недолгим: была распределена в санитарный батальон сто двадцать девятой дивизии, позже присоединилась к сводной группе майора Воробца, — вот и весь путь. А сколько пережитого стояло за этим, сколько крови и боли!

— Не буду скрывать от вас текущее положение, военврач, — сказал командир полка, когда Лиля закончила. — Сегодня раненые, которых вы вытащили из котла, будут отправлены эшелоном в Вязьму, а после распределены по госпиталям. Как военврач сто двадцать девятой, вы можете сопровождать их. Или, — он внимательно посмотрел на Лилю, — вы можете остаться.

Это было очень странно. За месяцы, проведенные на войне, Лиля привыкла исполнять приказы. О желаниях ее спрашивали впервые.

— Я могу отдать приказ, — подтвердил ее мысли полковник. — Но в сложившейся обстановке будет лучше, если вы сами примете решение. Майор Воробец, — он кивнул, — уже в курсе дела. Наш полковой медицинский пункт обескровлен. На текущий момент в строю осталось только семь человек, из них пятеро — санинструкторы. Пополнения в ближайшие дни не предвидится, а бои предстоят тяжелые.

Лиля поднялась на ноги и козырнула.

— Я поняла, товарищ полковник. Разрешите остаться?

— Говорил же тебе, — усмехнулся Воробец. — Эта в тыл не поедет, ей передовую подавай.

Он похлопал Лилю по плечу и вдруг обнял ее отцовским жестом.

— Знаешь, как она появилась перед моими глазами, Михалыч? — спросил весело. — Пришла, пигалица, после переправы, по форме одета, по форме доложила, да еще и раненых бойцов с собой приволокла, из Днепра вытащенных. Помирать буду, а не забуду такого появления.

Лиля смущенно отвела взгляд. Она считала, что говорить тут не о чем, но прервать майора не решалась.

— Значит, дело решенное, — заметив это, рубанул полковник. — Берите оставшийся личный состав санитарного батальона и двигайте к ПМП. Лейтенант Ванушкин вас проводит.

Майор Воробец вышел из блиндажа вместе с Лилей. Остановился, принялся самокрутку сворачивать.

— А вы дальше куда, товарищ майор? — спросила Лиля.

— Надеюсь, что вперед, Левина, — усмехнулся майор. — Достаточно мы от немцев пятились, пора и обратно их толкнуть. Если силенок хватит.

К вечеру Лиля с остальными добралась до полкового медпункта и познакомилась с новыми сослуживцами. Начальником оказался сердитый дядька с наголо бритой головой, чем-то напоминающий Лиле одного из профессоров института. Дядьку звали Михаил Кузьмич, и, как выяснилось, он был одним из лучших в Москве хирургов-полостников.

— Не знаю, чего ты там в окружении оперировала, — проворчал он, когда Лиля доложила о прибытии. — Здесь будешь ассистировать, пока не пойму, что можно тебе живого человека доверить. А если трусить будешь, тогда сразу — иди с глаз долой, и чтоб я тебя не видел.

Это звучало обидно, но Лиля отчего-то не обиделась. Ей ужасно захотелось объяснить этому сердитому дядьке, что она не напрашивалась на самостоятельное проведение операций, что так сложилось, а трусить — это точно не про нее. Но было нельзя, и она молча слушала, вытянувшись струной посреди одной из палаток ПМП.

— Чего стоишь? — спросил вдруг Кузьмич. — Иди, размывайся. Стоять некогда, работать надо.

И снова бессонная ночь, и бесконечные операции, и тошнотворный запах крови. Но на этот раз Лиля была не одна, и раненый лежал на настоящем операционном столе, над которым горела подключенная к движку лампа.

Она следила за быстро двигающимися руками Кузьмича и понимала, что руки эти действительно золотые: они без тени сомнения делали разрезы, убирали лишнее, соединяли еще живое.

К концу второй операции Кузьмич велел медсестре зашивать, а сам кивнул Лиле — пойдем, мол, выйдем.

На улице было прохладно, и Лиля с наслаждением подставила лицо холодному ветру. Кузьмич закурил — папиросу ему подносила одна из санитарок, тетя Лена, как ее здесь все звали.

— Не куришь? — покосился он на Лилю.

— Никак нет, товарищ военврач второго ранга.

Он усмехнулся, а тетя Лена прыснула от смеха.

— Забудь ты про ранги эти, — проворчал между затяжками. — Второго, третьего, пятого… Ерунду придумали, язык сломаешь звания вслух произносить. Зови Кузьмичом, как все зовут, а в строю — товарищем военврачом, без рангов этих.

— Слушаюсь, товарищ военврач.

Лиле очень хотелось сесть, но она понимала, что не сможет подняться, не испачкав перчаток, которые и здесь, за пределами окружения, были на вес золота. Поэтому она продолжала стоять, переминаясь с ноги на ногу.

— Что у тебя с ними? — спросил вдруг Кузьмич, и Лиля испуганно посмотрела на него. — С ногами что?

— Ничего. Устала просто.

— Не врать! — рявкнул он. И добавил уже тише: — Я этого не люблю, поняла? Что с ногами, отвечай.

— Артроз коленных суставов, товарищ военврач, — с вызовом ответила Лиля. — Но работе это не мешает, не беспокойтесь.

Он хмыкнул и выплюнул остаток папиросы на землю. Затушил подошвой сапога, кивнул бабе Лене.

— Скажите там следующего готовить. А ты, — посмотрел на Лилю, — со мной пошли.

Привел он ее не в операционную, как надеялась Лиля, а в смотровую, где один из фельдшеров обрабатывал рану лейтенанту.

— Сядь, покажи, — велел Кузьмич, не обращая внимания на приветствия.

— Что показать? — Лиля подумала, что ни за что не станет снимать бриджи, но оказалось, что Кузьмич имел в виду совсем не это.

— Спиной повернись и гимнастерку задери.

И как он узнал? Лиля вздохнула и послушно расстегнула ремень, а после подняла гимнастерку, обнажая рану сзади на пояснице. Кузьмич за ее спиной что-то ворчал, но слов было не разобрать.

— Вот дуры-бабы, — в сердцах рявкнул он, закончив осмотр. — Вот как есть дуры-бабы!

Лиля собралась было ответить, но Кузьмич уже повернулся к фельдшеру:

— Ивашка, зашей мне военврача, да как следует, понял? А ты, — он бросил взгляд на Лилю. — Чтоб всю ночь спала как штык, а с утра — приходи работать.

И вышел из палатки.

Лиля ничего не понимала. Как он догадался? Ей казалось, что она хорошо скрывала свое ранение, да и не ранение это было вовсе, а так — царапина. Алеша обработал зеленкой да сверху бинтом прикрыл, и зажило бы все.

Фельдшер закончил с бойцом, вымыл в тазу руки и подошел к Лиле. Это был средних лет мужчина, которому никак не подходило равнодушное «Ивашка», брошенное Кузьмичом.

— Поворачивайтесь, — сказал фельдшер, доставая набор для шитья. — Три стежка сделаю, больше тут и не надо.

Лиля стоически вытерпела боль. Поверх раны ей наложили новую повязку, а в руки выдали таблетку.

— Завтра заходите, перевяжу, — на прощание сказал фельдшер, прислушиваясь к реву самолета над палаткой. — Если, конечно…

Он не договорил, но и без того все было ясно.

Поселили Лилю вместе с Марусей в землянке личного состава ПМП, вместе с тремя санитарками. Сейчас все они спали на покрытых сеном земляных кроватях, в центре землянки чадила керосинка, и Лиля потихоньку прикрутила фитиль, чтобы никого не разбудить.

Она прилегла рядом с Марусей и тут же заснула, не успев даже, как обычно бывало, подумать о Рите.

***

Анька поймала Вику, когда та возвращалась после занятий из института. Выскочила из-за угла, схватила за ремень сумки и потащила за собой, не дав сказать ни слова.

Привела в парк, где раньше они любили гулять вечерами, и где по причине рабочего дня сейчас никого не было. Только тут Вика наконец вырвалась из ее хватки и заговорила:

— Ты что творишь?

— Ничего, — Анька упала на скамейку и похлопала ладонью рядом с собой. — Хватит уже от меня бегать. Садись, поговорим.

Говорить не хотелось. Вернее, хотелось, но было ужасно страшно: а вдруг Анька заведет речь о том поцелуе? Вдруг окажется, что это было именно то, чего так боится Вика?

Но Анька заговорила о другом.

— Я ездила к маме, — сказала она, и Вика, подумав, все же присела рядом с ней на скамейку. — Спрашивала у нее про деда, браслет, и все такое.

— И что она сказала?

— Что браслет дед привез бабушке вместе с ней. Ребенка, браслет и пачку писем.

Вика только рот открыла от удивления. Пачку писем? Но ведь это подтверждает теорию о том, что Маргарита была Анькиной настоящей бабушкой. Или нет?

— Ты забрала письма? — спросила она.

Вместо ответа Анька достала из сумки пачку, перевязанную бечевкой, и кинула Вике на колени. Только тут Вика поняла, что что-то не так.

— Ты расстроилась? — спросила она, пристально вглядываясь в холодное, будто замороженное лицо. — Почему?

— Потому, — грубо ответила Анька. — Прочти, поймешь.

Вика пожала плечами и, сняв бечевку, развернула верхнее письмо.

Здравствуй, родная моя.

Сегодня я наконец-то вырвалась в Москву, и зашла домой к твоей тетке. Не представляешь, как я счастлива, что ты нашлась и я могу написать тебе, надеясь на то, что письмо ты получишь и сможешь прочесть.

Не знаю, найду ли я слова, достаточные для того, чтобы выразить все, что чувствовала, глядя на твою комнату, на кровать, в которой мы провели вдвоем столько ночей, на забытые тобой тетради и книги.

Милая моя, родная, прошу тебя только об одном: помни. Каждый день, каждую минуту помни, что я верю в тебя, верю в твои силы, верю в то, что ты пройдешь невредимой сквозь пекло войны и однажды вернешься домой.

Тетя Ира показала мне твои письма, и я не знаю, радоваться или огорчаться тому, что знаю теперь, где ты служишь. Очередная ирония судьбы: наш авиаполк скоро передислоцируется практически туда же, где ты сражаешься за жизни людей, а мы, взлетая в воздух, будем отбирать эти жизни.

Знаешь, я видела сегодня сына дяди Яши — Алексея. Помнишь ли ты его? Он тебя — да. Он и рассказал мне, что дядя Яша умер, и мне кажется, ты должна об этом знать.

Надо заканчивать. Клянусь тебе, родная, самое главное мое желание сейчас — узнать, что ты жива, и продолжаешь сражаться. Пиши мне на номер полевой почты, пиши сразу как получишь это письмо.

Я буду ждать письма. Буду ждать тебя.

Твоя Маргарита.

— И что? — спросила Вика, дочитав. — Не понимаю, что тебя так расстроило?

Анька шмыгнула носом.

— Из всех этих писем только два адресованы деду, — прошипела она. — А все остальные — этой самой Лиле.

— И что?

Она не ожидала, что в ответ на это Анька вскочит на ноги и заговорит быстро, сбивчиво, размахивая руками.

— А то, что подруга, выходит, значила для нее больше, чем дед! Ты видела, что она ей пишет? Милая, родная… А прочти, что она писала деду.

Анька выхватила из Викиных рук письма и, быстро перебрав, достала одно. Развернула и прочла вслух:

Здравствуй, Юра.

Рада, что ты сумел найти меня, хоть и не понимаю, сколько усилий тебе пришлось для этого приложить. Прости, что письмо будет коротким: слишком много времени отнимают боевые вылеты, и после них сил хватает только на ужин и сон, больше ни на что.

После окончания училища мне присвоили звание лейтенанта и оставили инструктором, но я настояла на своем и в итоге отправилась в летную часть.

Войну встретила в ВЫМАРАНО, мы были, наверное, первыми, кто поднялся в воздух этим тревожным утром.

Скажу тебе одно, Юра: я горжусь тем, что мы оба на фронте, бьем фашистскую сволочь и будем исполнять свой долг до самого конца.

Обнимаю тебя, Маргарита.

— Понимаешь? — спросила Анька, дочитав. — Видишь разницу?

Конечно, Вика видела разницу. Ей было чуть проще: она ведь до этого уже читала Лилины письма к Маргарите, и уже тогда удивлялась нежности, скользящей в них. В письме для Юры нежности не было вовсе.

— Словом, теперь я еще больше хочу узнать, что произошло, — услышала Вика сердитое. — Если Маргарита не любила деда, то зачем рожала от него маму? И почему дед, оставив письма, уехал, а не остался? Это же его ребенок! Как он мог, Вик?

Вика увидела слезы, катящиеся по Анькиным щекам, и все обиды и недомолвки тут же отошли на второй план. Перед ней стояла, растрепанная и заплаканная, ее лучшая подруга, самый близкий человек. И она вскочила на ноги, и обняла Аньку, прижимая ее к себе и тихонько укачивая.

— Мы все выясним, Ань, обещаю. Мы найдем тех, кто знает, что произошло, и все выясним.

Шее было мокро от прикосновений Анькиной щеки, но это не вызывало никаких противных чувств, одну только нежность. И беззащитное, будто воробьиное тело, бьющееся в ее руках, больше не пугало, а вызывало лишь желание защитить, успокоить.

«Про это Фрейд не писал, — подумала Вика, покрепче прижимая к себе плачущую Аньку. — Да и куда ему, старому».

***

Ишхан Николаевич Рагонян доживал свой век в уютном дачном домике, расположенном в семидесяти километрах от Москвы. Ехать к нему пришлось на электричке, да еще и две пересадки делать, но Таня и Маша, посоветовавшись, отправились туда сразу после посещения его непутевого сына.

В дороге почти не разговаривали: Таня сидела, отвернувшись к окну, а Маша, хоть и хотела поговорить, никак не могла подобрать слов.

Неужели Таня так расстроилась из-за похоронной? Но ведь и без того было ясно, что и Рита, и Лиля уже давно мертвы. Будь они живы, им было бы уже за девяносто, а до такого возраста мало кто доживает.

Да и сколько их вообще осталось, ветеранов этой страшной войны? Каждый год на девятое мая Маша с друзьями запасалась цветами и ездила на Поклонную, и каждый год встречающихся ветеранов становилось все меньше и меньше.

— Тань, — не выдержала вдруг она. — Посмотри на меня. Что с тобой?

Вместо обычного обжигающего взгляда зеленых глаз ей достался какой-то потухший, смущенный, расстроенный. Даже рыжие Танины кудри перестали отливать всеми оттенками солнца и как будто приобрели серый оттенок.

— Танька, в чем дело? Скажи.

Она вздохнула и отвела взгляд.

— Я пытаюсь приспособиться, понимаешь? А это непросто.

Ах, вот она о чем. Что ж, самой Маше тоже было не слишком легко. Одно дело принять решение о расставании, и совсем другое — это расставание пережить. Особенно теперь, когда вновь появилась возможность находиться рядом, дышать одним воздухом, изредка касаться друг друга случайно бедрами или руками.

Конечно, Маша скучала. Она больше не злилась, и на смену злости пришла грусть от того, что все закончилось так глупо и нелепо. Безусловно, эти отношения в любом случае однажды закончились бы, но чтобы вот так…

Ей не хватало Таниного смеха, безумных поступков, вечной усмешки на пухлых губах. Она скучала по долгим прогулкам, по украденным поцелуям, по ночам, проведенным вместе, когда родители уезжали на дачу или в гости.

Но решение было принято, а Маша не привыкла отступать от своих решений.

— Мне тоже нелегко, — призналась она вслух. — Думаю, понадобится больше времени, чтобы все стало нормально.

Таня вздохнула и снова отвернулась к окну электрички. Мимо них прошла громко ругающаяся бабка с ведром и тяпкой, но место она, по счастью, присмотрела себе подальше, и Таня с Машей по-прежнему остались сидеть вдвоем, без компании.

— Что в твоем понимании «нормально»? — спросила Таня. — Дружба?

— Наверное. Не знаю, Тань. Я пока не могу понять, честно.

— Вот и я не могу.

Да, нелегко в одночасье из любимых превратиться в непонятно что. То ли друзья, то ли приятели, то ли ни то, ни другое, а что-то третье, пока неизведанное, неясное.

— Знаешь, чего я больше всего боюсь? — Танин голос зазвучал тускло и грустно. — Что однажды ты начнешь встречаться с каким-нибудь парнем. И я боюсь не самого факта этого, а того, что я почувствую. Ужасно боюсь.

Маша вздохнула и, поколебавшись, обняла ее за плечи. Притянула к себе, пригладила непокорные кудри на голове.

— Я тоже этого боюсь, Тань. Очень.

Вскоре электричка остановилась на нужной станции, и они выскочили на перрон. Поселок был небольшим, и нужный дом они нашли очень быстро. Отворили калитку, заглянули внутрь.

— Ишхан Николаевич! — позвала Маша. — Вы дома?

Он появился из ниоткуда и ужасно их напугал. Только что никого не было, и вдруг буквально в двух метрах от них из высокой травы вырос старик с угрожающего вида секатором в руках.

— Ой, — в один голос воскликнули девчонки.

— Что такое? — засмеялся Ишхан Николаевич. — Простите, что испугал, я тут клубнику подрезал, задумался.

Пробравшись через траву, он вышел на покрытую плиткой дорожку и, положив секатор, протянул Маше руку.

— Ишхан Николаевич Рагонян, — представился строго. — А вы?

— Мы Маша и Таня, — пискнула в ответ испуганная Маша. — Мы… Ненадолго.

Он оглядел их внимательно, улыбнулся совсем не старческой, а вовсе даже молодой улыбкой, и пригласил пройти в дом.

На веранде, где они устроились в итоге вокруг стола, уютно пыхтел самовар, свешивались с потолка зеленые листья цветов и пахло почему-то клубникой и медом.

— Слушаю вас, — сказал Ишхан Николаевич, разливая по чашкам одурительно пахнущий чай. — С чем пожаловали?

Маша под столом толкнула Таню ногой: говори, мол. И Таня, покосившись на нее, сказала:

— Мы ищем следы Маргариты Рагонян. Она ведь была вашей тетей, верно?

Если он и удивился, то вида не подал. Подвинул к каждой из них чашки, положил рядом с блюдцами ложки, помешал налитое в плошку варенье.

— Да, Маргарита была моей тетей, — сказал он наконец. — А зачем вы ее ищете?

Машу захлестнуло странное чувство. Впервые они подошли так близко, впервые видели перед собой живого родственника той, чьи письма так надолго захватили их сознание и разум.

— Понимаете, — заторопилась она, — к нам в руки попали письма Маргариты и ее подруги, Лили Левиной. Но письма обрываются на декабре сорок первого, и мы очень хотим узнать, что стало с ними дальше.

Ишхан Николаевич кивнул, принимая объяснение, и сказал:

— Чай-то пейте, девчонки. Когда остынет, вкус у него совсем не тот.

Он насыпал сахару, помешал ложкой, сделал глоток.

— Нас на службе как учили: то, что смог съесть горячим, дает полную пользу, теплым — полпользы, а от холодного пользы никакой.

— На службе? — переспросила Таня. — А где вы служили?

— А служил я, девушки, в погранвойсках советской армии, — с удовольствием ответил Ишхан Николаевич. — В шестьдесят втором призвали на действительную, потом — училище, далее — везде. А потом, видите ли, на пенсию выперли, сказали — стар стал Ишхан, иди на даче помидоры выращивай.

Он засмеялся, и впервые Маше почудился в его голосе акцент. Даже не акцент, а просто что-то восточное, может быть, грузинское.

— Дед мой до полковника в свое время дослужился, — продолжил Ишхан Николаевич. — А я его перегнал, до генерала дорос. Так что вот, выдали на старость участок, дом, да еще грозятся сюда интернет провести, чтобы генерал, значит, не зачах в одиночестве.

Теперь засмеялись Маша и Таня. Им ужасно нравился этот подтянутый спортивный старик, с такой легкостью смеющийся над собственной жизнью. И без вопросов стало понятно, почему он не живет с сыном: видимо, не желает каждый день видеть опустившегося алкоголика.

— Что касается тетки Маргариты, — Ишхан Николаевич в несколько глотков осушил чашку и налил еще, — то вы немного опоздали, девушки. В восьмидесятые ко мне уже приходили интересоваться ее судьбой, и письма, какие у меня были, забрали.

— Кто приходил?

— Кто забрал?

Они заговорили одновременно, и смущенно посмотрели друг на друга.

— Две девчушки, на вас чем-то похожие. Одна сказала, что она вроде бы Маргаритина внучка, но уверенности у нее не было. А другая — егоза такая, все спрашивала, что я помню, чего не помню, так насела на меня, что хоть плачь.

Маша ничего не понимала. Маргаритина внучка? Значит, Маргарита все-таки успела выйти замуж и родить ребенка? Но из того, что они узнали в архиве, следовало, что она погибла в сорок третьем, и никаких детей у нее не было и быть не могло.

— Ишхан Николаевич, — взмолилась она. — Расскажите, что помните, пожалуйста. Нам это очень важно.

— Вот, еще одна, — засмеялся старик. — Пейте чай и плюшки ешьте, тогда расскажу.

Маша послушно схватилась за чашку, а Ишхан Николаевич принялся неторопливо рассказывать.

— Сразу скажу: тетку свою я никогда не видел. Родила меня мама в сорок втором году, в оккупации, и про это время я совсем ничего не знаю: сам не помню, естественно, а отец никогда не рассказывал. Знаю, что после победы отец нашел меня и забрал в Москву, привез в квартиру на окраине, там мы и поселились — он, я и баба Агаша.

— А кем был ваш отец? — тихо спросила Таня.

— В газете работал, корреспондентом был, значит.

— А мама?

— Маму расстреляли весной сорок второго, — с грустью сказал Ишхан Николаевич. — Мне тогда и двух месяцев не было. Отец говорил, что вначале мы с ней в гетто жили, а после того, как ее убили, меня тетка забрала, и растила, пока День Победы не настал.

Маша не выдержала: протянула под столом руку и ухватила Танину ладонь. Так слушать было пусть немного, но все же легче.

— Про тетку отец больше, чем про маму, рассказывал. Говорил, она после школы в институт поступила и на заводе работала, а потом по парткомовской путевке уехала в летное училище. Так что к началу войны она уже была при звании, летчицей, и служила в действительных частях красной армии.

— Это мы более-менее знаем, — сказала Таня. — Нас больше интересует, что было потом.

— Потом были письма. В те времена, девушки, людей по всей России раскидывало, и порой найти друг друга было весьма сложной задачей. Отец говорил, что в начале войны два месяца ничего не знал о судьбе сестры, пока она самолично в Москву не приехала — вроде авиаполк их передислоцировали в Тушино, а ей увольнительную дали.

Ишхан Николаевич долил чаю в их чашки, и они принялись сосредоточенно пить, лишь бы он не прерывал рассказ.

— Потом Маргарита воевала под Ельней, участвовала в битве за Москву, отец говорил, что ее тогда первой медалью наградили. Зимой сорок второго, как раз когда я родился, она служила на Ленинградском фронте, прикрывала с воздуха машины, перевозящие хлеб по Дороге Жизни.

Маша слушала, приоткрыв рот. В этом скупом рассказе для нее было так много нового, так много картинок возникало в голове от уверенного и спокойного голоса Ишхана Николаевич.

— Там ее первый раз ранили, в госпиталь она попала подмосковный, и отец говорил, что нашел ее там, а узнать сразу не смог.

— Почему? — завороженно выдохнула Таня.

— Ранение было тяжелым, крови потеряла много, а медицина в те годы похуже была, чем сейчас, так что на восстановление много времени ушло. Когда выписали, отец забрал ее в Москву, ожидать медкомиссии, но она в итоге дожидаться ничего не стала: в один прекрасный день забрала свой сидор и уехала, записку только оставила: «Еду на фронт. М.»

— Когда это было? — уточнила Маша. Ей ужасно хотелось начать записывать, но она боялась об этом попросить.

— Когда… — Ишхан Николаевич задумался. — Весной сорок второго, если мне память не изменяет. Представляете, что за время было? Окончание ржевско-вяземской операции, немцев тогда хорошо от Москвы отбросили, и все разговоры только о наступлении велись. Видимо, поэтому Маргарита ждать не смогла: прибыла на фронт, а там уже ее направили в авиаполк.

— В какой? — спросила Таня. — Где она дальше служила?

Ишхан Николаевич смущенно потер затылок.

— Вроде где-то на юге, девушки. Знаю, что к концу лета сорок второго она уже была под Сталинградом, отец говорил, что орден ее оттуда. Оттуда орден, оттуда зимой и похоронка пришла.

Про похоронку Маша и Таня уже знали, но слышать об этом все равно было грустно.

— Вы знаете, как она погибла?

— Знаю, в похоронной написано было, — Ишхан Николаевич поднял глаза вверх, вспоминая. — Третьего января сорок третьего года, кажется, Маргарита выполняла боевой вылет, и ее подбили. Не знаю, почему она не катапультировалась — то ли обстановка не позволяла, то ли еще что. В похоронных тогда мало писали, отец после войны пытался что-то узнать дополнительное, хотя бы где похоронена, но так и не сумел.

Расспрашивать дальше было неловко, но Маша заставила себя переступить через это чувство. В конце концов, на лице Ишхана Николаевича никакой грусти видно не было: он просто рассказывал, будто о чужом человеке.

— А вы читали письма? — спросила Маша. — Может быть, там какие-то подробности?

Он пожал плечами.

— Письма я читал, но не все, и никаких подробностей в них не было. Во-первых, писала Маргарита преимущественно подруге, и военных деталей мало упоминала, а если и упоминала, то цензура все вымарывала. Отец говорил, любили они друг друга крепко — Маргарита и подруга ее, с детства всегда вдвоем, всегда вместе.

Маша смущенно опустила глаза. Любили?

— В сорок втором, когда Маргарита в госпитале лежала, отец возил ее одним днем в Москву, чтобы с подругой увидеться. Но получилось ли, и чем закончилось, не помню.

— Как не помните? — воскликнула Таня, вскочив на ноги. — Ишхан Николаевич, но это ведь самое главное!

Пришлось дернуть ее за футболку, чтобы села обратно. Она подчинилась, но вздохнула до того горестно, что Ишхан Николаевич даже заулыбался ей успокаивающе.

— Я вам дам телефон девочки, которая в восьмидесятые письма у меня забрала. Она оставила, на случай, если еще что найду. Не знаю, сохранился ли у нее тот же номер, но попытайтесь, девчата. Может, найдете, тогда она вам и письма покажет.

Маша и Таня переглянулись. Перед ними яркими лучами заблестела новая надежда.

***

В начале октября немцы захватили Спас-Деменск и Юхнов, а еще через несколько дней кольцо окружения сомкнулось вокруг Вязьмы.

Авиаполк, в котором служила Рита, спешно перебросили ближе к Москве. Теперь, поднимаясь в воздух, она могла видеть вдалеке аэростаты заграждения, а с другой стороны фронта — бесчисленную линию наступающих на столицу немецких танков.

Это были страшные недели для всех летчиков и технического персонала полка. Сама мысль о том, что линия фронта подошла так близко к Москве, не укладывалась в голове. На собраниях политрук эскадрильи постоянно упоминал об этом, но слова его встречали лишь глухое молчание.

«Не отдадим Москву». Эта простая фраза в те дни билась в сердце каждого летчика, каждого механика, каждого политработника. Каждый раз, забираясь в самолет, Рита смотрела в небо и мысленно клялась: «Если умереть, то за Родину. Если сражаться, то за Москву».

Их полк действовал на можайском направлении, помогая удерживать линию обороны, но самолетов было слишком мало, а гудящих черной тучей «мессеров» с каждым днем становилось все больше и больше.

Они несли потери. Двенадцатого декабря погиб командир эскадрильи, капитан Семенов — его самолет был подбит, но он не вернулся на аэродром, а направил самолет в лоб преследующему его фашисту, и погиб в воздухе, в гари и огне взорвавшихся машин.

Это был первый таран, совершенный летчиком их полка, и на собрании тем же вечером каждый летчик эскадрильи поклялся кровью отомстить за смерть командира.

На следующий день Риту вызвал к себе Василюк. Он и до этого не раз говорил ей, что пора вступать в партию, но на сей раз был особенно настойчив.

— Командир полка хочет назначить тебя командиром эскадрильи, — сказал он, едва Рита вошла в блиндаж. — Но для этого ты должна подать заявление на вступление в партию.

Она только головой мотнула, а Василюк рассердился:

— Объясни хотя бы, почему не хочешь? Обязана дать объяснения комиссару полка, Рагонян!

Но что она могла сказать? Как объяснить, что на партсобрании ей пришлось бы лгать? Как объяснить те чувства, которые она с огромным трудом сумела принять в себе, но не готова была отказаться от них ради вступления в партию?

Это противоречие раздирало ее изнутри. Она знала, что не сможет выйти на собрание, не сможет, глядя в глаза товарищам, сказать, что у нее нет секретов и тайн, и что она — верная дочь своей Родины. Потому что это больше было не так.

Отказаться не от партии, а от Лили? Выбрать партбилет взамен на те чувства, которых за время войны стало лишь больше? На это она тоже не готова была пойти.

— Товарищ старший политрук, — сказала она вслух ожидающему ответа Василюку. — Я не стану подавать заявление, пока не буду уверена в том, что достойна стать членом партии. Вы должны меня понять: я не могу идти против совести.

В результате командиром назначили недавно прибывшего с пополнением лейтенанта Кузнецова, а Рита осталась его заместителем. С Кузнецовым сработались легко и быстро: он оказался отличным парнем, готовым и шуткой поддержать, и надавить при необходимости.

Таким образом, перспектива вступления в партию снова отдалилась, и стало чуть легче. Вот только писем до сих пор не было, и это беспокоило Риту с каждым днем все сильнее.

Каждый раз при виде почтальона она бежала к нему в отчаянной надежде, и каждый раз натыкалась лишь на покачивание головы и короткое:

— Прости, Рагонян.

Тревога за Лилю и тревога за Москву сливалась в ее душе в одну, но огромную, бесконечную. Как будто отстоять Москву значило бы спасти Лилю, а спасти Лилю значило бы отстоять Москву. Но если на первое Рита могла влиять, то на второе — нет.

Раз в неделю она отправляла письма на свой московский адрес, раз в две недели — на адрес Лилиной тетки. Но ответов не было. Только в конце октября, когда дела на фронте пошли совсем плохо, и можайскую линию обороны прорвали фашисты, почтальон наконец передал Рите засаленный треугольник.

Письмо было от Коли.

Здравствуй, сестренка.

Надеюсь, что ты жива, и по-прежнему доблестно сражаешься в небе с фашистской сволочью. Бей их насмерть, Ритка, бей их всех до единого, не разбирая, хороший или плохой, бей их за все, что они натворили, за всех, кого уничтожили, за все разбитые жизни и судьбы.

Сообщаю тебе, что завтра я отправляюсь на фронт. Редактор не хотел меня отпускать, но я подключил отца, и у него не осталось выбора. Я ухожу вместе с дивизией народного ополчения, собранной для обороны Москвы.

Прости меня, сестренка, за то, что я делаю, но пойми своего непутевого брата. Я не могу сидеть в редакции и писать статьи, когда на пороге моего города стоит враг. Я не могу есть отцовский паек, зная, что моя жена и ребенок — в оккупированном городе, и только бог знает, что им приходится там переживать и через что проходить.

Я не знаю, почему так все вышло, почему мы оказались не готовы к этой войне, но я знаю, что пока жив хотя бы один русский человек, немцы не смогут взять Москву.

Видела бы ты, что творилось здесь неделю назад. Погром, разруха, паника — как крысы с корабля, люди пытались сбежать из города. А теперь все изменилось — порядок восстановили, всюду ставят оборонительные сооружения, противотанковые ежи.

Не удивляйся, что я пишу так откровенно: письмо уйдет с оказией, без цензуры, поэтому я могу называть вещи своими именами.

Знай одно, Ритка: Москва цела и невредима, только вчера я видел башни Кремля — их, конечно, замаскировали, но на них не упала ни единая бомба.

Оставляю тебе свой номер полевой почты. Пиши, когда сможешь, буду рад и горд получить весточку от сестры, защищающей наше бывшее когда-то мирным небо.

Твой брат Николай.

Это письмо прочитал каждый из эскадрильи — Рита, предварительно посоветовавшись с Василюком, пустила его по рукам, чтобы каждый знал, что Москва цела, что люди сражаются, что порядок остался порядком, и им до сих пор есть, что защищать.

Ведь одно дело — лекция политрука, и совсем другое — живое письмо от того, кто видел все своими глазами.

— Как думаешь, отстоим Москву? — спросила Кира, прочитав письмо и вернув его обратно Рите.

— Даже сомневаться не смей, — ответила та. — Ни на секунду.

Но с каждым следующим днем обстановка становилась все хуже и хуже. В ноябре полк снова передислоцировался, на сей раз на Коломенский аэродром, совсем близко к Москве. Привезли два новых «ишака» взамен уничтоженных противником, и новенький МиГ-3, который до сих пор видели только однажды.

Вместе с самолетом прибыл и инструктор, к нему немедленно выстроилась очередь желающих выучиться летать на новом самолете.

— Ритка, пойдем! — звала ее возбужденная Валя. — Хоть посмотришь, он такой красавец!

— Кто, инструктор? — усмехалась Рита.

— Да самолет же, дура! Пойдем!

Но Риту красота самолета не интересовала. О технических данных МиГ-3 она знала достаточно для того, чтобы не стремиться на нем летать. Пусть «ишак» и уступал «мигу» в скорости, зато у него была открытая кабина, а значит, лучше обзор, а также лучше маневренность — на малых и средних высотах МиГ-3 превращался в с трудом управляемый утюг.

Миновав столпившихся у нового самолета летчиков, Рита подошла к раскоряченному на низких шасси «ишаку». Номер восемь, заплатки на фюзеляже, и красная звезда, слегка косоватая, но все равно внушающая трепет.

— Что такое, Рагонян? — послышался рядом голос. — Тосковать изволим?

Она мотнула головой: комэска Кузнецов. Стоит, улыбается, руки в карманах комбинезона, а между губами папироса зажата.

— Сводки видел? — спросила Рита по-свойски. — Радоваться нечему.

— И то правда, — согласился Кузнецов, подходя ближе. — Мне политрук сказал, что ты должна была вместо меня на эскадрилью пойти, но отказалась. Почему?

Рита вздохнула и положила ладонь на холодный фюзеляж самолета. Объяснять не хотелось, тем более Кузнецову — что он мог о ней знать?

— Я еще комсомолка, и в партию вступать пока не готова.

Он так удивился, что даже папиросу выплюнул.

— Ого, Рагонян, — в голосе звучало то ли восхищение, то ли насмешка. — А если пойдешь на вынужденную, а там — немцы? Будешь Лазаря петь про то, что беспартийная?

— Застрелюсь, — сквозь зубы ответила Рита и отвернулась.

На следующее утро получили боевую задачу: прикрывать переправу, к которой немцы непрерывно посылали тяжелые бомбардировщики. Вылетели вчетвером: Кузнецов, Рита, Кира и старый знакомец — лейтенант со смешной фамилией Павлючок.

Работать парами взамен устаревших троек было гораздо легче. Рита шла ведомой у Кузнецова, держась за хвост его самолета, рядом в таком же порядке шли Кира и Павлючок.

Тупые носы истребителей рубили винтами холодный воздух, уши закладывало от набранной высоты, но в душе вдруг возникла неизвестно откуда взявшаяся уверенность: «Не отдадим Москву».

Вдруг самолет Кузнецова взмыл в небо, делая крутую горку. Рита последовала за ним, изо всех сил натянув ручку управления и давя на педали. Из облаков показались юнкерсы.

Их Рита видела впервые, но из занятий по теории знала, как сильно они отличаются от ставших уже привычными «мессеров». Следом за Кузнецовым она зашла в хвост одному из «юнкерсов», и открыла огонь.

Она видела, как самолет завалился на крыло, как из кабины повалил дым, и закричала во весь голос: «Так тебе, фашистская сволочь!»

Слева и справа к ней подбирались еще два, но страшно не было. Куда им с максимальной скоростью двести восемьдесят! Давайте, подходите, сволочи!

Крен вправо, педаль газа — в пол, ручку на себя, вираж, еще один, — и вот в перекрестье прицела снова горбатая кабина с чернеющим стволом пулемета. Палец жмет на гашетку, и небо взрывается всполохами разрывов.

Рита даже не заметила, как истекло время. Опомнилась, лишь когда Кузнецов подал сигнал: «На аэродром». Навстречу им уже шла сменная четверка истребителей, среди которых был и новенький МиГ, красавец, пришедшийся по душе большинству летчиков.

Приземлялась Рита уже на остатках горючего. Заглушила мотор, отстегнула ремни парашюта, кое-как выбралась из кабины. Механик Тимур подал руку, помог спрыгнуть, спросил:

— Матчасть в порядке, товарищ лейтенант?

— В порядке, — кивнула Рита. — Только шасси проверь, натужно выпускались сегодня.

По летному полю к ней уже спешил Кузнецов. Он на ходу стащил с головы шлемофон и очки, подскочил к Рите и с силой хлопнул ее по плечу.

— Молодец, Рагонян! Молодец, чертовка, так держать!

Рита засмеялась, а он вдруг стал серьезным и добавил уже строго:

— Имей в виду: если бы ты все-таки решила в партию вступать, я бы тебе рекомендацию не глядя дал.

За ужином в столовой полка было весело и шумно. Политрук зачитал вечернюю сводку:

«В течение 29 октября наши войска вели бои с противником на Волоколамском, Можайском и Малоярославецком направлениях. Наши части отбили ряд ожесточённых атак противника. За 29 октября под Москвой сбито 39 вражеских самолётов».

И пусть все понимали, что это не победа, что немцы все еще слишком близко к Москве, но почему-то именно в этот день уверенность, поселившаяся в Ритиной душе, передалась и остальным.

«Не отдадим Москву».

0

14


========== Глава 14 ==========


Номер телефона, который им дал Ишхан Николаевич, оказался в списке несуществующих. Видимо, в девяностые, когда в Москве повсеместно меняли телефонные сети, этот номер заменили на другой.

На Таню было страшно смотреть, так она расстроилась. Маша утешала как могла: уговаривала, что это не последняя зацепка, что в понедельник выйдет передача «Жди меня», и, возможно, кто-то из потомков Лили Левиной откликнется. Ничего не помогало: Таня как будто опустила руки и решила сдаться.

Чтобы хоть как-то поддержать, Маша даже проводила ее до дома и согласилась подняться на чай с плюшками. Танина мама встретила их радушно и ласково.

— Машенька, — обрадовалась она. — Что-то ты давно к нам не заходила, я думала — может, поссорились?

— Нет, тетя Тома, все хорошо. Просто дел много было.

Таня с мамой даже не поздоровалась: кивнула, сбросила сандалии и ушла в свою комнату, захлопнув с силой дверь. Маша виновато посмотрела на тетю Тому:

— Простите ее, она просто…

Но что именно она «просто», договорить не смогла. К счастью, тетя Тома расспрашивать не стала: ушла на кухню ставить чайник, а Маша поскреблась в Танину дверь и вошла внутрь.

Таня лежала на диване ничком: рыжие кудри рассыпались по спине в беспорядке, плечи подрагивали то ли от волнения, то ли от сдерживаемых рыданий, и весь вид выражал обреченность и потерю смысла.

Маша тихонько присела рядом и погладила между лопаток.

— Тань, — прошептала она. — Ну что ты так расстроилась? Это всего лишь номер телефона.

— Нет, не всего лишь! — всхлипнула Таня и вдруг, каким-то странным движением перевернувшись на спину, села и мокрыми глазами посмотрела на Машу. — Как ты не понимаешь? Это связь! Связь между прошлым и настоящим. Если бы телефон оказался работающим, мы могли бы найти… Найти и поймать эту связь. А теперь ничего этого не будет.

Сердце защемило от нежности при виде этого покрасневшего от слез лица, этих огромных, наполненных влагой, глаз, и приоткрытых губ. Вспомнилось вдруг «мой бронетранспортер», и «навсегда вместе», и «только не бросай меня, ладно?»

— Танька…

Маша сама не поняла, как так вышло, но руки сами потянулись и сомкнулись вокруг Таниных плеч. Обняли, притягивая к себе, успокаивающе, ласково.

И внутри стало тепло. Как будто прикоснулась к чему-то знакомому, очень родному, к чему-то важному и любимому.

— Мы найдем их, — зашептала Машка прямо в лезущие в лицо кудри. — Обещаю, мы их обязательно найдем. Телефон — не единственная связь, будут и другие, я уверена. Мы найдем их, и…

Но что «и…», она не знала. Узнать всю правду? Но разве дело до сих пор было в этом? Нет, конечно нет, и уже давно. Найти остальные письма? Да, это тоже, безусловно, но не только, не только же.

Погрузившись во встрепанные мысли, Маша упустила момент, когда Танины ладони легли на ее спину, и — как раньше! — сжали, натягивая ткань блузки.

Через секунду они уже целовались. Целовались яростно, с силой, будто понимая, что не должны этого делать, и торопясь успеть, пока еще можно, пока еще возможно списать все на стресс, на разочарование, на порыв.

В лицо лезли волосы, носы глупо натыкались друг на друга, но Маше было все равно. Она откликалась губами на Танины поцелуи и думала о том, что у Риты и Лили не было даже этого. И, черт возьми, как можно добровольно отказываться от того, за что другие не пожалели бы и полжизни?

Они не услышали звука открывающейся двери. В комнату вошла Танина мама.

***

— Я думаю, твой Фрейд не прав.

Само собой, Андрей вытаращил на нее глаза и открыл рот. Ну, конечно, раз в книжке написано — значит, как топором высечено, но дело было в том, что Вика больше так не считала.

Они вдвоем стояли в очереди: на Маросейке в продуктовом выбросили мороженую курицу — по две тушки в одни руки, и Андрей час назад позвонил с телефона-автомата и предложил постоять вместе.

Очередь двигалась медленно, Вику то и дело пихали в спину, но она больше не могла сдерживаться и сказала то, что давно хотела сказать.

— Что ты имеешь в виду? — протолкнувшись еще немного, спросил Андрей. — В чем это Фрейд не прав?

— В том, что он все сводит к… — Вика замялась.

— К сексуальности?

— Да. Влечение, мол, и все такое. А я думаю, что помимо этого есть еще множество других чувств и факторов, влияющих на…

— На что? — Андрей, кажется, насмехался над ней. — На выбор полового партнера?

Вика почувствовала, как по щекам и шее разливается краска.

— Да нет же! — возмутилась она, локтем отпихивая настырную бабульку, лезущую вперед. — На выбор вообще. Можно же просто любить человека, и все.

Бабулька, которую Вика отодвинула, вдруг наступила ей на ногу, а когда Вика глянула на нее, заголосила:

— Нет, ну вы только посмотрите! О чем нынче молодежь разговаривает, а? Да за такие слова вам языки надо с мылом вымыть и тальком присыпать!

Андрей нахмурился, Вика схватила его за руку и крепко сжала. А в бабкин монолог вдруг включился стоящий рядом мужчина.

— И правда, мать, слышать срамно. Сексуальность, смотри ж ты, да половые партнеры! Где вы слов-то таких набрались?

Очередь прислушивалась, и было ясно, что назревает скандал. Вике было отчаянно стыдно, а вот Андрею, похоже, совсем нет. Он вырвал руку из Викиных пальцев и взмахнул ею, жестикулируя:

— Простите, а вы полагаете, что сексуальное образование — это лишнее в наше время? На дворе восьмидесятые, если вы забыли, и люди нашего поколения имеют право…

— Да что вы там имеете? — заголосила бабка. — Какие такие права? Ты вон женись на девке своей, а потом рассуждай! Повадились книжки срамные читать да ужас в кино смотреть, а потом в подоле приносят, и делай что хочешь.

— При чем тут это? — попытался перекричать ее Андрей. — Разве нормально, что человек в двадцать лет понятия не имеет, как обращаться с женщиной?

Вика изо всех сил пихала его в бок, но он не обращал внимания. Завелся, глаза горят, руками машет. Очередь заколыхалась, отовсюду послышались реплики:

— Ты как с пожилой женщиной разговариваешь, сопляк? Она за тебя на войне кровь проливала, а ты?

— Вот оно, воспитание-то нынешнее! Хамье вырастили.

— А девка тоже хороша, держала бы в узде мужика своего.

Все это было отвратительно и ужасно, и Вике отчаянно хотелось провалиться сквозь землю, но Андрей не унимался:

— Старость — не повод для того, чтобы унижать тех, кто младше тебя, — резко заявил он. — И я имею право на собственное мнение, я не должен думать, как все!

Теперь на него накинулся мужик.

— Слышь, давай-ка выйдем, и я тебе все объясню про мнение твое, а, пацан? Давай-давай, пошли. Ишь ты, мнение у него!

Под одобрительный гул очереди Андрея выволокли на улицу, следом проталкивалась заплаканная Вика.

— Не бейте его! — кричала она, пытаясь нагнать мужика. — Не смейте! Я милицию вызову!

— Ишь, сопля, еще пугать меня вздумала.

От удара Андрей отлетел к стене магазина и сполз по ней, прижимая к себе ушибленную руку. Вика закричала еще громче и со спины напрыгнула на мужика, хватая его за плечи и пиная ногами.

— Оставьте его! Слышите? Оставьте его в покое!

Где-то рядом послышался свист. Мужик одним легким движением сбросил с себя Вику и сплюнул.

— Связываться еще с вами, — заявил он, скривившись. — Еще раз увижу — проучу, имейте в виду.

И скрылся в толпе очереди.

Вика кое-как поднялась на ноги и помогла подняться Андрею. Его рука висела как плеть, лицо было измазано, а волосы растрепаны.

— Идем домой, — сказала она, приглаживая его челку. — Или в травмпункт?

— Домой, — решил Андрей. — Мама сама вывих вправит, ей не впервой.

Медленно и тихо они побрели по Маросейке — зареванная Вика и грязный, побитый Андрей. Ощущения торжества не было. Но и ощущения проигрыша не было почему-то тоже.

***

— Товарищ военврач, вас Кузьмич зовет. Говорит, срочно.

Лиля кивнула, вытерла руки полотенцем и приказала Марусе:

— Обработай рану и иди к Светлане в операционный. Будешь нужна — позову.

Вместе с Алешей они вышли из палатки и побрели по лесной тропинке к полковому медпункту. Лиля молчала: сил не было, последние две недели спать удавалось совсем мало, да еще и холод, аномально сильный для октября, отбирал остатки сил.

— Говорят, теплое обмундирование подвезли, — сказал Алеша, будто прочитав Лилины мысли. — Да только мало, в основном разведчикам раздали.

— Правильно сделали. Им нужнее.

Кузьмич встретил Лилю неласково: с тех пор, как началось отступление, он вообще перестал улыбаться.

— Доложите обстановку, — приказал, едва она вошла в палатку.

— Сто тридцать пять раненых, почти половина — тяжелые, — едва удерживаясь на ногах, сказала Лиля. — Товарищ военврач, разрешите спросить? Будут машины или нет? Мы каждый день теряем людей из-за несвоевременной эвакуации.

Кузьмич отвернулся.

— Не будет машин, Левина, — глухо сказал он. — Час назад доложили приказ: занять оборону по устью реки Вязьма.

Все в груди налилось болью.

— А раненые?

— Все, кто может передвигаться самостоятельно, идут с нами. Остальных придется оставить.

От того, чтобы броситься на него с кулаками, Лилю удержало лишь одно: она заметила вдруг поникшие плечи Кузьмича, его напряженную, чисто выбритую шею, и поняла, почему он отвернулся.

— Левина, — услышала она, выходя из палатки. — Держи при себе санитарную сумку.

Все было ясно: полковой медпункт не передислоцировался, он, по сути, распускался. И судя по шуму, доносящемуся с направления Вязьмы, в ближайшие дни всему личному составу останется только одно: перевязывать как можно больше раненых, и отходить вместе с остальными, чтобы не попасть в окружение.

Наверное, у Лили все было написано на лице, потому что ждущий у входа в палатку Алеша не задал ни единого вопроса. Молча пошел рядом по тропе, привычно напряженный и готовый в случае чего прикрыть Лилю собой от случайной мины.

К ночи вышли к реке. Лиля велела раненым окапываться вместе с остальными, и сама схватилась за саперную лопатку, но Алеша отобрал и велел отдыхать. Но отдыхать Лиля не могла: сели вместе с Марусей на промерзшую землю и принялись перекручивать выстиранные вчера и не успевшие высохнуть бинты.

— Что будет, Лиль? — тихо спросила Маруся, когда над головой появились первые звезды. — Что будет, а?

— Будем драться. Не можем же мы вечно отступать. И на нашу улицу придет праздник, Марусь.

Непослушные пальцы автоматически работали, скручивая влажную ткань, а мысли были где-то далеко-далеко, в Москве весны сорок первого, с той, при мысли о ком хоть какое-то тепло наполняло Лилино сердце.

***

— Рит… Ритка, ты спишь? Ну, я же вижу, что не спишь. Поговори со мной, а?

Она и впрямь не спала. Лежала на койке, накрывшись с головой одеялом, и мысленно сочиняла очередное письмо Лиле.

   

Здравствуй, родная.

Страшно осознавать, что я пишу это письмо, находясь всего в нескольких десятках километров от Москвы. А впереди — враг, огромные, нескончаемые тучи врагов, подходящих все ближе к столице нашей Родины.

Каждый день, поднимаясь в небо, я думаю о том, что где-то там, внизу, воюет в дивизии народного ополчения мой непутевый Колька. Думаю о том, где сейчас отец — в последнем письме он сообщил, что уходит на фронт комиссаром полка, и с тех пор известий от него не было. И, конечно, каждый день, каждую минуту я думаю о тебе.

Жива ли ты? Верю, что да, верю, что иначе я знала бы, почувствовала бы. Практически каждую ночь я вижу тебя во сне, Лилька. И в каждом из этих снов я вновь и вновь спасаю тебя, увожу от беды, — как будто во снах прорывается наружу то, что я не могу сделать в действительности.

Где же ты, родная моя? Сколько писем я отправила за последний месяц, но ни на одно из них не получила ответа. Грею себя надеждой, что твои треугольники в пути, затерялись на фронтовых дорогах. Только эта надежда дает мне силы продолжать сражаться.

Потому что если ты погибнешь…

Пустое, оставим. Поздравь меня с радостью: мне присвоили очередное звание, и теперь я капитан ВВС РРКА. Меня по-прежнему уговаривают вступить в партию и стать командиром эскадрильи, а я по-прежнему не могу этого сделать.

Знай одно: что бы ни случилось, я всегда с тобой, всегда — зримо и незримо, в пекле войны и холоде ночи. Я с тобой, родная. Жду тебя. Всегда жду.

Твоя М.

— Ну, Ритка же!

Рита отбросила одеяло и посмотрела на Валю. Та сидела на койке, будто воробушек — нахохлившаяся и сердитая.

— Прости, Валюш, задумалась, — Рита поднялась, пересела поближе и обняла Валю за плечи. — Что случилось?

Валя покосилась на спящую Киру и зашептала в ухо:

— Рит, я просто думаю… Но я не знаю, потому что такая война… Но я же живая и не могу не думать!

Рита спрятала улыбку. Неужто Валюшка наконец решилась признать то, что уже давно стало очевидно всему списочному составу полка?

— Кузнецов, да? — спросила она. — Валь, ну что ты плачешь-то, дура! Война любви не отменяет, слышишь?

А Валя рыдала, уткнувшись в Ритино плечо и заливая слезами нательную рубаху.

— Мне кажется, я предатель, — горячо шептала она. — Предатель Родины, понимаешь? Я же должна быть сильной и смелой, а я…

— Ох, Валька…

Рита поняла, что убеждать здесь бесполезно. Она дала Вале выплакаться, обнимая ее за плечи и поглаживая свободной рукой макушку. Сидела, слушая спящее дыхание Киры и всхлипывания Вали, и думала о Лиле.

Нет, не права Валя, говоря, что во время войны не может быть места любви. Конечно, может, иначе зачем вообще все это? Неужели война способна отменить чувства, способна отменить то светлое, что было у них до и что будет после? Нет, ни за что.

И сами собой нашлись вдруг слова.

— Валюшка, — Рита крепко сжала руку и заставила Валю посмотреть на себя. — Любовь — единственное, что не поддается человеческому руководству, понимаешь? Все остальное можно подчинить, а любовь нет. Она сама приходит, ни у кого не спрашивая, и раз она пришла во время войны — это же счастье, дуреха! И не смей больше рыдать.

Утром после подъема Кира подозрительно смотрела на них — не выспавшихся, но Рита лишь головой показала: не моя, мол, тайна. Быстро провели зарядку, быстро выпили чаю в столовой, и — к самолетам.

— Слышала новость, Рагонян? — спросил техник, помогая Рите забраться в кабину. — Говорят, наших под Вязьмой в кольцо взяли, народу погибло — тьма-тьмущая.

— Чушь и байки, Иваныч. Меньше слушай паникеров.

На крыло заскочил Кузнецов.

— Правильно, Рагонян, — весело сказал он. — К черту панику, есть дела поважнее. Слушай боевую задачу: идете звеном на Тулу, прикрываете штурмовики. Они будут наносить удар по танковой колонне, а ваша задача — чтобы все они целы остались. Задача ясна?

— Так точно, товарищ капитан.

— Тогда действуй. Видишь, как оно, Рагонян? Теперь мы с тобой как в книжке — два капитана. Слыхала?

Но к ночи от двух капитанов остался только один. Вернувшись после очередного вылета и на ватных ногах ковыляя от самолета к палаткам, Рита обратила внимание на летчиков, собравшихся в круг. Протолкалась вперед и увидела: на плащ-палатке Кузнецов, как живой, только гимнастерка на груди мокрая от крови, да десяток дырок на ней.

— Что случилось? — сердце дрогнуло, ноги чуть не подкосились от мгновенно обрушившегося горя.

— Мессер случился, что еще, — мрачно ответил один из летчиков и изо всех сил хлопнул пилоткой по колену. — Эх, Кузнецов-Кузнецов! Отлетался сокол.

Рита вместе со всеми постояла немного, глядя на бледное лицо теперь уже бывшего комэска. Больше всего, пожалуй, ее удручала внезапность смерти: еще утром был человек, улыбался, завтракал, начищал зубы. А теперь — только тело и осталось, ни улыбки, ни души, ничего.

Она вдруг вспомнила о Вале: знает или нет? Оказалось, что уже знала — лежала в палатке ничком и рыдала, вцепившись зубами в подушку.

Рита молча подошла и села рядом. Сказать ей было нечего.

***

— Мама, что ты делаешь? Мама, прекрати!

Танька бегала вокруг матери и пыталась оторвать ее руки от Машкиных волос. Но та держала крепко: вцепилась пальцами и тянула, тянула, будто оторвать пыталась.

— Ах ты, стерва! Ах ты, курва бесстыжая! Я тебя как дочь принимала, а ты?

Машка от испуга даже не сопротивлялась толком, только лицо руками закрывала, и болталась, будто кукла.

— Да что ж такое делается, а? Это ж как это так вообще? Пришла в дом, и такое творить, а? Да я вас обеих! Не знаю, что сделаю!

— Мама, хватит!

Таньке удалось наконец оторвать маму от Машки. Сцена была отвратительная, но Таньку заботило сейчас не это. Она спрятала Машку за собственную спину и смело посмотрела на растрепанную, раскрасневшуюся маму.

— Чтоб ноги ее в нашем доме не было! — велела та, задыхаясь. — Чтоб даже духу!

— Мама, остановись, пожалуйста. Ты говоришь много лишнего.

— Я говорю много лишнего? — она снова сорвалась на крик. — Да ты что ж со мной делаешь, а? Хочешь в гроб меня раньше времени свести? Я-то думала, что нормальную дочь воспитала, а получается — урода вырастила?

Было ясно, что говорить с ней сейчас бесполезно. Но в Танькиной груди от всех этих воплей ворохнулась обида — в ней было намешано очень много: и та жуткая ночь, когда она призналась ребятам, и дурацкие оправдания после того, как мама залезла в телефон, и вечное «я еще не нашла своего человека» сокурсникам и знакомым.

— Я не урод, —  это не она сама прошипела сквозь зубы, а обида, похоже. — Я человек, ясно тебе, мам? И хватит орать! Ты ведешь себя как дура.

Мать моргнула удивленно и бросилась на Таньку, изо всех сил колотя ее руками по лицу и груди.

— Я дура? Я дура? Это ты матери такое говоришь?

Танька отступала, спиной отталкивая Машку назад, и в груди ее зрела холодная решимость. Она вдруг снова это ощутила: будто она — это не она вовсе, а Маргарита Рагонян из далеких сороковых, та самая Маргарита, которая грудью стояла, защищая дорогое ей чувство, та самая Маргарита, которая ни на одну секунду не отрекалась от своей любви.

— Мама, остановись, — наверное, в Танькином голосе было что-то такое, потому что мать вдруг замерла. — Я люблю ее, поняла? Я люблю ее уже давно, и если ты считаешь, что дочь-лесбиянка — это хуже, чем никакой, то я немедленно соберу свои вещи и уйду.

Машка за спиной прошептала что-то, но Танька не расслышала. Она вела первую битву в своей жизни. В этой битве не было разрывов мин и холода окопов, не было в ней и приказов командиров, и ночных перекуров под плащ-палаткой. Были только глаза: выцветшие от возраста, обрамленные сеточками морщин мамины глаза, которые смотрели на нее так, будто она и впрямь урод, ошибка, которую нужно и должно исправить.

— Таня, — выдохнула мама, съежившись и став как будто меньше. — Как же так, Таня?

Танькино сердце затопила жалость. Она почувствовала, как на глазах выступают слезы, а к горлу подкатывает комок. Мама выглядела такой растерянной и подавленной, будто она сама, Танька, только что ударила ее изо всех сил в самое беззащитное.

— Мам, но ведь это все еще я, — прошептала Танька. — Ничего же не изменилось, мам. Ну, какая разница, кого я люблю? Разве это делает меня другой?

На секунду ей показалось, что мама дрогнет и обнимет, но секунда прошла, и глаза из растерянных стали злыми.

— Убирайся, — жестко и яростно произнесла мама. — Бери свою лахудру и идите вон отсюда. У меня больше нет дочери.

Таньку будто в живот ударили. Она сумрачно кивнула и, обернувшись к Машке, сказала:

— Посиди на диване, я соберу вещи.

Машка послушно села на краешек. Кажется, она плакала.

***

Домой Вика вернулась поздно: пока Андрея проводила, пока тете Рите помогла его ушибы обработать, пока пообедала… Думала, дед ругаться будет, но он вопреки обыкновению ни слова не сказал: встретил в прихожей, взял за руку и увел в комнату.

— Дед, что случилось? — испугалась Вика, когда он запер дверь на задвижку.

— Ничего не случилось, — проворчал. — Меньше знаешь, лучше спишь.

Само собой, после этого Вика испугалась еще сильнее. Что-то с Ириной Никаноровной? С Анькой? С Вадиком?

— С Анькой-встанькой, — пробормотал дед и вдруг — Вика давно такого не слышала! — выругался матом. А затем добавил: — Нечего тебе туда лезть, муж и жена, сами разберутся.

Вика волком посмотрела на него, и, рывком отодвинув щеколду, выскочила в коридор. Из кухни доносился шум: кажется, там кто-то ругался.

— Да я тебе, лахудре, все космы-то повыдергаю! Муж тебе сказал, так вынь и положь! Куда пошла, я с тобой разговариваю!

Разгоряченная, запыханная, Вика вбежала на кухню и увидела страшную картину. Анька сидела в углу и плакала, зажимая пальцами разбитую губу, Вадик, одетый в трико и тельняшку, нависал над ней и потрясал кулаками.

— С ума сошел? — Вика бросилась к Аньке и попыталась ее поднять. — Я милицию вызову!

— Ой, только посмотрите на нее, а? Милицию она вызовет! А ну пошла отсюда, без тебя разберемся!

От удара по затылку Вика пошатнулась и упала прямо на Аньку. Но тут же вскочила на ноги и заметалась взглядом по кухне.

— Че смотришь? — наступал на нее Вадик. — Че смотришь, спрашиваю? Я сказал — пшла отсюда, вот и иди, пигалица. Без тебя разберемся. Я этой лахудре покажу, кто в доме хозяин.

Вика наконец нашарила взглядом молоток, которым Ирина Никаноровна отбивала мясо, и схватилась за его деревянную ручку.

— Беги к нам в комнату, — велела она ревущей Аньке. — Быстро беги, ну!

За спиной послышался топот — кажется, Анька послушалась. Вадик взвыл и бросился следом, но Вика изо всех сил огрела его молотком, попав по плечу. Он завыл еще громче и выбил молоток из ее рук.

— Вот ты как, значит? — угрожающе прищурился. — Ну, сейчас и тебе устрою, подстилка!

Приближаясь, он пошатнулся и задел боком кухонный стол. Тот опрокинулся — ножка, держащаяся на соплях, окончательно сломалась. Зажатая в углу Вика поняла, что это конец. Сейчас ее убьют.

В книжках она читала, что в самом конце перед глазами проносится вся жизнь. Но она почему-то вспомнила только про Андрея и про то, что они так и не успели обсудить ни Фрейда, ни сексуальность, ни право выражать свое мнение прилюдно.

— А ну, отошел от нее, сучий потрох!

Дед вбежал в кухню, будто ураган — Вика никогда не видела, чтобы он так быстро передвигался. Кулаком ударил Вадика в лицо и опрокинул на пол. За его плечом виднелась кричащая во всю глотку Анька.

— Вадик, не смей! Вадик, не надо!

Но Вадик и не думал шевелиться. Лежал на грязном полу и скулил, зажав ладонями лицо. Вика кое-как выползла из угла, она тяжело дышала, сердце отчаянно билось от пережитого.

— Дед… Дед!

Он бледнел на глазах: лицо словно присыпали мукой, морщины стали острыми и выпуклыми, а глаза закатывались вверх.

— Дедушка!

Вика не успела его поймать. Он рухнул на пол со страшным грохотом. Где-то вдалеке визжала Анька.

***

— Товарищ капитан госбезопасности, военврач третьего ранга Левина.

— Присаживайтесь, Левина. Чаю хотите?

Лиля молча смотрела на него — такого милого, в такой чистой и отутюженной гимнастерке, в начисто вычищенных сапогах. На столе — прибор для письма, походная лампа, папки с документами. И — это заставило ее вздрогнуть — сухарница с бубликами.

Он проследил за ее взглядом и, кажется, понял. Вздохнул, крикнул старшине: «Попов, чаю принесите», подвинул сухарницу поближе к Лиле.

— Моя фамилия Мерзляков, Александр Семенович. Я хочу, чтобы вы понимали, товарищ военврач: я здесь не для того, чтобы чернить вас и оговаривать, а для того, чтобы со слов очевидца выяснить, что именно произошло.

Лиля продолжала молчать. Ей казалось, что все это нереально — и чистая палатка, пахнущая сосновыми бревнами, и стул, и стаканы чая, заботливо поставленные старшиной на край стола. Даже чисто выбритый подбородок Мерзлякова, и тот был каким-то сказочным, не настоящим.

— Поймите, товарищ военврач, я должен действовать по уставу. Вы же военнослужащая, должны понимать.

Она вздрогнула и кивнула. Да, наверное, должна. Вот только кому и что она должна после того, что пришлось пережить?

— Расскажите, что случилось одиннадцатого октября?

Оглушающие разрывы минометного огня, немецкие самолеты, штормовыми тучами пролетающие над головой и сбрасывающие на узкие позиции несущие смерть бомбы. Легкий снег, присыпающий трупы — много, очень много трупов, и людей, и лошадей, — всех вперемешку.

— Наш полк по приказу командования занял оборону в пойме реке Вязьмы. Весь личный состав полкового медпункта участвовал в сражении. Мы выносили раненых и делали перевязки. Больше мы ничего не могли.

Земля впитывала кровь, словно губка. Ползти было тяжело: на коленях бриджей — рваные дыры, локти гимнастерки тоже протерлись, но Кузьмич как в бреду все повторял: «Не поднимай головы, Левина. Только головы не поднимай».

Артиллерия лупила из всех стволов, но с каждым часом этих стволов становилось все меньше и меньше.

— Около пятнадцати часов впереди появились танки.

Люди выскакивали из окопов и бежали, в ужасе от надвигающейся громады. Командиры взводов и рот ловили их и сбрасывали обратно, но бегущих было слишком много, отчаянно много. Кузьмич, перевязывающий раненых в окопах, матерился, шевеля обросшим седым подбородком: «Ах ты ж, сучьи дети. Ах ты ж, мальчишечки».

— Что было дальше, товарищ Левина? — тихо спросил Мерзляков. Он растерянно помешивал ложкой давно остывший чай.

А дальше на бруствер окопа вылез комиссар полка — товарищ Ершиков, которого Лиля впервые встретила после Соловьевой переправы, и с которым прошла не один километр смоленских лесных дорог. Он вылез на бруствер и встал в полный рост с зажигательной бутылкой в руках. И заорал во весь голос: «Можно бить танки, хлопцы! Смотри, как я!»

— Товарищ Ершиков личным примером показал бойцам, как метать бутылки с зажигательной смесью по танкам. Он лично уничтожил один из танков, но был тяжело ранен и вскоре погиб.

Лиля с Марусей тащили его за шиворот гимнастерки — колючей от пота и крови, грязной, а он все пытался помогать им, отталкиваясь ногами, харкал кровью, но бормотал: «Можно бить танки, хлопцы. Можно».

Он умер на руках у Кузьмича, тот успел лишь индивидуальный пакет достать, а Ершиков всхлипнул жалобно, будто щенок, и умер.

— Командир полка передал по окопам приказ стоять до последнего. Ночью все стихло, и мы смогли помочь раненым. Еды и патронов почти не было, все сомневались, сможем ли удержать позиции назавтра.

Живот сводило от голода, и Лиля то и дело принималась сосать подобранный с грязной, воняющей порохом земли, снег. Но его было слишком мало, и на губах оставалась грязь и привкус крови. Один из бойцов с пробитой насквозь ногой терпеливо выдержал перевязку, а после вытащил из-за пояса кусок сухаря и протянул ей: «Поешь, сестричка». Но она уже ушла по окопу дальше.

— На следующий день пришел приказ отступать. На тот момент уже было ясно, что мы находимся в окружении, и единственной возможностью для прорыва было соединиться с другими частями.

Они уходили в сторону леса, карабкались по пойме реки под непрерывным артиллерийским и минометным огнем, под бомбежкой немецких самолетов. Шли, не оглядываясь — в окопах оставались тяжелораненные и те, кто не мог идти сам.

Кузьмич больше не матерился, он шагал рядом с Лилей, опираясь на вырубленную бойцом палку, и молчал, но в этом молчании было гораздо больше слов, чем в любом, даже самом затейливом, русском мате.

— С какими именно частями вы соединились?

— 1282 полк, 970 артиллерийский полк, 596 гаубичный полк. Позже подошел 1286 полк, в его состав мы и влились. На тот момент нас было около двухсот человек.

В четыре часа дня артиллерия открыла огонь. От залпов «Катюш» заложило уши и шумело в голове, но полки пошли в прорыв. Кузьмича тяжело ранило уже вечером, когда занимали какую-то полусожженную немцами деревню. Среди суматохи и продолжающейся стрельбы Алеша на себе притащил его в один из сохранившихся домов и положил на стол.

«Не трать время, — тихо, но властно велел Кузьмич. — Мне уже не поможешь. Иди помогай тем, кого можно спасти».

Но Лиля не ушла. И Алеша держал Кузьмича за плечи, а еще двое бойцов — за левую ногу, пока правую, насквозь посеченную осколками, Лиля отпиливала пилой-одноручкой, найденной в сенях дома.

Крики Кузьмича заглушали вой артиллерии и разрывы мин снаружи. Лиля обливалась потом, ноги едва держали ее, но когда операция была закончена и она, стянув кожу ноги, зашила культю, в дом принесли командира полка с кровавым месивом вместо челюсти, и все началось сначала.

— Что было на следующий день?

Рано утром прибежал связной и сообщил, что окружение прорвано и всем приказано в спешном порядке двигаться к деревне Спас. Но когда остатки полка подошли к деревне, фланги были прорваны, и котел сомкнулся вновь.

— Одиннадцатого октября сводному 1284 полку был отдан приказ вернуться и занять оборону по реке Вязьме для прикрытия прорыва девятнадцатой армии. Немцы рвались на восточный берег, но до поздней ночи их сдерживали остатки бойцов. Прорыв не удался. Этой ночью двадцатая армия как подразделение перестала существовать.

Развороченная взрывами земля, усеянная трупами — куда ни посмотри, везде тела — наши, немецкие, вперемешку. Груды исковерканного металла — остатки артиллерии, техники, минометов. Раненые лошади, стонущие от боли, — и только их стоны слышны на фоне зловещей тишины, мертвой тишины.

Приказов не было. Оставшиеся в живых сколачивались в группы, чтобы самостоятельно выходить из окружения. Одну из таких групп возглавил старший лейтенант Иванов.

— Вы были знакомы с лейтенантом Ивановым до выхода из окружения?

— Да. Мы встретились рядом с Соловьевой переправой, и дальше служили в составе одного полка.

Их было одиннадцать — они с Марусей, Алеша, Иванов с семью бойцами, и Кузьмич, которого несмотря ни на что по очереди волокли на самодельных носилках. Передвигались только ночью, днем спали, закопавшись в густые кусты и оставив боевое охранение. Пили воду из ручьев, обдирали с деревьев тугую кору.

— Во время выхода из окружения вы не встречали другие группы бойцов?

Встречали, но каждый раз выходило так, что лейтенант Иванов принимал решение идти дальше самостоятельно. В одной из групп был старший политрук в гимнастерке с сорванными погонами, в другой — командир арт-дивизиона вовсе без знаков различия. Про каждого из таких Иванов говорил сквозь зубы «сволочи», и на каждом привале натирал обшлагом потрепанной гимнастерки ромбы на петлицах.

— В группе не было панических настроений?

— Никак нет. Не было.

Был долгий путь, страшный от своей безысходности, и беспросветная тоска, и голод, с каждым днем все сильней терзающий ослабевшее тело. Были короткие стычки с немцами и позорное бегство, после которого люди не могли смотреть друг другу в глаза. Были длинные ночи, и звезды на небе, и пробирающий до печенок холод, и стоны все еще живого Кузьмича, то впадавшего в бред, то теряющего сознание.

— Два дня назад мы вышли к Наро-Фоминску. Ночью перешли линию фронта и оказались здесь. Простите, товарищ капитан госбезопасности, больше мне рассказать нечего.

Мерзляков смотрел то на нее, то на нетронутый стакан с чаем. Лиле было все равно: пусть смотрит, если желает. Она хотела только одного — чтобы закончился этот унизительный разговор, и ее отпустили в медпункт батальона, к пока еще живому Кузьмичу.

— Я должен спросить, — с сожалением сказал Мерзляков, выделив слово «должен». — Что произошло с Марией Кошенко?

Лиля вздрогнула. В груди вдруг снова закололо болью, и эта боль после блаженного отупения оказалась еще страшнее, еще горче.

Она вспомнила опушку леса, которую они проходили перед рассветом, и Васю Иванова, идущего первым, и автоматную очередь, надвое перерезавшую его сильное тело. Наверное, они напоролись на немецкий патруль — случайность, отнявшая еще несколько жизней. Бойцы, которые тащили Кузьмича, бросились бежать, один из них упал, подстреленный, и последним, что увидела Лиля, прежде чем Алеша схватил ее за руку и потащил за собой, была Маруся, подхватившая раненого и помогающая ему идти.

— Она погибла на моих глазах в попытке вытащить раненого бойца, — сказала Лиля. — Ее застрелили, как и лейтенанта Иванова.

— Вы уверены? — мягко спросил Мерзляков. — Остальной состав вашей группы говорит другое.

Лиля смело посмотрела в его глаза и поняла, что он знает. Все знает и хорошо понимает, что произошло на самом деле. Но она знала и другое: Маруся рассказывала о стариках-родителях, у которых она была единственной дочерью.

— Пособия родственникам попавших в плен военнослужащим выплачиваются только при условии четких доказательств, что сдача в плен не была добровольной, — тихо, будто бы самому себе сказал Мерзляков. — А пособия родственникам погибших доказательств не требуют.

Лиля кивнула.

— Она погибла. Я видела это своими собственными глазами.

Мерзляков кликнул старшину и попросил еще чаю. Затем снова сел за стол и принялся писать что-то, то и дело макая ручку в чернильницу. Лиля молча ждала.

— Вот и все, — сказал он десять минут спустя. — Подпишите и можете быть свободны.

Лиля прочла написанное. Все точно, как она говорила, слово в слово. Она поставила подпись и протянула бумагу Мерзлякову.

— Что с нами будет дальше? — спросила прямо.

— А что с вами должно быть? — как будто удивился он. — Сейчас идите в медпункт, договоритесь об эвакуации военврача второго ранга. Будете сопровождать его до передвижного госпиталя, а дальше — на медкомиссию, и куда распределят.

Лиля моргнула. И все? И это — все?

— Идите, Левина, — тень улыбки мелькнула на губах Мерзлякова. — Идите и меньше слушайте байки, которые бойцы друг другу в окопах травят. Желаю боевого счастья.

***

Таня выволокла в подъезд сумку, за ней — чемодан, и оглушительно захлопнула дверь. Маша стояла у лестницы и с тревогой смотрела на нее.

— Даже не попрощалась? — спросила она.

— Нет, — мотнула головой Таня. — Плачет сидит на кухне.

Маша вздохнула и, подхватив сумку, помогла нести ее вниз. Таня сосредоточенно сопела, говорить она, по-видимому, не хотела, да Маша и не знала, что в такой ситуации сказать. Что все будет хорошо? Но ведь еще никто не знает, будет хорошо или нет. Что ей жаль? Как будто Таня и сама этого не понимает.

— Куда ты пойдешь? — спросила она, когда они оказались на улице.

— К Максу. Я ему уже позвонила, он ждет.

Немного обидно было, что она даже не попросила. Нет, Маша скорее всего отказала бы, конечно, но все же попросить стоило. Она помогла Тане дотащить сумки до остановки автобуса, устроила ее на задней площадке и замерла.

Надо было прощаться, но уйти, так ничего и не обсудив, казалось глупым и детским. А времени оставалось мало: с минуты на минуту автобус тронется, и тогда придется ехать к Максу вместе, а ехать вместе было никак, ну совсем никак нельзя.

— Иди, — усмехнулась Таня. — Я все понимаю. Иди.

Что она могла понимать, если Маша сама еще ничего не понимала? Этот соленый поцелуй, случившийся между ними, — он что-то менял? Или нет?

И как вообще теперь будет строиться жизнь? А что, если Танина мама позвонит ее, Машиным, родителям? Что тогда?

— Тань, я… Позвоню тебе.

— Ладно. Иди.

Маша вылезла из автобуса, чувствуя себя распоследним предателем. Она долго стояла на остановке и провожала взглядом уезжающую Таню, и не знала, что теперь делать и куда идти.

А Таня-то какова! Всегда была сумасшедшей, но такой уверенности и силы Маша в ней никогда не видела. Как она защищала ее от мамы, как отстаивала собственные убеждения…

Очень хотелось хоть с кем-нибудь об этом поговорить. Но с кем? Таня уехала, с Анжелой и Толиком ничего такого не обсудишь, а других друзей у Маши не было. Какие-то приятели — да, но представить, что она обсуждает с ними ЭТО было никак, совершенно невозможно.

Маша вздохнула и медленно, пешком, побрела домой.

Она по-прежнему чувствовала себя предателем, и ей совсем это не нравилось.

***

Деда похоронили в пятницу. Выпал первый снег, и Вика отчаянно мерзла в своей куртешке, стоя у выкопанной ямы на кладбище и смахивая с мертвого лица не тающие снежинки. Она все никак не могла насмотреться на деда — пусть это был уже не он, а что-то, лишь отдаленно его напоминающее, но ей казалось, что пока крышку не прибили, пока гроб не опустили в землю, все еще можно как-то вернуть и как-то исправить.

По настоянию Ирины Никаноровны, помогающей организовывать похороны, деда обрядили в военную форму — гимнастерку со стоячим воротником, бриджи бойцовские. Даже ремень на пояс повязали. А награды — большей частью послевоенные, юбилейные, сложили на подушечку, которая стояла теперь в головах, на привезенном с собой табурете.

В этой форме дед выглядел моложе, чем был, и Вика никак не могла понять: почему его, такого не старого еще, нужно хоронить, и почему мужики с их двора уже несколько минут настойчиво посматривают на часы, и как теперь жить дальше, и стоит ли вообще?

Ирина Никаноровна подошла и взяла Вику за руку.

— Попрощайся с дедом, — сказала она срывающимся от слез голосом. — Что поделаешь, деточка, это жизнь.

Вика послушно наклонилась и поцеловала холодный лоб. Вокруг сразу стало шумно: мужики пристроили крышку на гроб, заколотили гвоздями и на полотенцах опустили его в выкопанную яму. Все присутствующие по очереди бросили по горсти земли, а после мужики взялись за лопаты.

Слез не было. Вика просто стояла и смотрела, как минута за минутой земля засыпает последнего родного ей человека, человека, который всегда был рядом, который воспитывал ее, защищал, вытирал ей сопли и лечил простуды.

Когда над могилой вырос аккуратный холм, кто-то из мужиков воткнул в него наскоро сколоченный деревянный крест.

— После денег скопим и обелиск сделаем, — объяснила Ирина Никаноровна. — И оградку, чтоб все честь по чести.

Вика пожала плечами. Ей было все равно, сделают они оградку или нет — разве это имело значение, когда деда не стало? Разве теперь вообще что-то имело значение?

Стол на поминки накрыли дома, в кухне. Вика безучастно сидела в углу, равнодушно глядя, как семь человек едят, выпивают, не чокаясь, и снова принимаются есть. Ирина Никаноровна, двое сослуживцев деда, четверо мужиков, помогавших нести и закапывать гроб, — вот и все люди, которые пришли проводить в последний путь самого важного в Викиной жизни человека.

К вечеру, когда все закончилось, она помыла посуду и ушла в комнату. Легла на дедову кровать, накрылась его старой шинелью, и притихла, отчаянно мечтая заплакать. Но глаза были сухими, только в груди нарастала и занимала собой все ужасная тяжесть и боль.

Дверь скрипнула и кто-то вошел внутрь. Присел рядом, положил руку на спину, погладил неловко.

— Мне Анька позвонила, сказала, чтоб пришел. Пошли к нам, Вик, а? Не надо тебе тут одной.

Голос Андрея был непривычно растерянным и каким-то жалким. И, возможно, именно это растопило лед в Викиной груди, камень разлетелся с оглушительным хрустом, и слезы наконец вышли наружу.

Она плакала очень долго. Лежала, уткнувшись лицом в его бедра, а он тихо сидел и гладил ее по голове. И от этого ощущения — теплой руки, водящей по волосам, казалось, что что-то еще осталось, что все плохо, но когда-нибудь снова станет хорошо, и жизнь на этом не окончена, и что-то еще обязательно будет.

Потом, когда Вика перестала рыдать, Андрей сам покидал в сумку ее вещи и за руку увел к себе домой. Тетя Рита, встретившая их в прихожей, ничего не спросила, только отвела Вику в комнату, заставила выпить кружку чаю и уложила в кровать, накрыв одеялом и накинув поверх принесенную Андреем дедову шинель.

***

Зимой остатки авиаполка перебросили севернее, под Осиновец. Перед этим на грузовых машинах съездили на несколько дней в Москву, получили новые самолеты. Рита даже к Агаше не успела зайти: трое суток провела, занимаясь приемкой и доукомплектованием, а после — сразу на фронт.

Положение по-прежнему было тревожным. Несмотря на то, что блицкриг немцев явно не удался, их многочисленные дивизии по-прежнему стояли в опасной близости от Москвы, а Ленинград задыхался в тисках блокады.

— Ленинградцы в тяжелом положении, — говорил на общем собрании летчиков Васюков. — Норма выдачи хлеба уменьшена донельзя, люди погибают каждый день от голода, а ведь среди них много детей и женщин. Чтобы помочь ленинградцам, через озеро Ладога продолжили военную дорогу 101, она прошла прямо по льду, и ее пропускная способность невелика, но до весны она — единственное спасение погибающих людей.

Его голос на этих словах дрогнул, и Рита знала, почему: Васюков сам был родом из Ленинграда, там остались его жена и дети.

— Наша задача — не дать вражеским самолетам разбомбить Ладогу. Дежурить будем звеньями, по два на вылет. И помните: каждая бомба, упавшая на дорогу, лишит жизни нескольких десятков ленинградцев.

Переброска под Осиновец принесла нечаянную радость: на аэродром прибыл старый знакомец, летный инструктор из училища, товарищ Игнатюк. Рита не поверила своим глазам, увидев его — в унтах, зимнем шлемофоне, с привычной хмуростью на суровом лице.

Оказалось, Игнатюку была поставлена задача обучить личный состав авиаполка пилотированию новых самолетов — ЯК-1. Само собой, Рита, Кира и Валя вошли в состав учебной группы.

Боевые вылеты по-прежнему совершали на И-16, но вскоре Игнатюк начал одним за других выпускать пилотов на ЯКах, и положение в небе немного изменилось.

Управлять ЯКом было гораздо легче, чем «ишаком» — он был устойчивее и более маневренным, но ключевая проблема И-16 на нем так и не была решена.

— Михаил Романович, — кричала Рита после очередного вылета. — Ну, хоть вы-то должны меня понять! Ну, как же так? Самолеты новые, а радиостанций на них так и нет.

Игнатюк только плечами пожимал: что он мог сделать?

Жили летчики в землянке у аэродрома. Командир эскадрильи — капитан Воробушек, назначенный вместо погибшего Кузнецова, сразу выбрал себе в заместители Риту. На возражения Васюкова только рукой махнул и сказал: «Нынче в небе, завтра в земле. Некогда рассусоливать, товарищ комиссар».

Рассусоливать и впрямь было некогда. Даже Валюшка, все еще переживающая смерть Кузнецова, поддалась общим настроениям и плакала теперь только ночами, да так, чтоб никто не слышал. Всеми владела одна-единственная мысль: помочь гибнущему Ленинграду.

В середине февраля Ритино звено дежурило в самолетах по готовности номер один. Это означало, что после взлета сигнальной ракеты самолеты должны были подняться в воздух не более чем за полторы минуты, и летчики сидели в ожидании либо в кабинах, либо под крылом.

И вот ракета! Самолет разгоняется, покачиваясь, отрывается от земли и поднимается в небо. Рита знает, что задача на сей раз — отогнать группу мессершмитов, прикрывающих немецкие бомбардировщики.

Шли тремя звеньями: Рита с Валей и Кирой, тройка Воробушка и тройка Михайлова, лучшего летчика в полку. Снизу в снежном тумане было ничего не разглядеть, только изредка казалось, будто глаз различает ползущие в беспросветном белом черные точки — полуторки с хлебом и боеприпасами.

Командир эскадрильи качнул крыльями, и Рита насторожилась. Она не видела мессеров, но уже могла различить на слух знакомый гул приближающейся опасности. И когда сверху появились самолеты, она была готова.

Тройка заложила вираж и поднялась выше, выходя на рабочую высоту. Рита подала сигнал: «Ждать», и пропустила мимо пару вражеских самолетов. Дождалась, пока они уйдут вниз на новый вираж и, поймав в перекрестье прицела ведущий мессер, дала длинную очередь из всех стволов.

Самолет вспыхнул, за ним потянулся шлейф дыма, и через мгновение враг уже летел к земле под восторженный Ритин крик.

— Так тебе, фашистская сволочь!

Но стоило ей поднять глаза, как радость исчезла. Строй ЯКов, еще несколько секунд назад слаженно атакующий немцев, рассыпался, самолет Воробушка планировал к земле, а остальные бились по одному, не в состоянии снова собраться в рабочую группу.

Это был конец. Рита поднялась выше, ударила по вражескому самолету, отгоняя его от Воробушка, но промахнулась. Один за другим, мессеры расстреливали практически беззащитные ЯКи, и в груди нарастали безудержная паника и отчаяние.

Горючее заканчивалось. Рита подала сигнал возвращаться на аэродром, и только тут увидела Киру. Ее самолет горел, огонь охватывал правое крыло и подбирался к кабине.

— Прыгай! — закричала Рита, вне себя от ужаса, но успев подать соответствующий сигнал. — Прыгай!

Но Кира, по-видимому, решила, что сумеет дотянуть до аэродрома. Валин самолет не было видно, Рита пошла на бреющем, прикрывая Киру, рядом шел самолет Михайлова — помогал.

Минуты тянулись, будто часы. Рита видела, как трясся в воздухе Кирин самолет, как огонь все ближе подбирался к кабине, оставляя за собой широкий дымный шлейф. Пахло гарью и порохом. И когда до аэродрома оставалось всего несколько километров, Рита увидела в воздухе шнуры трассирующих снарядов: ее атаковал мессершмит.

Самолет пробило насквозь, острая боль пронзила Ритин бок, но она ничего не могла сделать. Продолжая держать курс на аэродром, Рита чувствовала, как стекает внутри комбинезона кровь, делая раскаленным и без того горячее тело.

Она не знала, в какой момент поняла, что Кира погибнет. Возможно, когда ее собственный самолет затрясся, или когда сознание начало уплывать, в глазах появился туман, все стало нечетким и гулким.

«Я люблю тебя, Лилька», — шептала Рита, глядя, как падает на землю Кирин самолет, и как взлетает от него вверх столб дыма.

«Я люблю тебя больше всего на свете», — повторяла она, выпуская шасси и заходя на посадку.

И когда самолет коснулся земли, когда его встряхнуло и Рита окончательно потеряла сознание, последней ее мыслью было: «Помни, родная. Всегда помни».

0

15

========== Глава 15 ==========

— И что ты думаешь делать дальше?

Танька пожала плечами. А что ей делать? Снимет комнату, после отпуска снова выйдет на работу, и будет жить дальше.

— Я имею в виду, с Машкой, — уточнил Макс, выгружая на стол новые бутылки пива. Шесть таких же, но опустошенных, уже стояли у батареи под подоконником.

— Ничего не буду. Все кончено, Макс. Как бы тупо это ни звучало, все кончено.

Она подцепила зажигалкой крышку бутылки, сдирая ее, и тут же сделала глоток. Сознание было смутным, все-таки выпили они немало, но — вот беда — на сердце все равно было тяжело, и алкоголь не способствовал ни толике облегчения.

Макс приоткрыл окно и закурил, в ноздри ударил запах осени и табачного дыма.

— Она так тебе и не звонила за эти дни?

Нет, не звонила. Ни она Таньке, ни Танька ей. До сих пор камнем в голове висело воспоминание о кричащей маме, о ее слезах, о ее больных и несправедливых словах. Танька чувствовала: случившееся окончательно увеличило пропасть между ними, и эту пропасть уже ничем не засыпать.

— Как думаешь, — она запнулась, собираясь с мыслями, — в этом мире хоть когда-нибудь наступит момент, когда такие как я смогут открыто говорить о себе и своих чувствах? Ну, хоть когда-нибудь, а, Макс?

Он усмехнулся и щелчком выбросил окурок за окно.

— Конечно, настанет, Танюх. Но мы до этого светлого дня вряд ли доживем.

Танька кивнула и снова отхлебнула пива. Да, верно, вряд ли. Но как хорошо будет, когда это случится! Когда дети смогут просто подходить к родителям и говорить «мам, я влюбилась в девочку», и мамы будут гладить их по головам и улыбаться, а не выкрикивать ужасные слова и бить по лицу.

— Я никак не пойму, ну, какая ей разница, Макс? — в сердцах выдохнула Танька. — Я что, от этой своей любви стала монстром? Я ведь та же самая, какой была. Почему важно не то, что я добрая, умная, заботливая, а то, кого я люблю? Почему, черт побери, всегда в первую очередь важно именно это?

Макс покачал головой и в такт этому покачался на стуле.

— Танюх, ну ты же сама понимаешь: наши родители росли в эпоху недоделанного социализма, и им с детства внушали, что быть особенным — плохо. Вспомни, статью за гейство отменили всего десяток лет назад, а ты уже хочешь, чтобы они нормально все это воспринимали. Ясное дело, она расстроилась.

— Не-ет, — протянула Танька пьяно. — Она не расстроилась. Она выгнала меня из дома, обозвав уродом, она отказалась от меня, она просто выбросила меня на помойку, вот и все.

— Уверен, что теперь она сожалеет.

Танька засмеялась. Сожалеет? Ну, да, как же. Небось, уже отцу позвонила и сообщила, какая дочка извращенка. Наговорила ему, наверное, с три короба, что это он виноват, его гены и его воспитание.

— Никогда ей этого не прощу. Ни-ког-да.

Голова тяжелела, и Танька прилегла на стол, опершись щекой о сложенные в замок руки. Ее тошнило, но не от выпитого, а от осознания того, что жизнь изменилась и уже никогда не станет прежней. Машки больше не будет, мамы больше не будет, — она осталась одна.

Но несмотря на все это, Танька знала: повторись это снова, она бы не отступила, не сдалась бы. Не стала бы бормотать оправдания и придумывать объяснения. Она устала притворяться, устала прятаться, и если в этом мире ценой правды должно быть одиночество — что ж, пусть будет одиночество.

Валяющийся на столе телефон заиграл мелодией модной песни. Танька посмотрела на экран: номер расплывался, но явно был незнакомым. Она ответила.

— Татьяна? — спросил низкий мужской голос.

— Да. А вы кто?

— Меня зовут Андрей, я внук Лилии Левиной. Ваш телефон мне дали в редакции передачи «Жди меня». Вы разыскивали родственников моей бабушки?

Танька дернулась и вместе со стулом свалилась на пол. Обеими руками вцепилась в телефон и закричала:

— Да! Да, я разыскивала! Андрей! Андрей, мы можем с вами встретиться? Пожалуйста! Для меня это очень, очень важно.

***

Зима в этом году выдалась холодной. Целыми днями Вика сидела у окна в Андреевой комнате и смотрела на огромные сугробы снега, завалившие двор. В институт она не ходила, домой тоже не возвращалась — тетя Рита предложила погостить у них несколько недель, и Вика не стала спорить.

Погостить так погостить, лишь бы подольше не возвращаться туда, где все дышит и пахнет дедом, где все наполнено воспоминаниями о тех днях, когда он был еще жив, а не лежал в промерзлой насквозь земле под осевшим холмом снега.

Как-то Андрей привел домой комсорга, и они вдвоем долго говорили с Викой о продолжении образования. Сошлись на том, что она возьмет академический отпуск — зимнюю сессию ей все равно не сдать — и продолжит учебу со следующего года.

— Тебе нужно искать работу, — едва были оформлены все документы, как Андрей завел новую песню. — Без стипендии ты не проживешь.

Вика и сама это хорошо понимала. Но кому она нужна, инженер недоучившийся?

Точку в этом вопросе поставила тетя Рита. Просто незадолго до Нового года пришла домой с полными кошелками продуктов (пайки к празднику на заводе выдали) и сказала, что с января Вику берут к ним в отдел младшим техником. Оклад чуть больше ста рублей, но зато можно будет перевестись на заочное и продолжить учиться и работать разом.

За ужином Вике было стыдно поднимать глаза от тарелки. И Андрей первым понял, что с ней происходит.

— Слушай, — как обычно грубовато сказал он. — Если тебя заботят благодарности и прочая чушь, то забудь об этом. Человек человеку друг, понимаешь? А если это не так, то это и не человек вовсе.

— Верно, — поддержала его тетя Рита. — Не требуй от себя большего, чем есть, Викуша. Горе у тебя большое, и переживаешь ты его как умеешь. Поживем пока так, а дальше будем жить еще лучше, верно?

Но лучше стало не скоро. Не успела Вика выйти на работу, как над страной начали греметь невиданные ранее слова: «перестройка», «гласность», «демократия». Все вокруг как с ума посходили: за станками, в курилках, на автобусных остановках, в очередях только и разговоров было, что про январский пленум, да про Горбачева, да про то, куда это все ведет.

Андрей категорически поддерживал происходящее. Каждый вечер теперь он включал на радиоточке русскую службу БиБиСи и с горящими глазами говорил о приоритете общечеловеческих ценностей над классовыми.

— Ты пойми, — горячился он, пытаясь объяснить Вике, что происходит. — Столько лет классовое и общественное стояло выше личного! Никому не было дела до того, что люди разные, и у каждого своя жизнь, свои взгляды, свои суждения. И теперь мы стоим на пороге грандиозных перемен, во время которых подтвердится значимость уникальности!

Вика слушала, не споря, а сама думала о письмах, в которых, кажется, было что-то похожее. Что-то, что Рита писала Лиле — о том, как она ощущает себя предательницей, ставя личное выше общественного, о том, что это неверно и порочно, о том, что должно быть иначе.

Получается, не должно? Получается, важнее все-таки то, что чувствует каждый отдельный человек, а не все чохом?

Разобраться в этом было сложно, но Вика пыталась. Она старательно слушала Андрея, начала читать газеты, иногда даже бралась за книги, которые Андрей неизвестно откуда приносил домой на ночь-другую.

Как-то он пришел один (тетя Рита работала в ночную) и, смущаясь, сунул Вике тонкий потрепанный журнал, завернутый в зеленую обложку.

— Это мы обсуждать не будем, — предупредил грозно. — Завтра с утра надо вернуть.

Вика открыла и ахнула. Ее лицо мгновенно залилось краской, а сердце застучало будто бешеное. В журнале было много картинок и мало текста, но какие это были картинки!

Мужчина с женщиной, мужчина с мужчиной, женщина с женщиной. Рисунки потертые, плохо различимые, но со всеми анатомическими подробностями. Первым порывом было разорвать журнал на ошметки и смыть в туалет, но, подумав, Вика решила этого не делать.

Дождавшись, пока Андрей заснет, она заперлась в ванной комнате, села на коврик в углу и поминутно бледнея и краснея принялась изучать написанное.

Авторы журнала не брались рассуждать об истоках влечения одного человека к другому. Они не касались ни норм морали, ни идеологии, — они описывали только технику. И эти описания оказались прелюбопытнейшим, хоть и ужасно стыдным, чтением.

Оказалось, что женщина может быть с женщиной ничуть не хуже, чем с мужчиной. Раньше Вика думала, что для полового акта обязательно нужно наличие этого самого полового органа, но из журнала следовало, что его с успехом могут заменить пальцы или даже — о ужас! — язык. На картинках наглядно иллюстрировалось, как именно и что нужно делать.

Помня о Фрейде, Вика пыталась понять, какие чувства в ней вызывает разглядывание этих картинок. Возбуждение? Нет, его, пожалуй, не было — возможно, правда, что его напрочь перекрывало ощущение стыда, но основной эмоцией, которую Вика могла в себе различить, было любопытство.

Она листала журнал и пыталась представить, как это все могло бы выглядеть в реальности. Получалось как-то очень пошло и стыдно. Ну, как это так — целовать девушку в… Ужас! Кошмар! Стыд и срам! А тыкать туда же пальцами? Еще хуже.

Единственное, что более-менее Вике понравилось — это описание ласк груди. Здесь было не так стыдно, и картинки были приятнее, и само описание не такое ужасно пошлое.

«Возьмите сосок партнерши в рот и смочите слюной. После этого по часовой стрелке обводите языком, пока сосок не станет твердым и торчащим».

Интересно, как это он должен стать твердым и торчащим? С Викой такое случалось только от холода, и представить, что то же самое может произойти от обслюнявливания, было трудно.

Ранним утром Вика положила журнал на тумбочку у кровати спящего Андрея и тихонько ушла на работу. А вечером впервые за последние месяцы столкнулась с Анькой.

Наверное, та уже долго ждала ее у проходной — пальто и шапка, все было засыпано снегом, и оттого Вика не сразу ее узнала. А когда узнала, кивнула и попыталась пройти мимо.

— Вик, постой. Пожалуйста.

Вика помотала головой и пошла дальше, к трамвайной остановке. Но Анька не отставала.

— Вик, ну подожди хоть минуту, а? Поговори со мной. Я уже третий день пытаюсь тебя поймать, и все никак. Пожалуйста, Вик!

Боль, в последнее время притухшая было, разожглась в груди с новой силой. На Вику каменным мешком навалилась тоска.

— Вик, я прошу тебя. Пожалуйста.

На остановке было полным-полно людей, среди них немало знакомых с завода, и Вика остановилась, не доходя. Отвернулась в сторону (не хотела смотреть на Аньку) и сказала:

— Ну?

Анька зачем-то стряхнула снег с Викиных плеч и зачастила:

— Вик, возвращайся домой, пожалуйста. Я… Суд уже был, ему дали три года в колонии.

Три года! Три года за смерть самого близкого, самого родного человека! Всего три года!

— Вик, ну он же не бил твоего дедушку, понимаешь? Ты же знаешь, сердечный приступ, он… Вик, пожалуйста, Вик… Я не хотела. Я не знала!

На глазах выступили слезы, и щекам стало морозно и влажно. Вика повернулась к Аньке лицом и с силой оттолкнула ее от себя.

— Он избивал тебя каждый день, — с горечью сказала она. — Он бил тебя, он ударил меня, если бы не дед, он бы меня просто убил. И ты смеешь говорить, что он не виноват? Если бы не он, дед был бы еще жив!

— А не надо было лезть! — взвизгнула Анька. — Не надо было вмешиваться тебе! И ничего бы не было!

Это ее «не надо было лезть» сорвало что-то в Викиной груди. Будто разом хлынули наружу и злость, и отчаяние, и горе, — все вместе.

— Ты дура? — закричала она, не узнавая собственного голоса. — Ты дура, да? Вышла замуж за первого встречного, лишь бы в девках не засиживаться! Он пил, он не работал, он пропивал твои вещи и избивал тебя каждый божий день, а ты как клуша его слушалась!

— У меня хотя бы был муж!

— Муж? — Вика наступала, Анька пятилась, оставляя на снегу глубокие следы от сапог. — Муж, да, Ань? И что это за муж такой, что целыми днями только поддавал и в телевизор пялился? Что это за муж такой, а? Еще скажи, что ты его любила! Ни в жизнь не поверю!

— А тебе какое дело? — Анька кричала все громче, но продолжала пятиться. — Тебе-то какое до этого дело было? Он мой муж, а не твой, сами бы разобрались!

— Да лучше бы он тебя убил, идиотку! — рявкнула Вика в сердцах. — Лучше бы ты умерла, а не дед, ясно? И не приходи ко мне больше! Никогда не смей приходить!

То ли от этих страшных слов, то ли от того, что споткнулась, Анька вдруг покачнулась и свалилась прямо в сугроб, неловко приземлившись на попу и успев лишь взмахнуть руками. Вика стояла над ней и смотрела, как катятся по ее щекам черные от размазанной туши слезы, как трясется выпавшая из-под шапки прядь рыжих волос, как дрожат разбухшие и ставшие ужасно некрасивыми губы.

Ее запал прошел. Орать и обвинять больше не хотелось, да и сил не было. И глядя на сидящую в сугробе ревущую Аньку, Вика поняла вдруг: ни гласность, ни перестройка, ни даже демократия, которым так радуется Андрей, ничего из этого не сможет быстро изменить их жизнь. Не бывает так, чтобы в один момент покорная жена стала вдруг себя уважать, не бывает так, чтобы вступиться за женщину, избиваемую мужем, стало нормой, а не позором. Не бывает так, чтобы человек, который всю жизнь был дорогим и любимым, стал вдруг отвратительным и мерзким.

— Вставай, — тихо и с тоской сказала Вика, протянув руку. Анька неверяще смотрела на нее. — Вставай и пошли домой. Простудишься.

***

На встречу с Андреем Танька приехала одна. Звонить Машке она не хотела, Толику и Анжеле — тем более, а Макс был занят на работе и никак не мог отпроситься.

Встретиться решили в Парке Горького — в этом году завершился демонтаж аттракционов, и парк потихоньку превращался в зону для прогулок. Танька приехала раньше назначенного времени, и прогуливаясь туда-сюда вдоль входа, думала о том, нравятся ли ей эти перемены.

С одной стороны, Парк Горького — любимое место ее детства. Сюда мама с папой водили ее на праздники 9 мая и 12 июня, здесь в день города она каталась на колесе обозрения, а позже — гуляла с Машкой. Но если подумать, кому теперь нужны эти старые аттракционы? Американские горки в Парке Горького — зачем это? Для кого?

— Татьяна?

Черт, она представляла его себе совсем по-другому. Думала почему-то, что на встречу придет молодой мужчина, и совсем упустила из вида, что Андрею сейчас должно быть… Лет сорок пять, не меньше. Он и выглядел на свой возраст: плотный, с морщинами на пухловатом лице, с залысинами на прическе светлых волос. Только глаза — Танька удивилась — были голубыми и казались ужасно молодыми, пацанячьими.

— Здравствуйте, Андрей… — она запнулась. — Простите, я не знаю вашего отчества.

— Можно просто Андрей, — он не улыбался, выглядел хмурым и сосредоточенным. — Пройдемся? Я, надо сказать, был удивлен, услышав о том, что кто-то разыскивает следы моей бабушки. Откуда вы ее знаете?

Шаг за шагом идя к Нескучному саду, Танька рассказала ему всю историю: о том, как в ее руки попали письма, о том, как благодаря этим письмам появилась идея больше узнать об их авторах, и о том, что след оборвался, и куда двигаться дальше, никто не знал.

Андрей слушал молча. На ступеньках он подавал Таньке руку старомодным жестом, но тут же убирал ее, как только ступеньки заканчивались. Выглядел он все же странно: молодой мужик в джинсах и рубашке, а на лице, как выразилась бы Машка, «вся грусть еврейского народа».

Выслушав до конца, он предложил присесть на лавочку и Танька послушно села, едва удержавшись от того, чтобы сложить на коленях руки. Андрей присел рядом и закурил.

— Выходит, вы проследили путь бабушки до Вязьмы, — сказал он. — В целом все верно: осенью ее полк попал в новое окружение, из которого вышли далеко не все. Но я точно знаю, что в декабре бабушка служила в сто девяностом медсанбате триста тридцать первой стрелковой. Обороняла Москву.

Танька не смогла сдержать возгласа. Вот оно! Вот тот след, которого им так не хватало.

Ей было бы достаточно уже и этого, но Андрей вдруг вытащил из кармана рубашки портмоне, а из него — два аккуратно сложенных и потрепанных от времени треугольника. Кивнул: читай, мол. И Танька принялась читать.

Здравствуй, Маргоша.

Вчера в честь завершения подготовки к ВЫМАРАНО операции командир нашего полка пригласил командный состав в свой блиндаж и включил радио-точку. Мы слушали свежую сводку, а после была передача, на которой читали стихи. Я не запомнила первых трех, но четвертое, прочитанное автором — Константином Симоновым — настолько легло в душу и память, что все вдруг принялись доставать из планшеток листы бумаги и карандаши, и лихорадочно записывать.

Я не записывала, о чем сейчас жалею. Запомнила лишь отдельные строки, но, возможно, это и были самые главные, самые нужные слова.

Жди меня, и я вернусь. Только очень жди.

Жди, когда наводят грусть

Желтые дожди,

Жди, когда снега метут,

Жди, когда жара,

Жди, когда других не ждут,

Позабыв вчера.

Жди меня, и я вернусь,

Всем смертям назло.

Кто не ждал меня, тот пусть

Скажет:

— Повезло.

Не понять, не ждавшим им,

Как среди огня

Ожиданием своим

Ты спасла меня.

Родная, после всего, что произошло, после всего, что уже пришлось пережить, эти слова стали для меня новым стержнем, новой опорой. Как будто незнакомый человек забрался в мою голову и сумел облечь в слова то, что я сама ни за что не смогла бы.

Жди меня. Жди так же, как буду ждать тебя я. И тогда, я знаю, мы обязательно встретимся снова.

В последнем письме ты говоришь, что я стала скупа на слова. Боюсь, что это правда — и на слова, и на чувства, — сейчас, когда враг все еще слишком близко, все это и впрямь стало стоить гораздо дороже, чем раньше.

Не знаю… Возможно, я потеряла себя где-то на ВЫМАРАНО дорогах. Возможно, часть моей души навсегда осталась там, среди перекореженного металла и отвратительного запаха еще недавно живых, а теперь бесповоротно мертвых людей. Я больше ничего не знаю, Ритка, и единственная моя опора на сегодняшний день — это ты. Ты и вера в то, что я смогу еще один раз, хотя бы один раз увидеть твое лицо.

Знаешь, недавно я поняла, что теперь мне все равно, что правильно, а что нет. Ничего не осталось: ни правильного, ни неправильного. Только война, которая одновременно соединила нас и раскидала далеко друг от друга.

Знай одно: я твоя, и останусь твоей навсегда.

Л. Л.

Дочитав, Танька смущенно покосилась на Андрея. Но тот как будто не собирался обсуждать написанное в этом сложенном и потертом на сгибах треугольнике. Бережно забрал его из Танькиных рук и кивнул на второе письмо.

Лилька, не смей.

Не смей опускать руки. Не смей поддаваться тому, что пригибает тебя к земле — это верный путь к смерти, а я не собираюсь отдавать тебя ей, слышишь? Ни за что!

Разве одной тебе сейчас тяжело? Разве ты не знаешь, как много наших бойцов лежит сейчас в сырой земле в ВЫМАРАНО, под ВЫМАРАНО, и даже у самой ВЫМАРАНО?

Разве ты не знаешь, сколько мужчин и женщин стонут в оккупации, уходят в партизаны, умирают за станками на заводах, лишь бы приблизить одно, но самое важное — Победу?

Неужели ты начала сомневаться? Нет, я не верю в это, не могу поверить. Знаю: все, о чем ты пишешь, происходит в твоей душе, а руки твои по-прежнему тверды, и ноги крепко стоят у операционного стола.

Родная моя, я не нахожу слов, которыми могла бы хоть немного облегчить твою боль. Если бы могла, я закрыла бы тебя собой, лишь бы спрятать от всех ужасов и крови войны. Но разве ты позволила бы мне сделать это? Скажи, разве ты бы позволила?

Недавно я получила письмо от Николая. Он где-то под ВЫМАРАНО, сражается в дивизии народного ополчения. Дважды ранен, и дважды остался в строю. Пишет, что наградили «Отвагой», и что каждую ночь он воет и грызет кулак от невозможности узнать, живы ли его жена и ребенок.

Не читай больше этих стихов, Лилька. Они похожи на молитву, а мы не верим ни в какого бога, помнишь? Пока наши руки могут держать оружие, ручку самолета, скальпель, мы справимся сами. И мне не нужны никакие молитвы, чтобы ждать тебя несмотря ни на что. И мне не нужны никакие молитвы, чтобы верить, что мы встретимся снова.

Марго.

***

В декабре сорок первого Лиля в составе сто девяностого медико-санитарного батальона 331-й стрелковой дивизии участвовала в обороне Москвы.

Им с Алешей повезло: когда, посадив Кузьмича на санитарный поезд, они отправились в санитарное управление Западного фронта, то немедленно получили направление и влились в состав стрелковой дивизии, где встретили немало бывших знакомых — тех, с кем выходили из окружения под Смоленском.

Лилю назначили командиром операционно-перевязочного взвода. Странно было иметь под своим началом двадцать человек, еще более странно было знать, что к взводу прикреплены палатки, автоперевязочные, грузовые машины. По сравнению с тем, что творилось с медиками в первые дни войны, здесь Лиля увидела порядок и слаженность.

Круглые сутки в медицинский батальон привозили раненых. Кто-то шел на своих ногах, кого-то везли на санях и полуторках. Первым делом за работу принимался приемно-сортировочный взвод: работающие там хирурги определяли очередность перевязок и операций, направляли раненых в нужные палатки, а кого-то — своим ходом — в передвижной госпиталь, стоящий в глубине обороны.

Лиля вместе с тремя хирургами оперировала практически круглые сутки. Было много обморожений: зима под Москвой ударила крепким морозом, а теплое обмундирование успели получить далеко не все.

Ходили слухи, что немцев здорово потрепали под Клином и Солнечногорском. Раненый командир артдивизиона рассказал, что теперь фашисты не смогут лупить по Москве из дальнобойной артиллерии, а тылы шестнадцатой армии, чуть не попавшей в котел, теперь защищены всерьез и надолго.

Но немецкая армия по-прежнему была в пятнадцати километрах от Москвы, и с этим приходилось считаться.

Каждую ночь Лиля вглядывалась в висящую на стене землянки карту-пятисотку, и думала о том, что от места их расположения до теткиной квартиры всего-то сутки пешего хода, если не останавливаться. Но Москва, находящаяся так близко, была слишком далеко.

Седьмого декабря Лилю вместе с другими врачами-командирами медицинского батальона вызвали в штаб дивизии. Генерал Алексеенко сообщил, что дата наступления согласована, и вместе со всей двадцатой армией дивизия должна ударить по немцам на запад и освободить сначала Солнечногорск, а после — Волокаламск.

Все последующие дни слились для Лили в один, но бесконечный.

Раненые шли непрерывным потоком, санбат не справлялся, и в помощь ему бросили сводную медицинскую роту, но и этого было недостаточно. Лиля оперировала, вслушиваясь в доносящиеся с передовой звуки взрывов и пальбы минометов. Иногда она выходила из палатки и смотрела в небо: летят ли? Смешно было бы надеяться, что где-то там, среди наших самолетов, Рита, но Лиля все равно надеялась — что ей еще оставалось?

После всего пережитого под Вязьмой она так и не оправилась. Понимала, что так нельзя, понимала, что нужно жить дальше, но сердце словно омертвело и перестало биться. Ей больше не было жалко раненых мальчишек, не было больно от пестрящих громкими заявлениями сводок. Ей было все равно.

Каждый день она вставала к операционному столу, отдавала приказы, подписывала бумаги, выстаивала по четырнадцать часов на ногах, ни разу не присев, но сердце ее было мертво и холодно.

В ночь с 13 на 14 октября в санбат начали прибывать раненые ополченцы. Говорили, что их бросили освобождать поселок Савельево, и они справились с задачей, оставив на рубежах под поселком больше половины списочного состава.

Господи, кого только среди них не было! Проходя вместе с Алешей сквозь лежащих прямо на мерзлой земле, стонущих, кричащих людей, Лиля вглядывалась в их лица и впервые за последние месяцы ощущала бесконечную горечь.

Там были старики-профессора в очках или близоруко щурящиеся, были рабочие в ватниках «Красного октября», были и работники культуры, и артисты.

— Вот эти — с Большого театра, — прошептал Алеша, опустив глаза. — Техники, уборщики, все как один заявления написали — и сюда. А вон те студенты физико-технического, третий курс.

Лиля жестом остановила его.

— Надо работать, Алеша. Надо работать.

Ее больше не тревожил недостаток опыта, не тревожило и то, что меньше года назад она еще была студенткой медицинского института. Всякий раз, размывая руки перед операцией, Лиля на секунду переставала дышать и говорила себе: «Надо, Левина. Надо»

Большая часть ранений была однотипной. Пулевые, осколочные, реже попадались ножевые. По-прежнему были частыми случаи обморожений, и эти операции Лиля выносила хуже всего: отпиливать мертвую, почерневшую конечность казалось ей не спасением, а кощунством.

Двадцатого декабря освободили Волокаламск, и в тот же день Лиля наконец получила письмо от тетки.

   

Здравствуй, Лилия.

Пишет тебе тетка твоя, Ирина. Получила я твои треугольники, за что спасибо тебе и поклон в пояс. А не отвечала я потому, что была контуженая во время дежурства, и несколько недель лежала в госпитале, себя не помня.

Выписавшись, вернулась домой, и теперь работаю в парткоме нашем, убираюсь да огонь под кипятком поддерживаю.

Смотри, воюй хорошо, Лилька. Лечи раненых бойцов, чтобы побольше их возвращалось на фронт бить немецких гадов.

А Москва наша стоит себе, почти нетронутая. Разрушений мало, аэростаты и зенитки всюду, а если какой дом не устоит и рухнет, так всем миром помогают, людей вытаскивают.

С харчами у нас не очень, но на необходимое хватает. Так что воюй спокойно и о нас не беспокойся.

Ждем с победой.

Тетка Ирина.

Стало легче. Словно из нескольких натянутых струн внутри одну отпустили, и теперь она болталась себе, расслабленная, но готова в любой момент натянуться снова.

Лиля продолжала работать и ждать писем. От Риты треугольники приходили часто, из ее намеков следовало, что сражается она теперь на Ленинградском фронте, и летает — живая и здоровая. А вот родители Маруси, которым Лиля отправила письмо сразу после выхода из окружения, не отвечали. И оставалось лишь надеяться, что Маруся стойко выдержит немецкий плен и однажды сможет вернуться домой.

А в самом конце декабря, незадолго до наступления сорок второго года, почтальон передал Лиле письмо от Кирилла.

Здравствуй, Лиля.

Так много всего произошло за эти месяцы, что даже трудно собраться с мыслями, чтобы написать что-то хоть сколько-нибудь связное.

Я был очень сердит на тебя, когда узнал, что ты уехала на фронт, даже не зайдя попрощаться. Не понимаю, зачем ты это сделала? Ведь на тебя, как на специалиста и единственную родственницу пожилой тетки, должны были выдать броню и оставить в Москве. Неужели ты думаешь, что мало мужчин-врачей?

Впрочем, это уже прошлое. Тетка дала мне твою полевую почту, я несколько раз заходил к ней, пока не застал. Она здорова, выглядит хорошо, работает. Просила заходить еще, что я и сделал, принеся ей несколько банок консервов из отцовского пайка.

Да, ты же не знаешь. Отец сейчас служит в Москве, он запретил мне ехать на фронт до окончания института, и я вынужден был его послушаться.

Дальше она читать не стала. Аккуратно сложила конверт (господи, неужели где-то еще остались настоящие конверты?), разорвала его на четыре части и, поймав удивленный взгляд Алеши, отдала ему.

— На самокрутки сгодится, Алеша? — спросила почти весело.

— Сгодится, товарищ военврач!

Почему-то после прочтения письма на руках как будто осталось что-то липкое, неприятное. Но вместе с тем это письмо что-то сдвинуло в замерзшей Лилиной душе, совсем немного, но все-таки растопило кусочек льда, в который с недавних пор превратилось сердце.

Новый год встретили в узком кругу — со свободными от дежурства врачами медсанбата и политруком Саушкиным — молодым веселым парнем, отлично играющим на баяне. Выпили по сто граммов, поели макаловки (Алеша пожарил тушенки с луком и морковью), послушали «Раскинулось море широко», да разошлись — кто спать, а кто и на дежурство.

Саушкин провожал Лилю до землянки. Она давно видела, что нравится ему, но до сих пор он не решался предпринять никаких действий, а тут — то ли сто грамм помогли, то ли общее настроение праздника — остановился вдруг и руку поцеловал — с силой, царапнув щетиной подбородка.

— Вы только ничего не подумайте, — попросил, отводя взгляд. — Я бы вас в жены взял без всякого, если бы захотели.

— Нет, Костя, — покачала головой Лиля. — Оставьте эти мысли. Вы хороший друг, и пусть так и останется.

А через две недели он, раненый, лежал на ее столе и скрипел зубами от боли, пока она зашивала рваную дыру на пояснице. Ни крика не издал, ни единого звука.

***

— Что было потом? — спросила Танька, вернув Андрею второе письмо. — Я имею в виду, после обороны Москвы.

Андрей вздохнул.

— Бабушка была ранена весной сорок второго года.

— Где? — вскинулась Танька. — На каком направлении?

— Да все на том же. В январе двадцатая армия должна была рассечь Ржевско-Вяземскую группировку, но силенок не хватило. Не знаю, насколько вы знаете историю…

Танька засмеялась, Андрей удивленно покосился на нее и достал новую сигарету.

— Я историк, — объяснила она. — Знаю, что это была идея Сталина — в начале января устроить наступление по всем фронтам.

— Верно, — кивнул Андрей. — Наступление провалилось, как и несколько последующих. В феврале в командование Западным фронтом вступил Жуков, но ситуацию это не слишком улучшило. Все висело на волоске. И тогда…

Он сделал несколько затяжек — одну за другой. Танька терпеливо ждала.

— Можно сказать, бабушке повезло. Их армия наступала в сторону Гжатска, и достаточно успешно. В то время, как тридцать третья армия была фактически уничтожена, двадцатая продолжала сражаться.

— Подождите, — осенило вдруг Таньку. — Двадцатая… Это же…

— Армия генерала Власова, — перебил Андрей. — Да. Но это не имеет значения. Итак, весной сорок второго армия прорвала оборону немцев на реке Лама и вышла к Гжатску. Там бабушка и была ранена.

Танька замотала головой.

— Подождите, — попросила она. — Я не понимаю. Насколько я помню, в том наступлении парадом командовали Западный и Калининский фронт, так?

— Так.

— Двадцатая армия подошла к Гжатску и была вынуждена занять оборону, так?

— Верно.

— Тогда как Лилю могли ранить? Случайно? Медицинские батальоны располагались далеко от переднего края, а уж в обороне-то…

Андрей засмеялся и Танька удивленно покосилась на него. Смех в секунду сделал его очень молодым, скинул лет пятнадцать с серьезного лица.

— А ты молодец, — похвалил он. — И впрямь историк.

Танька молча ждала.

— Проблема была в том, что армия оборонялась на широком фронте, — объяснил Андрей. — Зачастую за спинами стрелковых полков, стоящих в первом эшелоне, не было ни второго, ни, тем более, третьего.

— И из-за этого медсанбат оказался ближе к передовой, чем должен был?

— Думаю, так и было.

Танька закрыла глаза и попыталась представить. Санитарный батальон — что это было в начале сорок второго года? Десяток палаток, два десятка полуторок, и бесконечный поток раненых. И все это — рядом с передовой линией фронта, потому что дальше никак, потому что при вывозе раненых бойцов каждый километр на счету.

Снаряды артиллерии, бьющие по палаткам, бомбежки с неба, минометы. Нет, минометы, пожалуй, не достали бы, а все остальное… А если прорыв? В масштабе сводки — прорыв фронта, а по факту мог бы просто небольшой прорыв, и удар изнутри по флангам, и медсанбат уже не вблизи передовой, а на самой что ни на есть передней линии фронта.

— Вы знаете подробности ранения? — спросила Танька. — Знаете госпиталь, где лежала ваша бабушка?

Андрей покачал головой.

— Я пытался выяснить, но не смог. Поймите меня правильно: основной пик моих поисков пришелся на конец восьмидесятых, а тогда многие архивы еще были закрыты, интернета не было, и… возможностей было гораздо меньше, чем сейчас.

— Да, но теперь-то все это есть, — возразила Танька. — Неужели вы не хотите попробовать узнать дальнейшую судьбу бабушки?

Он долго молчал, прежде чем ответить.

— Нет. Не хочу.

И Танька поняла, что дальнейшие расспросы не имеют никакого смысла.

***

В квартиру Вика заходила с тяжелым сердцем. Тяжело было смотреть на привычную обстановку, на сваленную грудой у входа обувь, на алюминиевые тазы, висящие на стенах, на пожухлую от пыли люстру. Анька сама стащила с нее куртку, набросила на крючок, и за руку потащила к себе в комнату.

Вот где все изменилось до неузнаваемости! Похоже, после ареста Вадика, Анька все здесь прибрала, часть мебели то ли продала, то ли выбросила, оставив лишь скрипучую кровать, стол с табуретками и шифоньер, занимающий почти целиком одну из стен. Даже гардины поменяла — были синие, стали зеленые, новые.

— Садись, — отводя глаза, то ли велела, то ли попросила. — Пойду чайник поставлю.

Вика послушно присела за стол и взяла в руки Литературную газету. Взгляд сам собой упал на статью Адамовича. Вика пробежалась по статье, а потом вдруг принялась перечитывать, уже внимательно.

Адамович писал, что новое мышление нельзя купить как новый календарь или «перейти» на него так, как переводят часы на новое время: «Здесь в начале всего и в основе – чувство. Чувство личной исторической ответственности за всё на планете». «Сегодня это тем более верно. «Не делай другому, чего не хотел бы самому себе» и «Если враг не сдаётся, его уничтожают» — что тут созвучнее новому мышлению, а что старому? Конечно же устарело то, что ближе нам по времени, и заново, новой правдой засветилось, зазвучало то, древнее: «Не делай другому…».

Вика свернула газету и тяжело вздохнула. «Не делай другому того, чего не хотел бы самому себе». Да, пожалуй, но это и впрямь сложно уложить в голове тем, кого воспитывали в духе «Если враг не сдается, его уничтожают», в духе борьбы, в духе вечного противостояния.

Некстати вспомнились вдруг картинки из журнала, неизвестно где добытого Андреем. И подумалось: а что, если ТО мышление — тоже старое? Что, если в духе нового времени прав Фрейд, говорящий, что гомосексуальность нормальна, а не окостеневшие законы, утверждающие, что это вовсе не так?

Вика не успела додумать эту мысль: в комнату вернулась Анька с чайником и двумя чашками. Налила заварки, залила кипятком, подвинула сахарницу. Села и замолчала, не поднимая глаз.

— Слушай, — неуверенно начала Вика. — Как ты думаешь…

И замолчала. То, что с Андреем обсуждать было очень сложно, с Анькой оказалось — просто невыносимо. И следующий вопрос, слетевший с губ, был неожиданным, глупым, но словно бы оправдывающим сам себя за эту самую глупость.

— Зачем ты меня тогда поцеловала?

Анька вздохнула и отвернулась. Было видно, что она боится отвечать, боится посмотреть, вообще всего боится. И в прежние времена Вика приняла бы это и не стала настаивать, но эти времена уже прошли, и наступили новые, и она повторила:

— Ань, я хочу знать. Зачем?

— Захотела, и поцеловала, — буркнула Анька недовольно. — Какое тебе дело?

Вика пожала плечами и отхлебнула чаю. Поставила чашку обратно на стол и задала новый вопрос:

— Ты тоже это чувствовала, да? Тогда, раньше?

Вот теперь Анька посмотрела на нее, и в ее глазах почему-то не было ужаса, не было стыда, — одно лишь удивление, словно спрашивающее: «Тоже? Что значит тоже?»

— Я прочитала одну книгу, — сказала Вика тихо. — Даже не одну, а несколько, и… И в этих книгах сказано, что человек может испытывать чувства к человеку своего пола. Сначала мне показалось, что это какая-то чушь и гадость, но теперь я начинаю думать, что это не так.

Анька прищурилась, и в этом на секунду просквозила старая Анька — задиристая, нахальная, умеющая дать сдачи и настоять на своем.

— Я поцеловала тебя не поэтому.

— Тогда почему?

Они смотрели друг на друга, и Вика поняла, что снова это ощущает. Тепло в центре груди, дрожащие пальцы, тяжесть в ногах. Все вернулось? Да нет, быть того не может.

— Я поцеловала тебя потому что хотела поцеловать. И все.

— Нет, не все!

Теперь Вика рассердилась. Она вскочила на ноги и за руку сдернула Аньку со стула. И не слишком удачно: теперь они стояли вплотную друг к другу, и это уже было по-настоящему опасно, но ни одна, ни вторая почему-то не пытались отодвинуться.

Анька была чуть выше, и Вика чувствовала ее дыхание на собственном лбу, и чтобы видеть ее глаза, приходилось задирать голову.

— Почему ты меня поцеловала? — повторила она в третий раз. — Хватит детсадовских отговорок. Просто ответь и все.

— Я уже ответила, — прошипела Анька, и Вика обеими руками схватила ее голову, притянула к себе и прижалась губами к обветренным с мороза губам.

Это было не так, как в прошлый раз, совсем не так. Тогда она просто не успела ничего почувствовать, а теперь как будто все картинки из журнала ожили в голове и задвигались, вызывая в груди одновременно чувство восторга и паники. Анька не пыталась вырваться, она стояла, застывшая, и Вика зачем-то пошевелила губами, елозя ими слева направо и справа налево.

— Приятно? — спросила она, не отодвигаясь.

— Да, — тихо ответила Анька.

И Вика снова поцеловала ее. В журнале говорилось, что при поцелуе в губы надо влезть в рот языком и двигать им там вверх-вниз или по кругу, но это было как-то глупо, и потому Вика просто забыла про дурацкий журнал и целовала так, как ей хотелось: то прижимаясь губами к губам, то ослабляя нажим.

Она настолько увлеклась, что не заметила момента, когда Анька обняла ее обеими руками за плечи и прижала к себе. А когда заметила, поняла, что чувствует ее грудь под тканью теплого халата, а еще — живот с завязанным на нем поясом, и горячие ладони на шее.

Ей стало страшно. Получалось, что Анька не против, и получалось, что ей все это нравится? Но про саму себя Вика такого сказать не могла. Не то чтобы ей было неприятно, нет, но и приятным все это назвать было сложно.

— Ань, что ты чувствуешь? — спросила она, отпустив Анькину голову.

— Не знаю. А ты?

— Я тоже не знаю. Это похоже на поцелуи с парнем? — она не хотела говорить «с Вадиком», и сказала «с парнем».

— Не знаю, — тихо и как-то глухо ответила Анька. — Одновременно и похоже, и нет. Ты хочешь, чтобы я поцеловала тебя как парень?

— А ты можешь?

Вика ахнула от неожиданности: она вдруг оказалась крепко прижатой к Анькиному телу, а губы ее накрыло влажное засасывающее тепло — как будто они оказались в плену чужого рта. Пришлось закрыть глаза и попытаться расслабиться, но получалось плохо: Анька терзала губами ее губы, вскоре они занемели и вообще перестали что-либо ощущать. Тогда Вика высвободилась из ее объятий и отошла на шаг в сторону.

— Ерунда какая-то, — смущенно сказала она. — И это всегда… вот так?

Анька, судорожно затягивающая растрепавшийся пояс халата, пожала плечами:

— Когда получше, когда похуже, но в целом — да.

— Ерунда какая-то, — повторила Вика. — Я представляла это иначе.

Ей стало ужасно интересно, а как происходит все остальное, но одного взгляда, брошенного на тяжело вздыхающую Аньку, было достаточно, чтобы понять: хватит. Может, в другой день, в другой раз, но точно не сегодня.

И Вика поспешно сменила тему.

— Ты все еще хочешь поискать Маргариту? — спросила она. — Несмотря на то, что она любила подругу больше, чем деда?

Анька удивленно моргнула.

— А что? Я думала, ты уже и забыла про это.

Вика покачала головой и села на кровать.

— Несколько дней назад я по работе ходила в Мосгорсправку, — начала она медленно. — Мне нужно было… В общем, я решила заодно заполнить анкету на фамилию Рагонян.

— Рагонян? — перебила Анька.

— Да. На треугольниках, которые отдала нам Валюшка, была именно эта фамилия. Так вот… Мне дали всего-то двенадцать адресов. Думаю, кто-то из них может быть родственником Маргариты и что-то знать о ней и твоем…

Она хотела сказать «дедушке», но не смогла. И Анька поняла — подошла, села рядом и осторожно, бережно взяла за руку.

— Вик, — прошептала она. — Прости меня. Я знаю, что все это произошло из-за меня, и ты вовсе не обязана мне помогать, и…

Сердце забилось часто-часто, и в ноздри ударил запах шампуня «Солнечный» и мятного зубного порошка. Вика за руку притянула Аньку к себе и прижалась губами к ее губам.

И на этот раз поцелуй был вовсе не ерундовым.

А самым настоящим.

***

Дорогу до госпиталя Лиля помнила только обрывками. Вначале была только боль: во время бомбежки санбата ее оглушило и взрывной волной отбросило далеко от палатки — скорее всего, именно это и спасло ей жизнь, потому что когда Лиля очнулась, то увидела лишь воронку на том месте, где некогда была операционная.

Потом была долгая дорога на санях, в которые Лилю положил бледный до синевы Алеша. Она то теряла сознание, то снова приходила в себя, и видела вокруг только белый-белый снег, чернеющий местами от груд разбитого металла.

В передвижном эвакогоспитале врач что-то стал делать с ее ногами, и она снова выключилась, будто кто-то дернул за выключатель торшера и напрочь убрал все освещение.

После этого очнулась Лиля уже в госпитале в Москве. Открыла глаза, попыталась пошевелить ногами и закричала от ужаса: ноги не двигались. К ней немедленно подбежала медсестра и попыталась успокоить:

— Товарищ военврач, перестаньте, не тратьте силы. Ваши ноги при вас, вы были тяжело ранены, но вас прооперировали, и теперь нужно просто лежать и набираться сил.

— Где я? — слабо спросила Лиля. Очень хотелось пить, но она знала: после операции нельзя.

— В Москве, в госпитале имени Боткина. Товарищ военврач, вы, говорят, местная, так, может, у вас тут родные или еще кто? Я бы сбегала в перерыв, сообщила.

Но Лиля покачала головой. Она не хотела, чтобы тетка видела ее в таком состоянии, а кроме тетки у нее здесь никого не было, и быть не могло.

— Письма, — вспомнила вдруг она. — Где письма?

— Целы ваши письма, целы, — засмеялась медсестра, — никуда не делись, не волнуйтесь. Вас когда привезли, так мы еле-еле их отобрали, вы без сознания были, а в планшетку вцепились, как в мать родную.

Лиля успокоенно моргнула и закрыла глаза.

На другой день к ней во время обхода пришел врач — пожилой мужчина, налысо выбритый и очень грозный.

— Я думаю, товарищ военврач, что с вами, как с фронтовиком, мы будем говорить прямо, — сказал он, возвышаясь над Лилиной койкой. — Ваш диагноз — обширное иссечение осколками области от поясницы до голеней, но дело не в этом.

Стало страшно. Лиля молча смотрела в его суровые глаза и ждала приговора.

— Когда вас доставили, мы наблюдали высокую степень обморожения обеих нижних конечностей. Учитывая ваш женский пол, мы сделали все, чтобы спасти ноги, но и сейчас опасность еще не миновала, и было бы лучше провести ампутацию.

— Нет.

Врач покосился на застывшую рядом медсестру, будто говоря: «Глянь, какая дура-баба».

— Вы прекрасно знаете, что если мы этого не сделаем и заражение не удастся остановить, то вы можете потерять ногу целиком. Сейчас речь идет только о нижней части.

— Нет.

Он пожал плечами.

— Негоже рисковать жизнью ради стремления к красоте, товарищ Левина, — это «товарищ» прозвучало так уничижительно, так брезгливо, что Лиля не выдержала.

— Дело не в красоте, — прошептала она с усилием. — Я хочу вернуться на фронт. С тем, что вы предлагаете, это будет невозможно.

На это ему возразить было нечего. Лиля знала: если бы показания для ампутации были неоспоримыми, ее бы и спрашивать никто не стал — отрезали бы ногу, да и все. Но раз спрашивали, значит, есть хорошие шансы на выздоровление, и она не собиралась терять эти шансы.

Один за другим потянулись долгие дни в госпитале. Лиля лежала в палате с тремя женщинами — связисткой, доставленной с гнойным перитонитом, разведчицей с тяжелым ранением головы, и — диво дивное — летчицей, чудом выжившей после проникающего ранения в позвоночник, но знающей, что ходить самостоятельно она не сможет уже никогда.

На фоне чужих страданий и боли ее собственная притуплялась, делалась не такой важной, не такой острой. Каждый день Лиля во время перевязок осматривала собственные ноги, боясь увидеть признаки развивающегося заражения, но признаков не было, и врач — Олег Геннадьевич — с каждым днем становился все веселее и веселее.

— Ну, Левина, тебе сам черт люльку качает, — сказал он неделю спустя. — Миновала опасность, слышишь? Миновала!

Лиля счастливо улыбнулась и едва удержалась от того, чтобы обнять его. Раз опасность миновала — значит, она вернется на фронт. Пусть не так скоро, как хотелось бы, но обязательно вернется.

Теперь уже можно было сообщить новости тетке, и в один из весенних теплых дней Лиля попросила санитарку отнести записку по теткиному адресу. Та явилась на следующий день, и была не одна.

— Никита… — Лиля не поверила своим глазам, увидев их, входящих в палату — похудевшую и постаревшую тетку и обросшего, небритого, ковыляющего на костылях старого друга. — Тетя Ира!

Тетка села на койку и вдруг заплакала, уткнувшись морщинистым лицом в Лилин живот. Было очень странно видеть ее такой — на Лилиной памяти, тетка не плакала никогда, а уж чтобы рыдать — такого и вовсе не было.

— Садись, — она рукой показала Никите на стул, и он послушно подтащил его ближе к койке и сел, избегая встречаться с Лилей глазами. — Где Катя? Почему она не пришла?

Тетка тихо плакала, Никита молчал, и за всем этим — Лиля знала — скрывалось новое горе, о котором они уже знали, а ей только предстояло узнать.

— Катя умерла в прошлом году от пневмонии, — равнодушно рассказал Никита, когда тетка, отплакавшись, ушла умываться и оставила их вдвоем. — Я был на Западном фронте, когда пришло письмо от ее матери. Она во всем обвинила меня, сказала, что я не должен был уезжать, а должен был оставаться с женой и будущим ребенком, и тогда ничего этого не случилось бы.

Катя умерла. Лиля с усилием приподнялась на кровати и обняла Никиту за шею, но сама не чувствовала ровным счетом ничего. Просто еще одна смерть, в череде множества таких же. Просто еще одна разрушенная войной судьба.

И снова, который раз, Лиля подумала: «Осталось ли во мне хоть что-то человеческое? Хоть что-то женское?»

С того дня Никита стал регулярно приходить к ней в госпиталь. Он много говорил о фронте, о том, как работал на износ, помогая раненым бойцам, о том, как во время минометного обстрела осколок срезал ему ногу до колена, оставив ее висеть на тонком лоскуте кожи, о том, как он сам ножом срезал этот лоскут и ремнем перевязывал бедро, лежа по шею в подмосковной осенней грязи.

Лиля слушала и понимала: с ним произошло что-то такое, что, кажется, произошло и с ней самой — они оба стали равнодушными, глухими, словно мертвыми.

Получив разрешение от Олега Геннадьевича, Никита стал иногда просить санитарок, чтобы те вынесли Лилю на улицу. Они расстилали на траве старое покрывало, садились рядом и часами сидели, подставив уставшие лица весеннему солнцу.

— Я видел Кирилла, — в один из таких дней вспомнил Никита. — Он здесь, в Москве, продолжает учиться в институте и работает водителем у какого-то большого начальника. Уже старший лейтенант, представляешь? Без училища, без дня на фронте.

— Я получала от него письмо, но читать до конца не стала. Не могу слышать о таких людях, не хочу ничего о них знать.

Никита равнодушно пожал плечами.

— Не знаю, Лиль. А я обрадовался ему, сходили выпили по сто грамм в столовой, поели кулеша, он меня на автомашине домой довез. И я потом лежал всю ночь и думал: а кто прав? Я или он? И получалось, что прав тот, кто на двух ногах, а не на одной, как я.

— Чушь, — резко сказала Лиля. — Не смей так думать. Это чушь, понял?

Она почувствовала, что Никита взял ее за руку, и не стала возражать. Его пальцы были холодными и влажными.

— Да я про другое, Лиль, — глухо сказал он. — Еще года войны нет, а жена умерла, ребенок умер, ногу отняли. Кому я теперь нужен? Вчера вон договорился, буду здесь, в госпитале, на приемке раненых работать.

— Это гораздо лучше, чем шофером у большого начальника, — возразила Лиля. — Мы давали присягу, Никита. Ты помнишь?

Он помнил.

Получая высокое звание врача и приступая к врачебной деятельности, я торжественно клянусь: все знания и силы посвятить охране и улучшению здоровья человека, лечению и предупреждению заболеваний; быть всегда готовым оказать медицинскую помощь, внимательно и заботливо относиться к больному, хранить врачебную тайну; постоянно совершенствовать свои медицинские познания; обращаться, если этого требуют интересы больного, за советом к товарищам по профессии и самому никогда не отказывать им в совете и помощи; во всех своих действиях руководствоваться принципами коммунистической морали. Верность этой присяге клянусь пронести через всю свою жизнь.

Перед Лилиными глазами как будто заново проплыл этот короткий текст, который она с волнением и трепетом читала наизусть на выпуске из института. Какие верные и важные слова! Простые и понятные, но разве настоящее может быть сложным и запутанным?

— Не знаю, Лиль, — помолчав, сказал Никита. — Не знаю. Может быть, было бы лучше, чтобы я просто умер там, где осталась моя нога.

Она не нашлась, что ответить. Не скажешь же ему, как часто в ее голову приходили похожие мысли. Не скажешь, что силы жить порой она находила только в осознании, что Ритка все еще жива и сражается. Ничего этого говорить было нельзя.

День ото дня они все больше времени проводили вместе. Лиля не обманывалась: она видела, что для Никиты именно она стала тем спасательным кругом, который все еще удерживал его на поверхности, помнила она и о том, какие чувства он испытывал к ней еще до войны, до свадьбы с Катей.

Вслух он почти не вспоминал жену, но Лиля чувствовала: помнит. Каждый день, каждый час помнит. И продолжает винить себя несмотря ни на что.

Когда Никита впервые принес в госпиталь букет весенних цветов, Лиля не сразу осознала, что это значит. Она просто приняла их, уткнулась лицом и втянула в себя свежий запах. А потом, ночью, когда он пришел к ней в палату, она не смогла отказать.

Рядом спали соседки, и, наверное, потому все случилось быстро и как-то нелепо. Никита просто лег рядом, накрылся с головой одеялом, и горячим ртом накрыл Лилины губы.

Она ничего не чувствовала. Совсем, ни капельки, но какой-то частью замерзшей души потянулась к нему навстречу, ответила на его неловкие ласки, и помогла залезть на себя, и стянуть вниз по бедрам серые от многочисленных стирок кальсоны.

Потом, когда все произошло, Никита лежал на ней — тяжелый и потный, а Лиля, отвернув голову, просто ждала. Она не знала, чего ждет, не знала, зачем это делает, не знала, может ли поступать так с собой, да и с ним тоже.

По щекам ее одна за другой катились соленые горькие слезы.

0

16

***

Андрей отказался участвовать в поисках. Наверное, он все еще сердился на Вику из-за того, что она помирилась с Анькой: когда пришла забрать вещи, он ни слова ей не сказал, набросил на плечи старую куртку и вышел из квартиры, прихлопнув за собой дверь.

— Не обижайся, Викуль, — улыбнулась тетя Рита, помогая Вике упаковать в сумку немногочисленные вещи. — Молодость — дело такое. Остынет.

После этого Вика несколько раз заходила к ним, но Андрей категорически отказывался с ней говорить. И она бросила попытки.

Так и вышло, что к Ишхану Николаевичу Рагонян они с Анькой отправились вдвоем.

Дом, в котором был прописан Ишхан Николаевич, располагался в Подмосковье — пришлось ехать на электричке, а после еще идти по присыпанной снегом дороге между вздымающихся в небо сосен. Был этот дом трехэтажным, похожим на пряничный домик из-за торчащих во все стороны балконов и парадных козырьков над подъездами.

Они поднялись на первый этаж, переглянулись и одновременно потянулись к кнопке звонка. Соприкоснулись пальцами и смущенно отдернули руки.

Дверь им открыла женщина в цветастом теплом халате, из глубины квартиры доносились звуки радиопередачи и какое-то громыхание.

— Здравствуйте, — смело сказала Вика. — Мы ищем Ишхана Николаевича Рагонян. Он здесь живет?

Женщина улыбнулась, показавшись на секунду ужасно красивой, и кивнула, приглашая их войти. Они по очереди постучали ногами, отряхивая снег, сняли верхнюю одежду и протиснулись в узкую прихожую.

— Светлана, — представилась женщина, провожая их на кухню и сразу бухая на плиту чайник. — Можете звать тетей Светой, я жена Ишхана Николаевича.

Вика и Анька переглянулись. В квартире громыхание стало слышно еще лучше, и от того было немного страшно. Тетя Света, похоже, разгадала их мысли и засмеялась:

— Не пугайтесь, девочки, это Ишхан с гантелями занимается, оттого и шум. Садитесь, чаем вас напою. Он пока не закончит, все равно не прервется.

Это длилось долго, почти час. Вика и Анька успели выпить по две кружки чаю, съесть по три плюшки, а гантели все продолжали греметь. Наконец из ванной послышался шум воды, а еще через десять минут в кухню вошел молодой мужчина, очень статный, щеголяющий мускулами на ничем не прикрытых руках и плечах и на ходу вытирающий полотенцем голову.

— Здравствуйте, гости, — коротко, по-военному, поздоровался он, но в глазах мелькнули смешинки. — Подполковник Рагонян Ишхан Николаевич. Чем могу?

Вика смешалась, она такого никак не ожидала, и Анька, по-видимому, тоже. Спасла тетя Света: отобрала у мужа полотенце, шлепнула его ладонью по плечу и сказала:

— Иша, хватит девочек пугать. Они твою тетку Риту разыскивают, расскажи им, что знаешь.

Ишхан кивнул и присел за стол. Подвинул к себе пустую чашку, налил заварки, тетя Света тут же плеснула туда же кипятку и бросила два куска сахара.

— А вы кто такие будете? Зачем вам моя тетка?

Вика посмотрела на Аньку и кивнула — говори, мол.

— Дело в том… — Анька замялась, но продолжила уже смелее. — Дело в том, что мне кажется… В общем, по-моему, Маргарита Рагонян — моя бабушка.

Ишхан удивленно поднял брови.

— Бабушка? С чего ты это взяла?

Они объяснили — торопливо, перебивая друг друга, спеша сказать самое главное. Ишхан молча слушал и пил чай, за его спиной так же молча стояла тетя Света.

— Интересная история, — заявил он, когда девушки закончили рассказ. — Но насколько я знаю, у тети Риты детей не было. Впрочем, в военное время все могло случиться, конечно, но ни в письмах, ни в рассказах отца ни о каких детях не говорилось.

— Отца? — быстро перепросила Вика.

— Николай Рагонян, отец Ишхана, был братом Маргариты, — объяснила тетя Света. — Он умер два года назад.

Вика вытаращила глаза. Сейчас она чувствовала что-то очень похожее на испытанное в Ленинграде, в квартире Ритиной подруги, Валюшки. Будто живое соприкосновение с историей.

— Разве не могла ваша тетя родить ребенка и оставить его в детдоме, например? — с вызовом спросила Анька. — А потом мой дед нашел его, и…

Ишхан засмеялся: громко, раскатисто. Анька покраснела, и Вика под столом нашла ее руку и сжала, успокаивая.

— Да что вы, девчата, — снова вместо мужа заговорила тетя Света. — Ребенка родить — это ж его девять месяцев вынашивать, уж семья об этом точно знала бы. И зачем его в детдом сдавать, если в военные годы в Москве Агаша еще жива была, да и Николай Ишханович, и отец его. Нет, дорогие мои, это глупость.

Анька побледнела так сильно, что Вике стало за нее страшно.

— То есть ребенка не было? — спросила она. — Тогда почему Анька так на нее похожа, и почему браслет, который точно принадлежал Рите, оказался в Анькиной семье? И почему Анькин дед привез не только ребенка и браслет, но и письма?

— Письма? — удивился Ишхан. — Какие письма?

Вика глянула на Аньку, но та, похоже, не могла говорить. И Вика продолжила сама:

— Письма, которые Маргарита писала своей подруге, Лиле. И Анькиному деду тоже.

— Иша, покажи им, — попросила тетя Света. — Хочешь, я принесу?

Он кивнул, и она на несколько минут ушла в комнату, а, вернувшись, положила на стол аккуратную пачку солдатских треугольников. Вика вспыхнула и потянула к ним руки, но тут же застыдилась и отдернула.

— После войны отец пытался найти место захоронения тети Риты, — сказал Ишхан строго. — Но поскольку погибла она под Сталинградом, дело это гиблое оказалось. Ничего не нашел — ни следов, ни могилки.

Пока он говорил, Анька уже успела развернуть одно из писем и пробежаться взглядом.

— Ишхан Николаевич, — взволнованно сказала она. — Но это же письма бабуш… Маргариты. Как они оказались у вашего отца? Они должны быть в Лилиной семье, разве нет?

— Наверное, — он пожал плечами. — Я никогда не спрашивал, откуда письма взялись, неинтересно было. Может, отцу их сослуживцы теткины переслали, может, еще как.

Вика видела, что Аньке очень хочется попросить, но она боится. И, решившись, она попросила сама:

— Можно нам…

— Забирайте, — кивнул Ишхан Николаевич. — Отец незадолго до смерти их в фотоателье свозил и фотокопии сделал, так что эти можете забрать, если хотите.

— Я вот что думаю, девочки, — вмешалась тетя Света. — Весной сорок второго года Маргарита точно была в Москве. Николай Ишханович рассказывал, что нашел ее в госпитале где-то в Московской области. Если вы думаете, что Маргарита как-то связана с твоим, — она кивнула на Аньку, — дедом, то, возможно, имеет смысл поискать там?

Вика радостно кивнула.

— Вы не помните, в каком именно госпитале она была?

Ишхан покачал головой.

— Не то что не помню, я и не знал никогда. Но вроде часть писем из этого госпиталя была отправлена, поищите внимательно — думаю, найдете.

Не в силах больше сдерживаться, Вика вскочила на ноги.

— Спасибо вам, Ишхан Николаевич! Спасибо, тетя Света! Огромное спасибо!

Перед ними снова забрезжила пусть тусклая, но все же надежда.

***

В подмосковном Реутове в здании бывшей школы-семилетки в сорок втором году раскинулся военный госпиталь. Круглосуточно в медицинском пункте у госпиталя дежурили девушки, встречая эвакуационные поезда и помогая выгружать носилки с ранеными.

Выздоравливающая Рита часто приходила на этот медпункт: помогать ей не разрешали, но ее почему-то как магнитом тянуло сюда — просто постоять в стороне, глядя, как одни за другими вытаскивают из товарных вагонов, наскоро переоборудованных под госпитальные, носилки с еще живыми бойцами и командирами Красной армии.

Из ежедневных сводок мало что можно было понять, гораздо больше новостей приносили раненые, доставленные с полей сражений. Рита знала, что на Западном фронте продолжается наступление, что немцев здорово отбросили от Москвы. Знала она и то, что несколько попыток прорвать блокаду Ленинграда провалились, и жертвам в осажденном городе нет и не может быть числа.

Из собственной части Рита получила два письма. Одно от Вали — о месте захоронения останков погибшей Киры, другое — от Василюка, с уведомлением о том, что за зимние бои над Дорогой Жизни Риту наградили медалью «За отвагу».

От Лили писем не было.

Несколько раз Рита порывалась сбежать из госпиталя в Москву, чтобы доехать до Лилиной тетки и попробовать хоть что-то выяснить, но военную форму находящихся на излечении держали под замком, а бежать в кальсонах и в халате нечего было и думать: первый же встреченный патруль с позором водворил бы беглянку обратно.

Первые недели в госпитале Рита помнила плохо. Говорили, что из нее вытащили четыре пули, одна из которых едва не стала смертельной. Видимо, последний мессер пробил обшивку самолета, а вместе с ним — и саму Риту.

Она рвалась обратно на фронт. Слушая рассказы раненых о военных действиях, до крови сжимала пальцы в кулаки: невыносимо было прохлаждаться здесь, пока на передовой и в небе сражались и умирали за Родину ее боевые товарищи.

Отчаявшись получить хоть какие-то известия о Лиле, Рита написала письмо в редакцию газеты, где еще осенью служил Коля. Ответа она так и не получила, но в один из мартовских дней, ковыляя к медицинскому пункту, вдруг увидела идущего навстречу его самого — живого и невредимого.

Он бросился к ней и обнял так крепко, что кости хрустнули, а в боку незажившая рана взорвалась болью. Рита терпела: стискивала Колину шею, целовала его чисто выбритые щеки, и поверить не могла, что он жив, и здесь.

— Глупо вышло, — рассказывал Коля, когда волнение от встречи улеглось и они устроились на скамейке в больничном парке. — Приехали в нашу дивизию корреспонденты, писать о наступлении, меня вызвали, смотрю — а это ж Ванька Ешенко и Костя Симонов, с нашей редакции. Порадовались, что встретились, а на другой день командир полка вызвал меня, и насильно в Москву отправил — езжай, говорит, и работай по специальности — бойцов у нас теперь хватает, а корреспондентов, способных правду о боях писать, — кот наплакал.

Рита улыбалась, слушая, и откровенно гордилась братом. Он похудел, вытянулся, военная форма удивительно шла ему, недавнему увальню и сибариту. А уж медаль, сверкающая на груди, да нашивки за ранения — и вовсе придавали Коле незнакомый, но очень героический вид.

— Словом, отпинаться я не смог, и вновь оказался в родной редакции. Сегодня утром только приехал с Западного, материал собирал о наступлении, а мне редактор письмо твое — нашлась, мол, пропажа, и увольнительную в зубы — езжай к сестре. Вот я и приехал.

Она счастливо засмеялась и снова обняла его.

— Агаша жива? Отец?

— Живы оба, — кивнул Коля. — Отец Агаше регулярно пишет, воюет на Южном фронте, ранен не был, только в звании за самоуправство вроде понизили, но из писем не понятно, за что и почему.

За самоуправство? Отца, который скорее бы умер, чем нарушил приказ? Рита не смогла сдержать удивления.

— Про Белоруссию не спрашивай, — предупредил Коля, едва она открыла рот. — Сама знаешь: писем из оккупации не шлют, и туда не доставляют. И говорить об этом не будем.

Это тоже было нечто новое: в голосе брата звучали металлические нотки, сейчас он гораздо больше походил на отца, чем на самого себя.

— Что у тебя? — спросил, оглядывая Риту с ног до головы. — Выглядишь паршиво, крови много потеряла?

Рита дернула плечом и поморщилась.

— Да я здорова уже, сама не пойму, зачем меня здесь держат.

Коля усмехнулся.

— В зеркало на себя посмотри — поймешь, — посоветовал он. — В каком звании служишь? На халате знаков отличия нет, хотя на мой взгляд, давно пора придумать.

Она засмеялась и поцеловала его в чисто выбритую щеку.

— Дурак ты, Колька. Как был дураком, так и остался. Служу капитаном ВВС РККА, недавно письмо пришло, «отвагу» дали. Только непонятно, за что.

— То есть?

Нахмурилась, прикусила губу.

— На боевом вылете самолет моей подруги подбили, мы с товарищем прикрывали ее, пока она пыталась дотянуть до аэродрома. Никакого подвига и отваги там не было, тем более, что Кира все равно погибла.

Произнести вслух это простое «погибла» оказалось труднее, чем Рита думала, и Коля почувствовал это, и быстро сказал:

— Сестренка, если бы нам награды давали только за то, что мы сами подвигом считаем, то половина бойцов бы с голой грудью ходила. Хочешь расскажу, за что меня наградили?

Рита сглотнула подступившие слезы и кивнула: рассказывай.

— Ползли с товарищем в боевое охранение, сменить бойцов, смотрим — какой-то парнишка из пополнения на бруствер полез. Ну, мы его за ноги и обратно, ругаемся-материмся, а он вырвался — и наружу, из окопа. Что с дураком делать? Полезли за ним, Семен, товарищ мой, его по башке тюкнул, и обратно затащили. А пока тащили, по нам, конечно, огонь из автоматов. Уже в окопе пытаюсь сесть, а не могу — больно. Посмотрел, — батюшки! — жопу, прости за выражение, мне подстрелили. Пуля в мякоти застряла, вытащила ее санитарка тут же, на передовой, а я потом недели три сидеть не мог. Вся рота смеялась, а потом — бац — мне и Семену «Отвагу». За что, спрашивается? За то, что в  лес пуля прилетела?

Рита расхохоталась так, что на них начали оглядываться. Она и верила услышанному, и не верила.

— Это анекдот? — спросила, отсмеявшись.

— Чистая правда, — возмущенно отмахнулся Коля. — Хочешь, шрам покажу?

Теперь они смеялись вместе. И от этого на душе стало чуть легче, чуть спокойнее.

— Расскажи о Лиле, — услышала Рита, и сердце дрогнуло. Давно при ней никто не произносил этого имени вслух.

— Писем давно не было, — с горечью сказала она. — Из части ее на мой запрос ответили: выбыла по ранению, а куда выбыла, не написали. Госпиталей много в России, где искать ее теперь — не знаю.

Коля кивнул.

— Поищем. У меня возможностей поболее, сегодня же и займусь. Сестренка… — он замялся, но все же продолжил. — Как у вас с ней?

Рита вспыхнула, раскраснелась. Что он имеет в виду? Неужели догадался? Да нет, откуда, не мог, никак не мог. Разве что Ира перед войной рассказала… Но нет, она не стала бы, ни за что.

Захотелось немедленно попрощаться и уйти в палату, но это было бы трусостью, а уж кем-кем, а трусом Рита никогда не была.

— Я люблю ее, — с трудом, но смело глядя брату в глаза, сказала она.

— Это для меня не новость, — кивнул Коля. — Я спрашиваю про то, решила ли ты, что будешь с этим делать потом? После войны?

Он говорил об этом так спокойно, будто это нормально, будто ничего необычного в этом нет, и Рите стало чуть спокойнее, чуть легче.

— Доживем до Победы, потом посмотрим, — сказала она. — Лишь бы она жива была, лишь бы нашлась.

Коля улыбнулся и потрепал ее по голове очень мужским, братским жестом.

— Найдем, Ритка. Обещаю: найдем.

И он действительно выполнил обещание.

***

После встречи с Андреем поиски закрутились с новой силой. Каждый день после работы Танька, Макс, Анжела и Толик носились по Москве в поисках госпиталя, где весной сорок второго лежала Лиля Левина.

Трудно было договариваться о том, чтобы их допустили в архивы, еще труднее было перебирать бесконечные бумажки, на многих из которых был такой неразборчивый почерк, что даже дату не прочтешь, не то что фамилию.

Машка в поисках не участвовала. Танька ей не звонила, а Макс, который все-таки попробовал, сказал, что она отговорилась занятостью и перезвонит, когда сможет.

Не перезвонила.

С мамой у Таньки отношения так и не наладились. К декабрю она сняла комнату у старушки, живущей в пятнадцати минутах езды от метро Медведково, съездила за вещами, но мамы дома не оказалось, и Танька просто сложила зимнее в чемодан и уехала, сглатывая слезы обиды и горечи.

Отец, как и раньше, звонил ей раз в месяц, и по разговору Танька поняла, что мама ему ничего не сказала: всякий раз он спрашивал о личной жизни, намекал на свадьбу и внуков, и слушать это было до отвращения больно и обидно.

Как ни странно, лучшей подругой в этот период для Таньки стала Анжела. Неизвестно, откуда она узнала — то ли Макс рассказал, то ли сама догадалась, но однажды позвонила и позвала Таньку погулять вдвоем.

— Я много думала о том, что произошло, — говорила она, идя рядом по Маросейке и согревая руки о стакан горячего кофе. — И решила, что своими закостенелыми взглядами мы отбрасываем прогресс далеко назад. А вместе с ним отбрасываем и друзей, и любимых.

— О чем ты? — удивилась Танька. Ей было холодно, она куталась в теплый шарф, но лоб и щеки все равно краснели от ледяного ветра.

— Я о том, что в наше время отношения двух взрослых людей не могут подвергаться остракизму по той простой причине, что каждый имеет право сам выбирать, кого ему любить.

— Летом ты говорила другое.

— Знаю, — Анжела вздохнула и поправила идеально сидящую на волосах шапочку. — И мне стыдно за то, что я говорила, знаешь? Раньше я оправдывала себя тем, что все это произошло неожиданно, но почитав ряд историй о притеснении сексуальных меньшинств, я подумала вот о чем…

Танька смотрела на нее во все глаза. Прочитав ряд историй о притеснении? Хорошая девочка Анжела? Серьезно?

— Все это напоминает апартеид пятидесятых годов, ты не находишь? — продолжала «хорошая девочка», аккуратно переступая через развороченный бордюр тротуара. — Просто одно меньшинство заменило другое, и только. И я подумала: возможно, человеческой расе просто необходимо подвергать кого-то остракизму, необходимо для выживания, для развития, понимаешь?

— Ага, — кивнула Танька. — Мне от этого, конечно, гораздо легче.

— Да нет же! — Анжела остановилась и взяла ее за руку. Танька вытаращила глаза. — Вот смотри, я держу твою руку, так?

Танька ошалело кивнула.

— И твоя рука точно такая же, какой была до того, как ты призналась в своей ориентации. И глаза у тебя такие же, и мысли, и чувства.

— И что?

— А то, что отвергая тебя новую, я как будто ставила себя выше, понимаешь? Как будто внутри кичилась тем, что я-то уж точно большинство, а значит, я лучше тебя. И не потому, что я умнее, красивее, образованнее — нет! Просто по праву рождения. Ничего не напоминает?

Еще как напоминало, но было странно слышать это от Анжелы. Танька запоздало подумала, что, кажется, недооценивала ее.

— Фашизм, — подтвердила Анжела, не дождавшись от Таньки ответа. — В чистом виде. Позавчера истребляем евреев, потому что на их фоне можем быть выше и лучше, вчера беремся за людей с темным цветом кожи, а сегодня — за гомосексуалистов.

— Анжелка, — пролепетала Танька. — Ты чего, а?

— Это я так извиняюсь, — улыбка тронула Анжелины губы. — Ну, знаешь, за то, что оттолкнула тебя. Ты же знаешь: мне нужно основательно погрузиться в вопрос, чтобы составить о нем свое мнение, и теперь, погрузившись, я составила.

— И что это за мнение?

— А то, что, поощряя гонения гомосексуалистов и относясь к ним как к людям второго сорта, мы фактически поощряем сегрегацию, фашизм, — назови как хочешь. И меня это не устраивает.

Анжела наморщила нос, формулируя, и продолжила:

— Я не говорю, что смогу моментально приспособиться, но я говорю, что буду стараться. Все-таки в моей голове очень много предрассудков, от которых не избавишься в один миг. Но если тебе, гомосексуалистка Таня, нужна моя гетеросексуальная дружба, я готова тебе ее дать.

Танька икнула и расхохоталась. Ее затопило волной нежности к этой девочке — умной, занудной, очень вдумчивой и умеющей признавать свои ошибки. Надо же, «гомосексуалистка Таня», придумала же такое!

Они обнялись. Анжела с чувством поцеловала Танину холодную щеку и улыбнулась.

— И вот еще что, — улыбка сползла с ее довольного лица. — Я хочу сказать, что в данной ситуации пока не решила, как относиться к позиции Маши. Я прекрасно понимаю, что вы действительно встречались несколько лет, — Танька попыталась возразить, но Анжела властно остановила ее, — и не ври мне, я не идиотка. Вы встречались, но после расстались из-за того, что Маша не готова была признать, кем она является. И вот это, на мой взгляд, откровенная трусость, а трусость в людях я не терплю ни под каким видом.

В тот день они гуляли по Москве до позднего вечера. Танька то вспыльчиво, то терпеливо пыталась оправдать Машку в Анжелиных глазах, но сама понимала, что выходило плохо.

Она говорила о том, что Маша не была готова, о том, что камин-аут был фактически сделан насильно, о том, что ни один человек не имеет права решать за другого. Но Анжела считала иначе:

— Речь не о том, готова она была, или нет. Речь о том, что в момент, когда от ее любимого человека отвернулись все друзья, она сделала то же самое. И это, Танечка, и есть трусость.

Их откровенный разговор дошел до того, что Танька даже рассказала в подробностях, что произошло с мамой. Анжела внимательно выслушала, после чего долго молчала — обдумывала.

— Мне кажется, ты поступила верно, съехав, — вынесла она свой вердикт. — Если уж мне понадобилось время на то, чтобы разобраться, твоей маме тем более понадобится. Но, опять же, я не понимаю позицию Машки. Она с тех пор от тебя прячется?

— Она не прячется. Просто не звонит.

Анжела нахмурилась и вытащила из кармана телефон. Набрала несколько цифр, поднесла аппарат к уху. И только когда она заговорила, до Таньки дошло, КОМУ она звонит.

— Привет, Маш, — не обращая внимания на Танькины взмахи руками, спокойно сказала Анжела. — Чем занята?

— Не надо, — прошипела Танька.

— А я гуляю здесь, недалеко. Встретимся, выпьем чаю? Давай через двадцать минут в «Кофехаусе», идет?

Анжела улыбнулась и убрала телефон. Танька стояла, будто застыв, ноги как ватные, руки дрожат.

— Ты что? — срывающимся голосом спросила она. — Ты зачем?

— Затем, — коротко и ясно объяснила Анжела. — Чего мы гадаем-то на кофейной гуще? Пойдем и спросим все у самой Машки.

По дороге в кафе Танька снова чувствовала себя героиней дешевого романа. Ей было страшно, стыдно и немного зло — и все это одновременно. Анжела же, напротив, выглядела довольной: все приговаривала, что все проблемы — от недопонимая, и решаются они только открытым прояснением, и больше ничем.

Когда они пришли, Машка уже была на месте. Сидела за столиком, склонив голову и рисовала что-то пальцем на полированной поверхности. Она подстриглась: светлые волосы теперь не спадали на плечи, а были заправлены за уши короткими прядями. Танька долго смотрела на нее прежде чем подойти. А решившись, сказала:

— Здравствуй, Маша.

И снова на секунду показалось, что это вовсе не Маша, а Лиля Левина, а она сама — Рита Рагонян, и кругом — не мирное кафе, наполненное студентами, а фронт, и землянки, и посеченные осколками деревья.

— Привет, Тань.

Показалось — и прошло.

Анжела первой протиснулась за столик, Танька села рядом. Маша молча смотрела на них, будто ожидая, кто первый начнет.

— Почему ты исчезла? — спросила Анжела прямо. — Почему не звонишь, не приходишь? И не говори, что у тебя много дел — все равно не поверю.

Маша едва заметно дернула плечом. Танька знала: это означало, что она рассердилась, но не хочет демонстрировать этого прилюдно.

— У меня были сложные дни.

— В каком плане? — не отставала Анжела. — Таня мне все рассказала, и я не понимаю, как ты могла ее бросить в такой ситуации? Тебе что, настолько все равно?

Танька под столом пнула ее ногой, но Анжела не унималась.

— Ты понимаешь, что это трусость и стыд, Маш? Да, вы целовались, и вас застукала Танина мама. Да, была неприятная сцена. Но это же не повод для того, чтобы…

— Я рассказала все родителям.

Анжела запнулась на полуслове, а Танька непроизвольно открыла рот. Что? Рассказала родителям? Да как такое возможно?

— Почему ты не позвонила? — вырвалось у нее.

— Потому что хотела пройти через это сама, — ответила Маша тихо. — Это я лгала им несколько лет, и я должна была отвечать за последствия.

Танька ужасно захотелось броситься к ней и обнять, но она не смогла. Зато смогла Анжела: поднялась на ноги, посмотрела на одну, затем на другую, и сказала:

— Ладно, девочки. Вижу, мое участие тут не требуется. Разберитесь между собой, наконец, а завтра звоните и договоримся о дальнейшем.

Намотала шарф на шею и ушла, довольная произошедшим.

Официант принес кофе и сэндвичи, но еще недавно голодная Танька поняла, что не может проглотить и крошки. Она все смотрела на Машку и не могла наглядеться.

— Что было? — вырвалось у нее. — Можешь рассказать?

Машка вздохнула и сделала глоток обжигающе-горячего кофе.

— Мама плакала, папа ругался. Вначале сказал, что это чушь и блажь, потом — что завтра же выдаст меня замуж за первого, кто попросит. Потом велел, чтобы я сходила к психиатру.

— А потом? — поторопила Танька.

— А потом они вдвоем начали говорить, что самое ужасное во всем этом то, что внуков они не дождутся. Я сказала, что внуки будут, и они чуть-чуть успокоились.

И все? И это — все? Никаких «ты мне не дочь»? Никаких «убирайся»? Как такое вообще возможно?

— Все это еще не затихло, — объяснила Машка. — Они то успокаиваются, то опять начинают. Папа где-то вычитал, что гомосексуализм — это врожденное, и сказал, что впервые в жизни рад, что у них родилась я, а не мальчик.

Это было вовсе не смешно, но Танька почему-то рассмеялась. Ей было неловко и немного стыдно: как будто все, что она прокручивала в голове последние недели оказалось нелепым враньем. Впрочем, похоже, именно так все и было.

И оставался главный вопрос: а дальше-то как? Что теперь будет с ними — с ней и Машкой? Как они будут жить — вдвоем или отдельно друг от друга?

— Если ты все еще хочешь со мной встречаться, то я была бы рада, — сказала Машка, и Танька вытаращилась на нее, чуть не вылив на себя кофе. — Я много думала и поняла, что вряд ли когда-нибудь смогу быть с парнем. И не только потому, что я… Ну, ты понимаешь. Но еще и потому, что я люблю тебя, Тань. Тебя, а не какого-то там мифического парня.

Кофе все-таки вылился на Танькины колени. Сердце забилось бравурным маршем, а на глазах выступили слезы. Машка смотрела на нее, ожидая ответа, а Танька не могла и слова выдавить. Ей вдруг показалось, что все это сон, глупость, наркотический припадок. Разве может такое быть? Разве может Машка так открыто говорить об этом, и говорить, что любит, и предлагать быть вместе?

— Машка…

Она рванулась, едва не опрокинув стол, и неловко села на подлокотник Машкиного кресла, и обняла ее — изо всех сил.

— Я тебя люблю, Машка. Я очень сильно тебя люблю.

***

Когда Вика и Анька вернулись домой, там их ждал неожиданный гость. Андрей сидел на кухне вместе с Ириной Никаноровной, курил папиросы, стряхивая пепел в банку из-под бычков в томате, и степенно вел беседу.

— Андрюха? — удивилась Вика. — Ты что здесь делаешь?

Ирина Никаноровна немедленно подхватилась и увела Аньку, оставив их вдвоем. Она, похоже, решила, что это Викин жених пришел объясняться, и не хотела мешать молодым. Вика улыбнулась такой нелепости и села рядом с Андреем.

— Значит, ты решила вернуться к ней? — спросил он, докурив и потушив папиросу. — Хорошо подумала?

— Андрюх, что ты такое говоришь? Я очень благодарна тебе и тете Рите за то, что поддержали меня, но мой дом здесь. Я же не могу вечно жить у вас, правда?

Андрей кивнул, соглашаясь — верно, мол, не можешь.

— Я про другое, — хмуро сказал он. — Бабка Ира сказала, что вы с Анькой снова неразлейвода, и вот это меня удивляет. Ты что, простила ее?

Вика не знала, что ответить. Простила ли она? Да и что это значит «простила»? Забыла? Нет, она ничего не забыла. И никогда не забудет. Но если не это, то что?

— Ты обиделся на то, что я с Анькой помирилась? — прямо спросила она. — Почему?

Андрей побарабанил пальцами по пачке папирос, покрутил валяющийся на столе коробок спичек.

— Не люблю подлых людей. А твоя Анька — подлая, и я не понимаю, зачем ты с ней водишься.

Подлая? Вика едва сдержала смешок. Вот уж нет. Анька бывала всякой — и глупой, и трусливой, и нелепой, но подлой она не была никогда.

— Ты знаешь, что она возит передачи мужу? — рубанул Андрей. — Бабка Ира сказала. Раз в месяц, как на работу ходит. И разводиться с ним она не собирается.

Нет, Вика не знала. Не то чтобы она ждала, что Анька порвет все связи с Вадиком, но… Сказанное Андреем ударило неожиданно сильно. Чтобы дать себе время, Вика даже вылезла из-за стола и бухнула на плиту чайник. Пошарила на полках в поисках пряников или сушек, ничего не нашла и села обратно.

— Если ты сейчас скажешь «он ее муж, и это нормально», я уйду, — предупредил Андрей. — Я готов принять то, что ты ее… Ну, ты понимаешь. Но я точно не готов смотреть, как ты начинаешь мыслить, как она. Это неправильно.

— Нет, я так не скажу, Андрюх. Я не думаю, что это нормально, но я думаю, что Анька вправе сама решать.

— А что будет, когда он вернется? Насколько я понял, это радостное событие может произойти уже года через полтора, если его освободят досрочно. И что тогда?

Вика не знала. Тогда, наверное, ей придется уезжать отсюда, потому что видеть каждый день лицо человека, пусть косвенно, но повинного в смерти деда, будет невыносимо. А уж если он снова начнет «воспитывать» Аньку…

— В нашем доме продают комнату, — рубанул Андрей, и Вика вздрогнула. — Я узнавал, она стоит меньше, чем твоя, зато в той квартире всего две семьи, и обе — непьющие и работящие.

— Андрюха, я не смогу. Я не смогу продать комнату, в которой жил дед, в которой жили мои родители. Это неправильно.

— Уверена, что причина только в этом? — прищурился он.

Чайник засвистел, и это дало возможность не отвечать. Вика разлила чай, достала с полки вишневое варенье и плюхнула на стол. Некстати вспомнила, как точно также они с Андреем пили чай у него дома, и она впервые увидела фотографию Лили и Риты, и как сильно это изменило всю ее жизнь.

— Мы с Анькой нашли племянника Маргариты, — сказала она вдруг. — Он отдал нам еще письма, и теперь уже совершенно точно ясно, что они любили друг друга.

— Кто? — не понял Андрей.

— Маргарита и твоя бабушка, — Вика не отрывала взгляда от его лица. — В письме из госпиталя Маргарита пишет, что отдала бы все на свете за несколько минут, проведенных рядом с Лилей. И если это не любовь, то я вообще не понимаю, что это такое.

Андрей мрачнел на глазах. Ему явно не нравилось то, что она говорила, но Вика уже не могла остановиться.

— Завтра мы поедем в госпиталь, в Реутов. Там Маргарита выздоравливала после ранения, и там должны быть данные о том, в какой полк ее распределили после выписки.

— Не будет там никаких данных, — перебил Андрей.

— Почему?

— Потому что распределением военнослужащих занимались не госпитали, а военкоматы, — он с каждой секундой говорил все быстрее и громче, — потому что после госпиталя должна была быть еще медкомиссия, и только после нее она могла получить направление на фронт. И не смей мне говорить, что они любили друг друга! Ты не знаешь, что тогда было, не знаешь, что между ними происходило, и я отказываюсь верить, что моя бабушка была… была…

— Кем? — прищурилась Вика, незаметно для себя тоже повышая голос. — Кем была, а? То есть когда речь идет об абстрактных гомосексуалистах, для тебя это нормально, а когда это вдруг коснулось твоих близких, уже нет? Ты зачем мне Фрейда давал читать? Ты сам его читал? В курсе, что это невозможно контролировать?

Она нависала над ним, а он кривил губы и таращил глаза. Лучший друг, хороший парень, отличный товарищ превратился вдруг в желчного и злобного типа, пышущего яростью и гневом.

— Нет ничего невозможного для человека с интеллектом! — выкрикнул он. — И надо отличать влечение от распущенности, ясно? Моя бабка не была такой, не могла такой быть! И никакие письма не докажут мне обратного!

Он стукнул кулаком по столу, пошвырял в карманы папиросы и спички, и ушел, с силой захлопнув за собой дверь. Вика, все еще дрожащая от пережитого, осталась стоять.

***

Весенняя Москва постепенно возвращалась к нормальной жизни. Рита и Коля шли по улице Горького, разглядывая чисто вымытый асфальт и прохожих, и одновременно отмечали детали все еще военного, но уже более упорядоченного и спокойного быта.

— Одни бабы, — сетовал Коля, глядя на постового на перекрестке. — Слесари, милиционеры, даже водопроводчики — одни бабы.

— Правильно, — соглашалась Рита, держась за его локоть. — Мужики на фронте, а работать-то надо.

На перекрестье с Тверским бульваром они увидели стоящие у памятника зенитки.

— Говорят, зимой здесь паника была, — сказал Коля. — Как пошел слух, что немцы возьмут Москву, так паникеры с узлами своими чуть не пешком из города уходили. Архивы жгли, дым стоял коромыслом.

— Ты верил, что сдадим Москву?

— Нет. Ни на секунду не сомневался.

У булочной виднелся длинный хвост очереди. При виде таких картин Рита всегда испытывала чувство стыда: ей, как военнослужащей, паек выдавали в продмагах, а обычные служащие вынуждены были отстаивать километровые очереди, чтобы получить по карточкам хлеб.

— Кстати, насчет баб, — вспомнил вдруг Коля. — Мужики говорили, днями в метро женщин за машинистов посадили. Не знаю, как будем после войны оправдываться. Всякий раз и поклониться в пояс хочется тем бабам, что мужские обязанности на себя взяли, и ремнем отхлестать, чтоб домой шли, к детям.

Рита усмехнулась, но ничего не ответила. Она-то давно привыкла к женщинам мужских профессий. Но и Колю понимала: женщина-машинист метро… Это даже вслух произносить было страшно.

— Когда у тебя медкомиссия? — спросил Коля.

— На второе мая назначили, — поморщилась Рита. — Как будто раньше не могли, я уже вполне выздоровела, хоть завтра на фронт.

Он покосился на нее, но ничего не сказал. Подхватил под руку и повел дальше, к Белорусскому вокзалу.

По улице Горького то тут, то там на обочинах лежали груды дров. Рита знала, что это заготовки к будущей зиме, и радовалась, что на сей раз москвичи озаботились этим заранее.

— Говорят, на выставку немецкий самолет трофейный привезли, хочешь посмотреть?

Она засмеялась.

— Нет, не хочу. На фронте этого добра столько будет — насмотрюсь еще.

Риту очень тревожило, что Коля не ведет ее домой, к Агаше. Но она боялась спрашивать. Боялась услышать что-то, после чего назад пути не будет, а будет лишь новое горе и боль.

У Белорусского вокзала им пришлось остановиться, чтобы пропустить колонну мальчишек в военной форме. Они шли строем, под гремящие звуки оркестра, и при виде их молодых, еще ни разу не бритых лиц, у Риты защемило сердце.

Вставай страна огромная,

Вставай на смертный бой

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой!

Пусть ярость благородная

Вскипает как волна!

Идет война народная,

Священная война.     

— Три месяца в военном училище, — сказал Коля, провожая их взглядом. — И на передовую.

После Белорусского вокзала они свернули на Грузинский вал, а после — на Ходынскую. И только тут Рита поняла, куда он ее ведет.

— Ты нашел ее? — не веря, спросила она. — Коля, куда мы идем? Ты нашел ее?

Он засмеялся и прибавил шагу. Рита практически перешла на бег.

***

Из всех ребят, носящихся по московским госпиталям, повезло Толику. С трудом уговорив начальника архива Боткинской больницы пустить его к документам, он нашел-таки историю болезни Лилии Левиной, и даже добился разрешения сделать ксерокопию.

Они встретились все вместе: Таня с Машей, Толик с Анжелой и Макс. Маша вцепилась в Танину руку, как в спасательный круг, но ничего не произошло: ребята как будто не обратили внимания на их воссоединение, сейчас их куда больше волновала распечатка, лежащая на столе в кофейне близ Белорусского вокзала.

Из истории болезни следовало, что Лилия Левина была доставлена в госпиталь с обширным ранением поясницы и ног, обморожением ступни и еще чем-то трудноразличимым из-за дурацкого почерка лечащего врача.

— Сколько она здесь лежала? — перегнувшись через колени Толика, спросила Анжела.

— Долго. Вообще-то это странно, — заявил Макс. — Получается, ее выписали только в январе сорок третьего. Это что же, больше девяти месяцев?

Они ахнули все разом. Больше девяти месяцев? Серьезно?

Толик лихорадочно принялся перебирать бумаги.

— Она была беременна, — ошеломленно сказал он. — Вот, беременность, осложненная общим состоянием здоровья матери. Ох и ничего ж себе.

Маша посмотрела на Таню. Получается, все — ложь? Вся эта любовь, и письма, и все остальное? Получается, Лиля Левина любила подругу, но при этом завела роман с мужчиной и даже родила от него ребенка?

— А я-то думала, что Андрей — внук ее сестры, или брата… — прошептала Танька. — Мне почему-то даже в голову не пришло, что он может быть именно ее внуком. И спросить я не догадалась.

Все были поражены, но, пожалуй, только Маша и Таня — разочарованы. Неужели все их фантазии оказались лишь фантазиями? Никак не складывалось в единое целое рождение ребенка и любовь к Маргарите, выбивалось из общей картины, не хотело соединяться вместе.

— Интересно, Рита-то знала? — спросил Макс. — Ничего себе сюрприз, а?

В письмах об этом ничего не было. Но ведь и писем после сорок второго года не было тоже. Получалось, на этом их отношения закончились? Получалось, ребенок все изменил?

— Звони Андрею, — велела Тане Анжела. — Если кто-то что и знает об этом, так это он.

Таня послушно достала телефон и набрала номер.

— Андрей, здравствуйте, — торопливо заговорила она, второй рукой сжимая Машину руку. — Это Танька… То есть Таня… Помните? Мы встречались, и…

Он что-то ответил, но слышно не было. Толик делал Тане знаки, и она послушно включила громкую связь. Теперь голос Андрея могли слышать все.

— Мы нашли госпиталь, в котором лежала ваша бабушка, — сказала Таня. — И в ее медицинской карте сказано, что она была беременна.

— Все верно, — послышался приглушенный мужской голос. — Мама родилась четырнадцатого января сорок третьего. А что вас так взволновало?

— Мы… Мы думали… Мы не ожидали.

— Бабушка родила маму, а в конце января вернулась на фронт. Это все, что я знаю, Танечка.

Они попрощались, и Таня ошеломленно посмотрела на Машу.

— Надо искать очевидцев, — сказала она. — Надо искать тех, кто работал в то время в госпитале.

— Долгожителей, что ли? — усмехнулся Толик. — Даже тем, кому тогда было восемнадцать, сейчас сколько? Под девяносто? Много ли таких осталось?

— Нашли же мы тогда ветеранов под Смоленском, — возразила Анжела, и Толик тут же сдулся. — Может, и здесь кого-нибудь найдем.

Им повезло: Толик очень приглянулся даме, заведующей архивом, и она в два счета выдала ему список сотрудников госпиталя военных лет. Они отобрали всех, кому на тот момент только исполнилось восемнадцать, нашли даже четырнадцатилетнюю санитарку — по-видимому, внучку или дочку кого-то из врачей. С нее и решили начать.

Алевтина Олеговна оказалась жива, здорова и даже бодра для своих преклонных лет. Она жила неподалеку от больницы, и — снова повезло! — оказалась дома. Ребята наперебой принялись расспрашивать ее еще с порога, но она пригласила их войти внутрь, шикнула на играющих в углу комнаты внуков, и предложила присесть на диван.

— Я помню Левину, — сказала она наконец. — Ее вел мой отец, Олег Геннадьевич Тополев, а я всегда помогала ему с пациентами.

Маша изо всех сил стиснула Танину руку.

— Она была беременна? Как так вышло?

Алевтина Олеговна засмеялась.

— А как это обычно выходит? В госпиталях такое часто случалось, если люди после тяжелых ранений восстанавливались. Мужики-то на фронте все, а тут раздолье — и лейтенанты, и майоры, даже полковники.

Глупость. Бред. Оксюморон. Не могло такого быть!

— Впрочем, с Левиной было не так. К ней все парнишка ходил, без одной ноги, — вроде старый товарищ. Дружили они крепко, а когда она узнала, что в положении, он хотел жениться, да она не позволила.

— Почему не позволила? — спросила Маша.

— Да кто ж ее знает? — Алевтина Олеговна снова шикнула на расшалившихся внуков. — Она странная была, Лиля Левина. Обычно девки радовались, когда их замуж звали — понимали, что война большую часть мужиков возьмет, и потом на всех уж точно не хватит. А она и расписываться отказалась, и ребенку не рада была совсем.

Маша подумала: а что, если это была случайность? Что, если ребенок был нежеланным? Тогда произошедшее хоть как-то можно было понять.

— Помню, как-то раз приехала к ней подруга, я как раз зашла Левину на анализы позвать, а они сидят, за руки держатся и плачут. Ну, я говорю — иди, мол, будущая мамочка, а она на меня таким зверем посмотрела, что хоть стой, хоть падай.

— Как выглядела подруга? — хором спросили Маша и Таня. — Как ее звали?

Алевтина Олеговна покачала головой.

— Да что вы, девчата, разве я вспомню? Помню, что петлицы вроде капитанские были, с голубой окантовкой — летчица, значит. А уж как зовут, да как выглядела… Столько лет прошло.

Больше она ничего вспомнить не смогла. Ребята поблагодарили и вышли из квартиры, еще более ошеломленные, чем были.

— Что же получается? — спросил Макс, оказавшись на улице. — Это уже не военная драма, а просто драма. Санта-Барбара какая-то.

— А я теперь понимаю, почему Андрей не захотел дальше искать следы бабушки, — задумчиво сказала Таня. — Если она не хотела рожать его маму, если после родов сразу уехала на фронт… Значит…

Но что «значит», она договаривать не стала.

И без того все было ясно.

***

Рита бежала по ступенькам вверх, даже не пытаясь унять колотьбу в сердце, и лишь стараясь не задеть никого из раненых, то и дело появляющихся на пути. Коля остался далеко позади: стоило им выяснить, в какой палате находится Лилия Левина, как Рита рванулась по коридору, забыв и о брате, и о собственном ранении, и обо всем на свете.

В висках билось сумасшедшими ударами: «Лилька». Только «Лилька», ничего больше.

И вот наконец пятый этаж, череда палат, помеченных номерами. Не то, не то… Да где же она, нужная…

— Лилька!

Рита влетела внутрь и упала на колени перед сидящей на койке Лилей. Она не помнила себя от счастья, не смотрела по сторонам, только целовала холодные ладони, прижималась к ним лбом и плакала, не в силах унять слезы.

И только ощутив, как Лиля пытается отнять руки, сумела поднять голову и заглянуть в глаза.

— Лилька…

— Рита…

Господи, как она изменилась! Куда делось доброе, чуть растерянное выражение лица? Почему некогда голубые глаза стали серыми? Почему вокруг губ залегли морщины? Почему волосы, тонким пушком сыплющиеся на плечи, стали какими-то безжизненными, похожими на паклю?

— Что с тобой произошло? — прошептала Рита, даже не пытаясь встать с колен и глядя на Лилю снизу вверх. — Что с тобой произошло, родная?

Лиля не плакала. Ни одной слезы не увидела Рита на ее бледном лице, и это напугало еще сильнее, еще больше.

— Лилька, что случилось?

Она молчала. Что было в этом молчании? Горе, которого в эти годы стало слишком много? Отчаяние, которого стало еще больше? Или что-то еще? Что-то другое, совсем другое…

— Ты не рада мне? — спросила Рита с замершим сердцем.

— Рада.

Но как равнодушно это было сказано! Как холодно! Никогда еще Рита не слышала, чтобы Лиля говорила с ней так.

И стало ясно: что-то точно случилось. Что-то произошло, что-то ужасное, какое-то великое горе, высосавшее Лилину душу до основания.

В палату кто-то зашел, громыхнул алюминиевым судном, и сердитый детский голос сказал:

— Левина, а тебе что, особое приглашение надо? Врач специально ради тебя приехал, а ты канителишься. В твоем положении о ребенке надо думать, а не с подружками лясы точить.

Рите показалось, что рядом с ней разорвался снаряд. Она все еще сидела, держа Лилю за руки, и все еще чувствовала на щеках слезы, но в груди уже было пусто и гулко, а в голове шумело едкое «о ребенке надо думать, а не с подружками лясы точить».

— Ты в положении? — спросила она хрипло, рывком отдергивая руки и глядя куда-то в сторону.

— Да.

Лиля молчала, а Рита никак не могла себя заставить снова на нее посмотреть. По всему ее телу разбегалось что-то ядовито-гадкое, мерзкое, ужасное. Как будто прыгала с настила в чистую воду, на поверку оказавшуюся болотной жижей.

— Маргоша, прости, я хотела сказать сразу, но…

— Но что? — перебила Рита. Спасительная злость пришла, и слезы высохли на щеках, и рот скривился в гримасе отвращения. — Решила подождать с такой новостью? Знала, что я не обрадуюсь, верно?

Она все-таки нашла в себе силы посмотреть на Лилю — теперь по щекам той катились слезы, но лицо оставалось все таким же застывшим, холодным.

— Значит, решила, что хватит на твою долю войны? — продолжила Рита. — Решила, что пора и честь знать? А что, правильно. Родишь ребенка, пока игрушки-погремушки, мы и войну кончим.

— Ритка… — прошептала Лиля сквозь слезы. — Ритка, что ты такое говоришь?

Но она уже не могла остановиться. Больно было так, будто все внутренности разорвало на куски прямым попаданием снаряда, и теперь они, скрученные в колючий клубок, невыносимо выли, — возможно, вместо самой Риты.

— Я слышала о бабах, которые так делают, — презрительно сказала она. — Знаешь, как их называют на фронте? Свиноматками. Если уж пошла на войну, так будь любезна воевать до победы! А то, что сделала ты, Левина, это дезертирство.

Рита говорила все это, и слова вылетали словно бы сами, независимо от ее воли. В глазах одна за другой вставали картины: Лиля с мужчиной, с каким-то мужчиной, и он трогает ее, он касается ее там, где ей, Рите, никогда не суждено коснуться, и — что самое отвратительное — она трогает его в ответ!

— Я думала, ты сильнее, — сказала она, тяжело поднимаясь на ноги и стараясь не шататься. — Я думала, мы вместе пройдем через войну, вместе будем сражаться за Родину. А ты… Ты… Предатель, вот ты кто!

Лиля рыдала, уткнувшись в подушку. Плечи ее вздрагивали, а шея, видная из-под спутанных волос, была такой худой, такой белой — будто утиной. Рита стояла и смотрела на нее, понимая, что это — последний раз. Последний раз она может смотреть, последний раз может видеть, как вздрагивает Лиля от безудержных слез, как беззащитно торчат ее лопатки из-под тонкой ткани больничной ночнушки. Последний раз.

— Прощай, Левина, — сказала Рита, сумасшедшим усилием воли переступая через заполнившую собой все боль. — Прощай.

Она выбежала из палаты и понеслась по коридору, не заботясь о том, сколько шума издают набойки ее сапог. Ссыпалась вниз по лестнице, с силой ударила кулаком в дверь, распахнула ее и выскочила на улицу. Поискала взглядом брата.

— Ритка, сюда!

Коля помахал рукой, и она подбежала, и встала рядом, и до крови закусила губу.

— Что случилось? — встревоженно спросил он. — Вы увиделись? Лиля здесь?

— Здесь, — сквозь зубы прошипела Рита. — Пошли.

Он покачал головой и взял ее за руку. Зашагал в сторону Ходынки, так быстро, что ветер ударил в лицо и высушил холодом застывшие слезы.

— Кончилась любовь? — спросил Коля, когда прошло несколько минут и Рита смогла выдохнуть из легких тяжелый воздух.

— Кончилась.

0

17

========== Глава 16 ==========

— Как она могла? — в сотый раз спросила Таня, и Маша вздохнула тяжело. — Как она могла, Машка? Как вообще можно было так поступить?

Всю дорогу от Белорусского вокзала до Тверского бульвара они прошли пешком — Маша понимала, что Тане нужно выпустить пар, понимала она и то, что при друзьях это было бы все еще невозможно. Поэтому пришлось наскоро попрощаться со всеми у метро, ухватить Таню за руку, обтянутую кожаной перчаткой, и потащить за собой по заснеженной улице.

Самым странным было то, что Маша задавала себе аналогичный вопрос: «как она могла?», но вопрос этот был вовсе не о Лиле.

— Переспать с каким-то мужиком, зачать ребенка, и любить при этом Маргариту. Маш, как такое вообще возможно?

«А вот так, — с неожиданной злостью подумала Маша. — Вот так и возможно, потому что жизнь никогда не была черно-белой, ни в тридцатые, ни в сороковые, ни в какие».

А вслух сказала:

— Тань, мы же не знаем, почему она так сделала. Может быть, он ее уговорил, или это было помутнение рассудка, или еще что.

— Это не оправдание! — вспыхнула Таня, останавливаясь посреди улицы. Она мешала прохожим, но не обращала на это никакого внимания. — Если уж любишь — люби до конца, разве нет? Такие письма писать, такие слова говорить, а в итоге просто переспать с мужиком. В голове не укладывается!

Из-за них спешащие мимо люди вынуждены были лезть сапогами в сугробы, чтобы пройти дальше, и Маша снова схватила Таню за руку и потащила вперед.

— Я не понимаю другого, — сказала она мягко. — Пусть Маргарита не выдержала удара, пусть наговорила много плохих слов, но дальше-то что? Разве она могла разлюбить вот так, сразу?

— Могла, — уверенно заявила Таня. — Разочарование может убить любые чувства.

— Нет, не любые. И, Тань, как вообще можно из-за ошибки взять и разлюбить человека? Если так судить, то и ты не должна была принимать меня обратно, верно? Я тоже ошибалась.

Эта мысль Тане в голову, похоже, не приходила. Она покосилась на Машу и ускорила шаг: это означало, что мысль появилась, и теперь обдумывалась всеми имеющимися ресурсами души и тела.

— Это другое, — сказала она, когда впереди показался указатель Тверской станции метро. — Ты же не изменяла, ты просто запуталась. А Лиля, получается, изменила.

Маша вздохнула и пошла по ступенькам вниз, стараясь не подскользнуться.

— Тань, может, она тоже запуталась. Какая разница, в чем это выражается — в отрицании или в связи с другим человеком? И потом, мы знаем эту историю только со слов санитарки. Мы не знаем, как на самом деле строился там разговор, объяснила ли Лиля свой поступок, услышала ли ее Маргарита.

Они подошли к турникетам и синхронно приложили к ним карточки. Прошли внутрь и встали на верхнюю ступень эскалатора.

— Да, — тихо сказала Таня, Маша едва могла расслышать ее в шуме метрополитена. — Ты права. Мы не знаем, что было дальше, и, видимо, уже не сможем узнать. Писем больше нет, а другим способом выяснить это будет невозможно.

Маша кивнула и погладила Таню по плечу.

Все было именно так. Их поиски можно было считать законченными.

***

Вернувшись на фронт, Рита первым делом подала заявление о вступлении в партию.

Позади осталась весенняя Москва, и Агашины пироги из серой муки, и Колины молчаливые похлопывания по плечу, и медкомиссия, на которой пришлось чуть не колесом ходить, чтобы доказать: здорова и полностью годна к дальнейшему прохождению военной службы. А еще позади осталось все, что было раньше, все, что в один миг рухнуло, все, что до сих пор царапало сердце ржавым гвоздем отчаяния.

Хуже всего было то, что она никак не могла перестать думать. Лежа без сна на больничной койке, сидя за столом в отцовской квартире, трясясь в кузове по дороге в сторону осажденного Ленинграда, — она думала о Лиле.

Внутри как будто продолжался разговор — тот самый, неоконченный, оборванный ею самой же на полуслове, оборванный грубо и больно, выдранный с мясом, истекающий до сих пор горячей кровью.

«Как ты могла? Как ты могла предать то, что было у нас, то, во что мы обе верили и на что надеялись? Как ты могла сделать это сейчас, когда невозможно даже представить себе подлость, невозможно представить двурушничество, невозможно представить ничего из того, что может отвлечь от самого главного, от самого важного, — от защиты Родины?»

Раньше Рита думала, что любовь к Лиле и любовь к Родине невозможно уместить в одном ее уставшем сердце. Теперь же все стало еще хуже: эти два понятия будто бы смешались в беспорядке, соединились наскоро разномастными углами, и никак, ни при каких условиях, не могли собраться в одно целое.

— Давно пора, — проворчал Васюков, когда она положила перед ним заявление. — Я сам тебе рекомендацию дам, Рагонян. Рад, что одумалась.

Наверное, он и впрямь был рад, но сама Рита — нет. Было во всем этом что-то неправильное, словно бы жизнь сама сделала за нее нужный выбор, не оставив ей шанса принять решение самостоятельно.

За время, пока Рита болталась в тылу, в списочном составе авиаполка произошло немало изменений. Многие летчики погибли в весенних боях, а вновь прибывшие были уж очень молодыми, наскоро обученными и фактически не умеющими летать в боевой обстановке.

Из «старой гвардии» сформировали несколько боевых звеньев. Летали по двое: ведущий и ведомый, и зачастую ведомыми назначали именно вновь прибывших молодых летчиков.

Горячка войны немного приглушила Ритину боль. Впервые после перерыва поднявшись в небо, она поняла, что все случившееся в Москве — это страшно, это отвратительно горько, но «это» осталось на земле, как и должно было.

***

После слов Андрея о том, что в госпитале они ничего не найдут, Вика и Анька впали в отчаяние. Несколько дней им казалось, что поиски на этом нужно заканчивать: из прочитанных новых писем они узнали только то, что уже было известно, а новых направлений поисков у них не было.

Вика видела, что Анька переживает, и отчаянно хотела ей помочь, но не знала, как. Казалось, простые слова Ишхана Николаевича «не было у тетки Маргариты никаких детей» подкосили Аньку под самый корень, отобрали у нее что-то очень ценное и важное.

Конечно, оставался еще дед — тот самый Юра, но о нем сведений не было вообще, и где его искать было совершенно непонятно.

— Может, снова поговорить с твоей мамой? — спросила она как-то за ужином. — Может, она еще что-то знает?

Анька покачала головой.

— Я звонила ей вчера. Она больше ничего не знает.

Вику как обухом по голове стукнуло. Звонила? Звонила!

— Анька! — воскликнула она, выбираясь из-за стола и роняя табуретку. — Что ж мы дуры-то такие? Валюшка же! Валюшка!

Она сломя голову побежала в комнату и принялась рыться в ящике стола. Куда же она дела этот номер? Номер, который Валюшка дала ей перед самым прощанием в Ленинграде. Номер, по которому легко можно было позвонить! И плевать, что за междугородний звонок придется немало заплатить — разве это важно?

— Вик, что ты ищешь?

— Да вот же он!

Не отвечая на вопросы, она быстро оделась и заставила одеться Аньку. Выскочили из дома, бегом добежали до переговорного пункта.

— Пятнадцать минут Ленинград, — выдохнула Вика, нагибаясь в окошко. — С возможностью продления.

Ей выдали талон и она упала на потертый кожаный стул, пристально вглядываясь в деревянные кабинки с номерами.

— Вик, при чем тут Валюшка? — в сотый, наверное, раз спросила Анька. И теперь Вика смогла ответить.

— Она дала мне свой номер телефона. Я совсем забыла об этом, потому что… Ты знаешь. Мы же можем просто позвонить ей и все узнать! Все, что она знает!

Вика поймала Анькин взгляд, и ее будто пожаром обожгло. Взгляд был задумчивый, внимательный, и какой-то очень… родной. Уже ради этой секунды стоило заниматься всеми этими поисками и потратить на звонок в Ленинград львиную часть зарплаты!

— Ленинград, вторая кабина.

Они рванулись одновременно, втиснулись в кабинку и Вика схватила трубку. Сверяясь с бумажкой, набрала номер: металлическое колесо крутилось тяжело, со скрипом. И вот — гудки: один, второй, третий…

— Слушаю.

— Здравствуйте! — закричала Вика, пытаясь переорать помехи на линии. — Позовите пожалуйста бабу Валю. Валюшку!

На той стороне провода помолчали, длинно и волнительно потянулись секунды, а после в трубке возник уже другой голос — помоложе.

— Алло.

— Баба Валя, это вы?

— Я. А кто говорит-то? Москва?

Вика торжествующе глянула на Аньку.

— Москва говорит, баба Валя! Это Вика, помните? Мы приезжали к вам насчет писем и Маргариты.

Валюшка как будто удивилась.

— Ну, здравствуй, егоза, — весело сказала она. — А я уж удивлялась: не звонят и не звонят.

— Так вышло, баба Валя, — объяснила Вика. — Я с переговорного звоню. Мы нашли племянника Маргариты, Ишхана Николаевича. Он рассказал, что она лежала в госпитале весной сорок второго. Баба Валя, что было дальше?

— Сынок Николая выжил? — удивленно спросила Валюшка. — Вот это новость!

Вика торопливо сказала:

— Да-да, он выжил, у него жена и ребенок, а отец его умер несколько лет назад. Баба Валя, времени мало! Расскажите, что дальше было? После госпиталя.

Трубка зашипела помехами, но Валюшкин голос звучал разборчиво и громко.

— После госпиталя Рита вернулась в наш авиаполк и подала заявление в партию. После ранения она стала малоразговорчивой, смурной, — после боевых вылетов сразу шла в казарму, накрывалась одеялом с головой и лежала так.

— Там что-то произошло? В госпитале?

— Очевидно, так, — подтвердила Валюшка. — Я думала поначалу, что она гибель Киры так переживает, но потом поняла: нет, там что-то другое.

Она продолжила без остановки:

— Осенью сорок второго наш авиаполк перебросили под Сталинград. Что тогда было, страшно вспомнить: немцы перли на город, стремясь захватить его как можно скорее. У них все еще было превосходство в воздухе, и мы каждый день теряли машины и летчиков. Пять-шесть боевых вылетов в день — можешь представить, что это значит? Групповые бои в воздухе, каша такая, что трудно даже разглядеть, где свои, где чужие. Зенитки лупят, всюду разрывы…

Вика нетерпеливо перебила:

— Баба Валя, а Маргарита?

В трубке послышался смех.

— А Маргариту тогда назначили наконец командиром эскадрильи. Лев Константинович сдержал обещание — как только ее заявление в партию приняли, так и приказ пришел о назначении. Летала она лучше нас всех, да в итоге это ничем не помогло, к сожалению.

— В смысле? — Вика поежилась. Она уже поняла, что услышит.

— Она погибла в сорок третьем, там же, под Сталинградом. Погибла глупо, из-за детской ошибки ведомого. К нам тогда много мальчишек присылали с налетом всего тридцать-сорок часов, вот один из таких Ритку и подвел.

Все это Вика уже знала из рассказа Васюкова. Ее интересовало другое.

— Баба Валя, что было между осенью и зимой? Могла Маргарита быть…

Она осеклась. А ведь и впрямь: как она могла быть беременной? Судя по тому, что они знали, это было никак невозможно. Никто бы ее, беременную, на фронт обратно не взял.

— Осталось две минуты, — сообщил в трубке металлический голос, и Вика заторопилась.

— Скажите, вы знаете что-то о Юре? — быстро спросила она. — Может быть, фамилию, или где он служил?

— Нет, откуда же? — удивилась Валюшка. — Знаю, что они встречались с Ритой осенью сорок второго.

Вика изумленно глянула на застывшую рядом в тесной кабинке Аньку.

— Как это «встречались»? — переспросила она.

— Ну, а как люди встречаются? Дороги войны были несчитанны, но человек — не иголка, если захочешь найти и будет возможность — найдешь.

«Осталась одна минута»

— Баба Валя, это очень важно! — закричала Вика. — Он тоже служил под Сталинградом? Он воевал рядом?

— Да, по-видимому, иначе как бы он ее нашел? Командир полка даже увольнительную ей дал на несколько часов, хотя увольнительных нам тогда и не полагалось. А потом…

Связь оборвалась. Продолжая сжимать в потной руке трубку, Вика растерянно посмотрела на Аньку.

— Они встречались осенью сорок второго. Маргарита и твой дед.

Анька только глаза вытаращила.

— Ты понимаешь, что это значит? Она погибла в январе сорок третьего. Это, выходит… — Вика быстро посчитала. — Пять месяцев. Максимум.

— Немедленно освободите кабину, — громыхнул рядом усиленный динамиком голос. — Не задерживайте очередь!

Вика ошалело посмотрела на трубку в собственной руке, повесила ее на рычаг и, сопровождаемая недовольными взглядами, вышла из кабины, а после и из переговорного. В полном молчании они с Анькой дошли домой и разошлись по своим комнатам.

Все было ясно: Маргарита никак не могла быть Анькиной бабушкой.

***

— Ты уверена? — спросила Танька. Они стояли в подъезде в шаге от входной двери, но никак не могли решиться. — Может, еще рано? Может, не стоит?

— Ничего не рано, — возразила Машка без улыбки. — Папа сам сказал, что хочет поговорить. И перестань бояться, Тань, даже если разговор пойдет не так, это все равно ничего между нами не изменит.

Легко ей было говорить! А вот Танька вовсе не была уверена в том, что не изменит. А что, если дядя Женя, Машкин папа, тоже начнет швыряться болючими и обидными словами? Что, если тетя Катя начнет плакать? Что тогда?

Машка притянула ее к себе и поцеловала в холодные губы. Ее глаза смотрели спокойно и ласково.

— Я тебя люблю, глупая, — прошептала она. — И ничего не бойся.

Она своим ключом открыла дверь и пропихнула Таньку внутрь. Тут все было как раньше: тесная прихожая, замотанные резиной ручки дверец антресолей, старые двери, ведущие в гостиную, спальню и кухню.

— Мам, пап, это мы, — громко сказала Машка, почти насильно стаскивая с Таньки куртку и шапку. — Ставьте чайник.

Сердце колотилось в груди как бешеное. Танька сбросила с ног сапоги, зачем-то пригладила кудри волос и следом за Машкой пошла по коридору к кухне.

— Здравствуйте…

Дядя Женя, сидящий за столом, подмигнул ей, а тетя Катя тихо поздоровалась, не оборачиваясь от плиты, на которой булькало что-то в алюминиевой кастрюле.

Странное это было ощущение: прийти сюда, к людям, которые знали Таньку почти всю ее жизнь, но прийти уже не в качестве подруги их дочери, а в качестве… кого? Ее девушки? Господи, это даже в голове звучало страшно.

— Садись давай, — весело велел дядя Женя. — Не бойся, не укушу.

Танька протиснулась за стол, рядом села Машка, которая немедленно нащупала под столом ее руку и тесно сжала пальцами. Сердце забилось еще быстрее.

— Твоя мама знает? — спросил дядя Женя.

— Да.

Он кивнул, будто получив ответы на все животрепещущие вопросы, и посмотрел на жену:

— Кать, что там с чаем?

Тетя Катя наконец повернулась к ним, и Танька увидела, что на ее глазах блестят слезы, а носогубные складки глубоко залегли морщинами.

— Женя, может, не надо? — жалобно сказала она.

— Мы это уже обсудили. Наливай чай.

Танька судорожно сглотнула. И что именно они обсудили? И что будет дальше? Станут говорить о том, что они должны немедленно расстаться?

— Да не пугайся ты так, — усмехнулся дядя Женя. — Маша нас, конечно, огорошила своим заявлением, но все мы взрослые люди, так? И говорить будем как взрослые.

На столе появились чашки, сахарница и блюдо с нарезанным треугольниками пирогом. Машка разлила чай, тетя Катя села рядом с мужем и опустила глаза.

— Вы хорошо подумали о том, как будете дальше строить свою жизнь? — спросил дядя Женя, сделав первый глоток. — Я хочу знать следующее: понимаете ли вы, сколько сложностей вас ждет в будущем?

— Да, папа, — быстро ответила Машка. — Мы понимаем.

Но он смотрел только на Таньку.

— У вас не будет общих детей, вы не сможете ни пожениться, ни как-то еще оформить свои отношения. Общество никогда не признает вас парой, и вы будете вынуждены жить в среде, отвергаемой большинством.

Каждое его слово било в грудь, и Танька едва могла дышать. Он был прав, конечно, во всем прав, но помимо его правды существовала еще одна, другая.

— Дядя Женя, мы любим друг друга, — едва удержавшись от того чтобы зажмуриться, выпалила Танька. — И я знаю, что мы сможем преодолеть все сложности.

Он покачал головой.

— Есть сложности, которые преодолеть невозможно. И я спрашиваю еще раз: вы хорошо подумали? Вы уверены, что хотите себе и друг другу такой жизни?

Танька вдруг физически ощутила, как рассердилась сидящая рядом Машка. Она посмотрела поочередно на маму и папу, нахмурилась и сказала:

— Пап, ты хочешь таким образом вернуть нас в мир «нормальности»? Не получится. Мы не выбирали, какими нам родиться, и если не будет Таньки, будет другая девушка, понимаешь?

Это «будет другая» резануло по нервам, но Танька сдержалась. Понимала: сейчас не до глупой ревности, сейчас происходит что-то куда более важное.

— Доченька, — срывающимся голосом сказала вдруг тетя Катя. — Мы просто хотим, чтобы ты была счастлива.

— Нет, — покачала головой Машка. — Вы хотите, чтобы я была счастлива так, как вам это удобно. Вы не спрашиваете, в чем заключается мое счастье, вы хотите навязать мне свое.

Танька съежилась, ожидая взрыва, но его не последовало. Дядя Женя и тетя Катя переглянулись, он — весело, она —  тоскливо.

— Мария, — строго сказал он. — Не нужно делать из нас ретроградов и тиранов, хорошо? Ты прекрасно знаешь, что мы с мамой никогда не навязывали тебе своего представления о жизни. Мы не требовали отличных оценок, не выбирали тебе друзей, спокойно отнеслись к тому, что ты выбрала не самый перспективный ВУЗ и не самую перспективную работу. И сейчас мы не собираемся ничего тебе навязывать. Мы просто хотим знать, понимаешь ли ты последствия своего решения.

— Пап, никакого решения нет, — повторила Машка упрямо. — Я же говорю: парня не будет в любом случае. И дело здесь не в Таньке, дело во мне. Я — такая, и никто ничего не сможет с этим сделать.

«Значит, дело не во мне? — с раздражением подумала Танька. — А как же вечная любовь и все прочее? Выходит, дело всего лишь в ориентации, и не попадись я, была бы какая-то другая?»

— Я люблю ее, — бухнула Машка, и тетя Катя не смогла сдержать тяжелый вздох. — Но это вопросы из разных плоскостей, понимаете? Есть я и моя ориентация — такая, какая есть. И есть Танька, которую я выбрала. Не надо мешать все это в одну кучу.

За столом воцарилась тишина. Танька растеряно пила чай, не понимая, как быть дальше. Дядя Женя ел пирог, стряхивая крошки с белесых усов, тетя Катя снова смотрела в стол и не шевелилась.

Может, Машка права? Может, это и впрямь вопросы из разных плоскостей, и дело вовсе не в том, что «великой любви» не было? Может, ориентация — это одно, а любовь — другое?

Танька замерла, ошеломленная пришедшей в голову мыслью. А что, если и для Лили все случившееся было из разных плоскостей? Любовь к Маргарите — это одно, а рождение ребенка — просто… другое?

— Ну, хорошо, — сказал вдруг дядя Женя. — Я понял. Собственно говоря, если выбирать между Таней и какой-то там мифической девушкой для своей дочери, я, конечно, выбираю тебя, Танюха.

Машка засмеялась, Танька вытаращила глаза, а тетя Катя тяжело вздохнула.

— Ты уверена, что парня не будет? — с тоской спросила она.

— Уверена.

Они с дядей Женей снова переглянулись, и тетя Катя обреченно кивнула.

— Тогда действительно пусть лучше Таня, чем непонятно кто.

***

Лилю перевели в другую палату: туда, где лежали не раненые, а будущие роженицы. Она даже не стала знакомиться с соседками, бросила на тумбочку узел с вещами, упала на кровать и замерла, уткнувшись носом в подушку.

Она не задавалась вопросом, как все это вообще могло произойти, не пыталась найти себе оправданий, не пыталась хоть как-то объяснить собственный поступок. Ей было практически все равно.

Когда Никита узнал о беременности, то немедленно предложил Лиле расписаться.

— Я не хотел, чтобы так случилось, но, возможно, это наш шанс? — говорил он, пряча от Лили виноватый взгляд. — Подумай: у нас будет семья, будет ребенок, и мы сумеем наладить жизнь.

Она отказала. Отказала решительно и сурово, видя, какую боль причиняет ему, но не сомневаясь ни на секунду. Если бы могла, она бы отказалась и от зачатого ребенка, но это было невозможно.

Отношение к ней в госпитале изменилось. Олег Геннадьевич смотрел с откровенным презрением, будто говоря: «на фронт, значишь, хочешь, Левина?», его дочь Аля, принося лекарства, фыркала и надувала губы, и остальной медперсонал смотрел на Лилю, как на прокаженную.

К ребенку, который уже ощутимо толкался в животе, Лиля не испытывала ровным счетом ничего. Ни материнского инстинкта, ни нежности, ни ненависти, — вообще ничего. Как будто это не она была в положении, и не в ее теле зародилась и развивалась новая жизнь.

Беременность протекала сложно: врачи говорили, что есть угроза выкидыша, и Лиля равнодушно следовала их указаниям, практически все время проводила в постели, пила назначенные лекарства и ходила на процедуры.

Стоило ей закрыть глаза, как в памяти вставали страшные и кровавые картины зимних боев. Окопы, которым нет ни конца, ни края, тела, припорошенные снегом, крики раненых, вой артиллерии, визг минометов, раздирающий голову на ошметки. Все это, до сих пор живущее в душе, было настоящим, а чистый госпиталь с питанием, белыми халатами и замоченными в спиртовом настое градусниками, — нет.

В августе Никита последний раз попытался ее уговорить и, не добившись успеха, уехал на фронт. Он давно научился ходить на протезе и больше не пользовался костылями — только легкой палкой, купленной в военторге.

— Ты сама ломаешь свою судьбу, — сказал он на прощание, глядя на Лилю суровыми серыми глазами. — Война однажды кончится и ребенку будет нужен отец, а тебе — муж.

— Нет, — тихо ответила Лиля. — Не будет.

Он уехал, а она осталась. Осталась в стерильном покое госпиталя, в пахнущем летом и зеленью сквере перед ним, в редких посещениях тетки и в жалобах соседок по палате.

Время будто остановилось для нее, застыло в кусочке янтаря, и даже не пыталось больше шевельнуться, двинуться, хоть как-то показать, что оно все еще живо.

В этой, новой для Лили жизни, больше не было Риты. И это значило, что жизнь окончательно потеряла смысл.

***

Андрей позвонил Вике только с наступлением весны. Она давно перестала ждать и смирилась с потерей, тем более, что ее жизнь, как и жизнь любого советского человека, в зимние месяцы наполнилась такими вещами, о которых раньше и помыслить было страшно.

В феврале вся Москва говорила только о том, что наши войска покинули Афганистан. На улицах теперь часто можно было встретить мужчин в синих беретах — кого без ног, кого без рук, выпрашивающих милостыню или ругающихся матом на прохожих.

Кругом как грибы выползали на свет кооперативные закусочные, кооперативные ларьки, кооперативные палатки. Продукты стало достать еще сложнее, чем раньше: дефицитным стало буквально все, и Вика после работы каждый день отстаивала километровые очереди, чтобы купить хоть что-то на ужин.

Страну лихорадило. Из радиоприемника, с экрана телевизора, из курилки на работе доносились бесконечные разговоры о свободе, гласности, демократии. Во всем этом Вика чувствовала себя, будто щенок, брошенный в воду: вроде еще барахтается, но и к берегу приблизиться не может.

Первого марта умерла Ирина Никаноровна. Родных у нее не было, но Вика с Анькой сходили в собес и добились помощи с похоронами. Вскоре выяснилось, что освободившаяся комната теперь принадлежит им двоим, но они даже зайти в нее не смогли: заперли на ключ и, смущенно переглядываясь, спрятали его в один из ящиков на кухне.

Вскоре после этого и раздался неожиданный звонок. Андрей был преувеличенно вежлив и даже ласков: спросил, как дела, посочувствовал утрате, и… предложил вместе сходить на День памяти сталинских репрессий.

— Я теперь в клубе «Демократическая перестройка», — объяснил он. — Мы хотим почтить память всех, кого сгноили в лагерях.

Оказалось, что в институте, который окончил Андрей, образовался некий дискуссионный клуб, в котором со временем начали проводиться не только дискуссии, но и подготавливаться митинги, демонстрации и прочее. Одной из таких демонстраций и должен был стать День памяти репрессий, на который Андрей решил пригласить Вику.

Она расценила это как призыв восстановить дружбу, и согласилась.

— Если хочешь, можешь взять с собой Аню, — добавил Андрей в конце разговора. — Я бы предпочел увидеться только с тобой, но против ничего не имею.

Анька, конечно, согласилась, и на встречу они отправились вместе. Несмотря на наступление весны, в Москве все еще лежал снег, было холодно и промозгло.

Андрей встретил их улыбкой и выдал каждой по большой свечке, купленной, видимо, в хозяйственном магазине.

— Идем парами, — сказал он строго удивленной Вике. — Если пристанет милиция, не разбегаемся, держимся вместе.

Он немедленно убежал вперед колонны, а Вика посмотрела на Аньку.

— Во что мы ввязались? — тихо спросила та.

— Не знаю. Но отступать поздно.

Колонна двинулась по аллее, Вика то и дело озиралась по сторонам: вокруг было полно милиционеров и фотокорреспондентов. Она запоздало подумала, что, кажется, они делают что-то незаконное.

Но все было тихо. Свечи горели, под ногами скрипел снег, вспыхивали то тут, то там объективы фотоаппаратов. Вика взяла Аньку за руку — так она чувствовала себя смелее.

Все действо заняло не больше пятнадцати минут. Дошли до конца аллеи, столпились вокруг каких-то парней, среди которых был и Андрей. Он достал что-то квадратное, черное и водрузил на снег.

— Обелиск, — прошептала Анька в Викино ухо. — Это обелиск.

Да, это был он: небольшой, картонный, выкрашенный черной краской. У Вики при виде него сердце защемило — неужели это все, чем можно почтить память погибших в мясорубке репрессий? Неужели нельзя было сделать это как-то иначе?

Слева раздался свист, милиционеры подошли ближе, а к Вике и Аньке через толпу пробился Андрей.

— Идемте, — сказал он. — Здесь больше делать нечего.

Он привел их в небольшое кооперативное кафе и угостил крепким черным кофе. Сидел за столом, сняв шапку и щеголяя отросшими за зиму волосами. То и дело теребил кончиком пальца узкую полоску усов.

— Андрюх, а что это все было? — решившись, спросила Вика. — Какая-то странная демонстрация.

— Не странная, а первая и очень важная. Надо же с чего-то начинать, верно? Дай только срок, и по всей стране пройдут многотысячные демонстрации, а в руках каждого человека будет гореть свеча.

Анька под столом пнула Вику ногой.

— Что? — та мотнула головой. — Я все равно не понимаю.

— Нечего и понимать, — сказал Андрей. — Началась новая эпоха, и в эту эпоху наша задача — говорить правду.

— Какую правду? — спросила Анька.

Похоже, Андрей только этого вопроса и ждал. Он приосанился, воодушевленно взмахнул руками, и заговорил:

— Знаете ли вы, сколько людей были репрессированы при Сталине? Более шестидесяти миллионов! Архивы еще не открыли, но только представьте эту цифру. Шестьдесят миллионов человек.

Цифра и впрямь поражала.

— Практически из каждой семьи в те годы кто-то был арестован, — продолжил Андрей. — И где все эти люди? Где списки тех, кто погиб? Тех, кто остался в живых и до сих пор не реабилитирован? Вот этим мы и собираемся заняться.

Он весь горел новой идеей, и говоря о ней, чуть не подпрыгивал.

— А освобожденные военнопленные? Вы представляете, сколько их было арестовано сразу же после освобождения и отправлено в новые лагеря, на сей раз советские?

Вика вздрогнула. Ей вдруг показалось, что Андрей сказал что-то очень важное, что-то, чего она раньше не понимала. Но мысль никак не хотела оформляться, летала рядом бесформенным предчувствием.

Он говорил о фильтрационных лагерях, о статье «Измена Родине», которую шили каждому второму военнопленному, о том, что многие из них сгинули в системе ГУЛАГ.

— Стой, — выдохнула вдруг Вика. — Кажется, я поняла.

Андрей и Анька смотрели на нее в упор: он — обиженно, она — удивленно.

— Что, если твоего деда тоже арестовали? Что, если именно поэтому он так и не вернулся домой?

Анька покачала головой, на лице ее разлилось сомнение.

— Притянуто за уши, Вик.

— Знаю. Но я все думала: в чем могла быть причина? Ему же некуда было идти, но он оставил твою мать и ушел, верно? Куда? Зачем?

— О чем вы вообще, чокнутые? — вмешался Андрей, все усерднее теребя усы под носом. — Можете объяснить?

Вика послушно объяснила. Рассказала про Анькиного деда, про всю случившуюся историю.

— Что-то припоминаю, — признался Андрей. — Вы еще что-то про браслет говорили, так? Который дед привез и оставил вместе с ребенком.

— Верно, — сказала Анька. — Но с браслетом мы так и не смогли ничего выяснить. Знаем только, что он точно принадлежал Маргарите, а потом каким-то образом оказался у деда. И письма… Почему они были у него? И откуда вообще взялась моя мама, если Маргарита не была беременна?

Андрей жестом остановил ее и посмотрел на Вику.

— Как были чокнутые, так и остались, — с удовольствием, напомнившим вдруг старого Андрея сказал он. — Все в одну кучу, никакой системы. Черт с вами, попробую помочь, ясно же, что сами не справитесь.

Вика спрятала улыбку.

— Андрюш, как ты собираешься помогать? — спросила она.

— По уму, как еще, — проворчал он. — Фамилию-имя деда знаете?

Анька ответила быстрее:

— Только имя. Юрий.

— Письма с собой? — деловито уточнил Андрей. — Там должна быть фамилия и номер полевой почты.

И снова ответила Анька. Вика притихла.

— Письма дома, но фамилию там не разобрать никак. Номер вроде был какой-то, но…

К ним подошел официант и посмотрел укоризненно. Андрей махнул рукой — уходим, мол, уже, не беспокойся. Вылез из-за стола, натянул на голову шапку.

— Пошли за письмами, — скомандовал он. — Если есть номер полевой почты, значит, найдем. Никуда не денется.

***

— Ли-ля Ле-ви-на, — по складам произносила Таня, будто пробуя на вкус имя и фамилию, раскатывая ее на языке, прижимая к небу. — Ле-ви-на.

— Тань, ну, хватит, — недовольно попросила Маша. — Сколько можно?

Старушка-хозяйка квартиры ушла в магазин за молоком, и они воспользовались этим, чтобы поваляться вдвоем на диване, но вопреки Машиным ожиданиям, никакой романтики не случилось — Таня не обращала на нее никакого внимания, лежала на животе, уткнувшись подбородком в сложенные пальцы и бормотала свое «Лиля Левина».

Складывалось ощущение, что после беседы с родителями, которая прошла на удивление мирно и хорошо, Таня как будто потеряла интерес к их отношениям. Пока было сложно, пока нужно было сражаться и биться, все было хорошо, но теперь, когда сражаться стало не с кем, это словно отобрало у нее смысл.

— Тань, а женщина, которая дала тебе письма… Ты не спрашивала, откуда они у нее?

Вот это ей было интересно: сразу перевернулась на спину, посмотрела на Машу, задумалась.

— Нет, не спрашивала. А что? Думаешь, это важно?

Маша вздохнула и отвернулась.

— Может, и важно. Вряд ли она их на улице нашла, верно?

Удивительное дело: Таня почувствовала, что что-то не так, и обняла Машу со спины, уткнувшись лицом в ее шею.

— Что с тобой? Что случилось?

И как объяснить? Случилось то, что ты потеряла ко мне интерес? А был ли он вообще, этот интерес, или была только бесконечная война за право поступать не так, как все?

— Как ты представляешь себе нашу дальнейшую жизнь? — спросила Маша. — Я имею в виду, ближайшее будущее.

— Никак, — Таня носом пощекотала ее шею. — Так же, как сейчас. А что? Тебя что-то не устраивает?

Ее не устраивало многое. То, что они совсем не говорили о будущем, то, что Таня не делала ни единой попытки как-то продвинуть их отношения, то, что она никогда не заикалась о том, чтобы жить вместе.

— Ты хочешь семью? Детей? Ты вообще что-то со мной хочешь?

Сильные руки развернули ее, и стало видно удивленное, будто ошарашенное лицо. Таня смотрела на нее пристально и внимательно, без улыбки.

— Маш, ты чего?

— Ничего.

Она сделала попытку отвернуться, но Таня не дала: обняла, прижала к себе, погладила по голове.

— Дурочка, конечно, я хочу семью. И детей. И все остальное. Просто не прямо сейчас, понимаешь?

— А когда? — не выдержала Маша.

— Когда мы закончим с письмами.

Таня немного отодвинулась и поерзала на диване, устраиваясь удобнее. В ее глазах снова загорелся блеск, предвещающий великие приключения и открытия. Блеск, в который Маша влюбилась однажды, и который до сих пор не могла забыть.

— Я хочу дойти до конца, — горячо сказала Таня. — Я хочу узнать, чем все закончилось. Я хочу понять, эта их встреча в Москве — она была последней или нет? И я хочу знать, что стало в итоге с Лилей Левиной.

Маша открыла рот, чтобы согласиться, но Таня перебила:

— Это не значит, что ты менее важна, Машка. Просто это какая-то мистика, понимаешь? У нас с тобой все началось с этих писем, с ними же продолжилось, и мне почему-то кажется, что, прежде чем идти дальше, мы должны, просто обязаны разгадать их тайну.

— А что, если никакой тайны нет, Тань? — быстро спросила Маша. — Что, если на той встрече в Москве все действительно закончилось и они больше никогда не виделись, никогда не писали друг другу?

Таня нахмурилась, дернула носом.

— Я в это не верю. Все не могло закончиться вот так. И мы просто должны выяснить, что было дальше.

Спорить с ней было бесполезно, и Маша не стала спорить.

— Тогда звони своей Виктории Павловне и спрашивай, откуда она взяла письма. Похоже, это наша единственная зацепка.

Таня радостно кивнула и достала из кармана телефон.

***

Летом сорок второго авиаполк, в котором служила Рита, воевал на подступах к Сталинграду. Переправа, наведенная через реку Дон, постоянно подвергалась бомбежкам, и задачей авиаполка в эти тяжелые дни было не допустить ее полного разрушения.

Ходили слухи, что из-за выхода немецких войск к Дону, три наших дивизии попали в окружение. В конце июля слухи подтвердились, и во время очередного вылета Рита своими глазами увидела, как советские войска оттеснили за Дон.

Вечером Васюков собрал весь личный состав эскадрильи и зачитал приказ товарища Сталина.

— Враг бросает на фронт все новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперед, рвется вглубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и села, насилует, грабит и убивает советское население.

Голос его звучал торжественно и гулко, и все собравшиеся летчики, механики, даже буфетчицы слушали внимательно и опускали глаза.

— Население нашей страны, с любовью и уважением относящееся к Красной Армии, начинает разочаровываться в ней, теряет веру в Красную Армию, а многие из них проклинают Красную Армию за то, что она отдает наш народ под ярмо немецких угнетателей, а сама утекает на восток. Некоторые неумные люди на фронте утешают себя разговорами о том, что мы можем и дальше отступать на восток, так как у нас много территории, много земли, много населения и что хлеба у нас всегда будет в избытке. Этим они хотят оправдать свое позорное поведение на фронтах. Но такие разговоры являются насквозь фальшивыми и лживыми, выгодными лишь нашим врагам.

Рита вспыхнула и ухватила стоящую рядом Валю за руку. Ей было мучительно стыдно. Стыдно за то, что они допустили такое, стыдно за своих боевых товарищей, за тех, чьи бесконечные колонны она видела с неба ползущими на Восток.

А Васюков продолжал читать, и с каждым произнесенным словом его лицо принимало все более яркий бордовый оттенок.

— Каждый командир, каждый красноармеец и политработник должны понять, что наши средства небезграничны. Территория Советского Союза - это не пустыня, а люди - рабочие, крестьяне, интеллигенция, наши отцы и матери, жены, братья, дети.

Он убрал листок и с гневом посмотрел на собравшихся. И дальше говорил уже по памяти, без текста:

— Ни шагу назад! — в такт прозвучавшим словам загудели рядом моторы самолетов. — Таким теперь должен быть наш главный призыв. Паникеры и трусы должны истребляться на месте.

— Правильно! — закричал вдруг кто-то из толпы. — Верно! Давно пора!

Васюков махнул рукой, и снова начал читать:

— Верховное главнокомандование Красной Армии приказывает. Военным советам фронтов и прежде всего командующим фронтами: безусловно ликвидировать отступательные настроения в войсках и железной рукой пресекать пропаганду о том, что мы можем и должны якобы отступать и дальше на восток, что от такого отступления не будет якобы вреда; сформировать в пределах фронта от 1 до 3 (смотря по обстановке) штрафных батальонов (по 800 человек), куда направлять средних и старших командиров и соответствующих политработников всех родов войск, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на более трудные участки фронта, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления против Родины.

Васюков закончил читать, и на поле воцарилась мертвая тишина. Рита почувствовала, как Валя еще сильнее стиснула ее руку, услышала, как охнул рядом кто-то из молодых летчиков, прибывших с пополнением.

— Вот так, товарищи, — с горечью закончил Васюков. — Довоевались мы с вами до такого приказа, значит, требуется теперь воевать так, чтобы за этим приказом следующего, еще более позорного, не появилось.

Он скомандовал разойтись, и Рита с Валей побрели к палаткам. Рядом спешили Сережа Ковалев и Женя Реймон, месяц назад прибывшие в авиаполк с пополнением, носящие знаки отличия младших лейтенантов.

— Как же так, товарищ капитан? — спросил Сережа, догоняя Риту и заглядывая ей в глаза. — Как так? Разве это и нас касается? Что же, теперь и за нами заградотряды будут, а если что — так свои же и в спину?

Рита рассердилась, остановилась, поставила Ковалева по стойке «смирно».

— Ты что несешь? — рявкнула она. — Что значит «и нас это касается»? Да, касается, как и всех остальных соединений Красной Армии. Ты что же, думаешь: раз в небе летаю, то уже и кум королю?

Он вспыхнул и отвел взгляд, рядом смущенно потупился Реймон.

— Если наш авиаполк не отступал без приказа, это еще не значит, что мы здесь ни при чем, — продолжила Рита яростно. — Плохо, значит, прикрывали своих. Мало бомбардировщиков уничтожили. Где наше господство в небе, а, Ковалев? Где оно?

— Но, товарищ капитан, как же так — своим в спину?

— А не надо отступать! — вмешалась Валя. — У тебя сколько часов налета, Сережа? Небось, с Женей и пятидесяти на двоих не наберется? Вы не видели того, что видели мы: серая масса, огромная, наших ребят, — пятится и пятится, и не остановишь, не затормозишь. Это как, по-твоему?

— Но если у них танки!

— Если у них танки — оставайся в окопе и умри, как советский человек, а не как предатель! — сквозь зубы сказала Рита. — Капитана Егорова знаете? Три месяца с нами служил, а неделю назад пошел на боевой вылет и попал со своим звеном как кур в ощип. Пять мессеров против четверки ишаков — это что, по-вашему, шутки? И что же, им нужно было бежать, как трусам? А мессеры пусть себе уничтожают наши бомбардировщики? Так, выходит?

Ковалев и Реймон переглянулись, и заговорил второй:

— Товарищ капитан, но они же вернулись.

— Кто вернулся? — рявкнула Рита. — Егоров, рискуя жизнью, протаранил один из мессеров, второй уничтожило его звено, остальные сбежали. Вы видели, как они вернулись? Из четверых только один целый, остальные раненые, а капитан Егоров и вовсе со сломанным плечом пешком по степи добирался. Никто и не думал, что живым вернется.

Они замолчали, ошеломленные. Рита недовольно повела плечом: она думала, что эту историю знал каждый на их аэродроме. Оказалось — нет.

— А вы, небось, только и видели, как потом ребят орденами награждали, да? А до того, за что награждали, вам и дела нет.

Ковалев сделал шаг вперед.

— Неправда, товарищ капитан! Нельзя так говорить!

Рита усмехнулась.

— Как скажешь, Ковалев. Но имей в виду: приказ, который мы слышали сегодня, — правильный. Сколько можно пятиться? Фрицев чуть до Москвы не допустили, это как по-твоему? Ленинград до сих пор в блокаде, Сталинград в одном шаге от того же. Да пусть хоть заградотряды, хоть штрафбаты, хоть мамку с папкой позади нас ставят, если от этого воевать будем лучше. Понял меня? И ты, Реймон? Понял?

— Так точно, товарищ капитан, — смущенно ответили оба. — Поняли.

— А поняли, так идите и учите матчасть, — уже пряча улыбку, приказала Рита. — Завтра, Ковалев, со мной ведомым полетишь. Хватит уже за спину инструктора прятаться.

Пораженный приказом, он даже не стал возражать против унизительного «прятаться». Козырнул и пошел прочь по полю, что-то взволнованно толкуя бегущему рядом Реймону.

— Командир полка тебя за такое по голове не погладит, — предупредила Валя, когда летчики скрылись из вида.

— Плевать, — усмехнулась Рита. — Дальше фронта не пошлют, меньше «чайки» не дадут.

Они засмеялись и пошли в палатку — впереди были пять законных часов сна, после которых снова предстояла большая работа.

Наутро обещание взять с собой Ковалева пришлось нарушить. Командир полка сообщил, что немцы прорвались на южном направлении, и командование бросает все силы на поддержку наших бойцов. Рита получила приказ, ведомой взяла с собой Валю (отставить, Ковалев, тут опыт нужен), и шестерка истребителей поднялась в воздух.

Шли на бреющем: прошли над городом, поднялись выше и пересекли линию фронта. Внизу тяжелыми тучами плыли бомбардировщики — на Сталинград сбрасывались тонны и тонны металла, но вмешиваться было нельзя: за год войны Рита окончательно поняла, что такое действовать без приказа.

Истребители противника как всегда появились сверху. Летчики держали строй, Рита шла впереди, задирала нос самолета и с силой жала на гашетку, выпуская одну очередь за другой. Но стоило ей заложить вираж, как самолет затрясся, в кабине запахло гарью, а откуда-то сзади повалил дым.

Она схватилась за радиопередатчик.

— Иду на вынужденную, — закричала, крепко держа ручку управления. — Как поняли? Иду на вынужденную. Соловьев, принимай командование!

Самолет слушался плохо, от застилавшего глаза дыма невозможно было что-то разглядеть. Рита выпустила шасси и, беспрерывно кашляя, зашла на посадку. Ее застрясло, самолет прошелся по полю, завалился на крыло и остановился, вспоров сухую степную землю.

Кое-как, разорвав комбинезон, Рита выбралась наружу и немедленно задрала голову к небу: там продолжался бой. Из наших самолетов осталось только четыре, пятого видно не было, и Рита заскрипела зубами в бессильной ярости.

Рядом послышались шаги, и, утопая в дыму, она не успела среагировать вовремя: из облаков копоти появились двое солдат, наставивших на нее автоматы.

— Хенде хох!

Пистолет висел на поясе комбинезона, в кобуре. О том, чтобы достать его, нечего было и думать — за секунды, потребовавшиеся на это простое действие, немцы трижды успеют выпустить очереди из своих автоматов.

Она стояла, опустив руки, и смотрела на немецких солдат. Впервые в жизни она видела их так близко, и впервые в жизни почувствовала, что это — конец. Что сейчас один из них, грязных, страшных, нажмет на спуск, и автоматная очередь разорвет на куски ее тело.

— Хенде хох!

Нет, не поднимет она руки перед лицом врага. Не сдастся, позволив им в немецких сводках сообщить об еще одной захваченной в плен советской летчице.

— Хенде хох!

Один из немцев сделал шаг вперед, и Рита ударила его кулаком по стволу автомата, ожидая ответной очереди. Но ее не последовало: второй подскочил, метнулось в воздухе что-то неразличимое, и Рита осела на воняющую порохом землю, закрыв глаза и успев только напоследок увидеть в небе продолжающие биться наши самолеты.

Очнулась она в кузове машины — сквозь неровно натянутый тент пробивался закатный солнечный свет.

— Ритка…

Голова болела, все в глазах расплывалось, а в ушах почему-то продолжал реветь мотор самолета. Рита кое-как села, повернулась и увидела… Валю.

— Ритка, ты жива. Господи, я думала, что все, конец… Ты так дышала, так дышала, а потом перестала дышать.

Она ничего не понимала. Где они? Если в плену, то почему Валя здесь? И почему эти двое не расстреляли ее на месте, как отказавшуюся сдаться?

— Валь, что произошло? — спросила она хрипло и поразилась, как больно было говорить: по горлу будто наждаком скребли. — Где мы?

— Не знаю, — всхлипнула Валя. — Меня подбили вскоре после того, как ты ушла на вынужденную. Я спустилась с парашютом, ударилась о землю, а потом увидела фрицев. Я стреляла, несколько раз успела выстрелить, но…

Рита обняла ее и прижала к себе.

— Ты цела? — спросила быстро.

— Да. А ты?

Рита пошевелилась, проверяя. Голова по-прежнему болела, на виске вспухало болью что-то кровавое, но в остальном все было как обычно.

— Куда нас везут? — спросила Валя. — Мы за линией фронта, да?

Очевидно, так. Но если не расстреляли сразу, — что это означает? Надежду на спасение или приближение новых испытаний? Рита вспомнила рассказы Василюка о летчиках, оказавшихся в немецком плену. С ними обращались не так, как с обычными бойцами — их обязательно допрашивали, а затем отправляли в лагеря или предлагали перейти на их сторону.

— Валька, партбилет, — вспомнила вдруг Рита.

— Я не буду его рвать! — возмущенно воскликнула Валя, дергаясь, чтобы отодвинуться. Рита мотнула головой.

— Да не рвать, дура. Я про другое: отобрали или нет?

Валя покачала головой — нет, не отобрали. Рита ощупала карман гимнастерки: кандидатская книжка была на месте, как и остальные документы. Странно — неужели их не обыскали на месте?

Грузовик затрясся на колдобинах, и Рита подползла к краю, отогнула кусок тента и выглянула наружу. Судя по попадавшимся то и дело указателям на немецком, их везли по армейской дороге. На вторую линию фронта? В тыл?

О том, чтобы сбежать, нечего было и думать — у каждого указателя стояли постовые с автоматами, их расстреляли бы сразу же. Рита скрипнула зубами: неужели вот так все закончится? Она иначе представляла собственный конец — в небе, в обломках разбитого самолета, в последних яростных выстрелах по врагу. Но не так же… Не так!

Впервые за последние недели Рита подумала о Лиле. Гнев и ярость прошли, уступив место какой-то гнетущей тоске и сомнениям: верно ли поступила? Может, нужно было выслушать, не рубить с плеча? Вспомнилось, как Лиля рыдала, уткнувшись лицом в подушку, какой беззащитной выглядела ее спина, ее шея. Какими тусклыми и безжизненными стали ее волосы.

— Как думаешь, можно ли простить предательство любимому человеку? — спросила Рита вслух. Валя удивленно посмотрела на нее: нашла, мол, время, но Рита не отставала: — Скажи. Мне это важно.

— Любимому человеку можно простить все, что угодно, — вздохнула Валя. — Если он действительно любимый.

Грузовик снова подкинуло, Рита ухватилась руками за борт и прикрыла глаза. Что, если сегодня она погибнет? Поставят к стенке и расстреляют, а труп сбросят в безымянную яму, и даже табличку не поставят. И Лилька никогда не узнает, и Коля, и Агаша, и отец.

«Любимому человеку можно простить все, что угодно».

Нет, не все, что угодно. Есть вещи, которые невозможно прощать, невозможно вынести, невозможно переступить через них, потому что человек, совершивший то, что сделала Лиля, не может быть прежним, никак, ни при каких обстоятельствах.

— Ритка, что произошло? — услышала она тихое, едва различимое сквозь шум мотора. — Я давно заметила, что ты перестала получать письма. Что-то случилось с твоей подругой?

Будь они на аэродроме, в полку, Рита ни за что бы не ответила. Но сейчас, в одном шаге от самого конца, ей подумалось вдруг: а какая теперь разница? Разве нужно продолжать скрывать то, что все равно уже закончилось? То, от чего не осталось ни капли, ни следа, вообще ничего.

— Она ждет ребенка, — сказал Рита сухо. — Сошлась в госпитале с кем-то из выздоравливающих и забеременела.

Валя смотрела на нее, ожидая продолжения, но никакого продолжения не было и быть не могло. В ее глазах ясно читалось: «И это все? Это ты называешь предательством?»

— Терпеть не могу баб, которые бегут с фронта таким постыдным способом, — объяснила Рита. — Это настоящее предательство, и больше ничего.

Неожиданно для нее Валя вдруг улыбнулась, потом вздохнула и снова улыбнулась.

— Дура ты, Ритка. Какое же это предательство? Может, она полюбила. Ты сама говорила, что война любви не отменяла.

Это «может, она полюбила» ударило сильнее, чем можно было себе представить. Рита отшатнулась, нахмурилась, пряча горечь и разочарование.

— Ничего она не полюбила, Валь. Просто устроила себе каникулы от войны, вот и все.

Какая-то часть ее знала, что это неправда. Не укладывался такой поступок в образ Лили Левиной, трещал по швам, не мог войти ни в какие рамки. Но другая часть — упрямая, настырная — шептала: «Все верно. Устроила каникулы, позорно сбежала с фронта».

— Слышишь? — спросила Валя, хватая Риту за руку. — Кажется, приехали.

Грузовик и правда замедлил ход, а после остановился. Рита напряженно смотрела вперед, как двое немцев залезают в кузов, держа наготове автоматы, а еще двое встречают их внизу: «Шнель, шнель».

Повинуясь приказу, они прошли вперед по дощатому тротуару, проложенному между деревьями, к большому блиндажу — основательному, в три наката покрытому бревнами.

У блиндажа стояли двое часовых: при виде русских пленниц, они удивленно цокнули языками и посторонились, пропуская их внутрь.

Рите было страшно, но она старалась не показывать этого. Остановилась рядом с Валей, продолжая держать ее за руку, смело глянула в лицо сухопарого немца, одетого в темно-серый френч и фуражку с высокой тульей.

Один из конвоиров что-то прогавкал по-немецки, но из всей длинной фразы Рита разобрала только «оберст» — полковник.

— Ты говорить по-немецки? — на ломаном русском спросил он, когда конвоир закончил доклад.

Рита молча покачала головой. Полковник кивнул солдату, и тот грубо толкнул Риту, а затем одним ловким движением вытащил документы из ее кармана. Через секунду та же процедура была проделана с Валей.

— Капитан Ра-го-нян, — по слогам прочитал полковник. — Высокий птица, так?

— Да уж повыше ваших костылей, — огрызнулась Рита.

Он не понял, только закачал головой, будто маятником, и взялся за документы Вали.

— Руссиш коммунист, — удовлетворенно заметил, листая партбилет. — Все русский летчик — коммунист.

А потом добавил слово, от которого холодный пот выступил вдоль позвоночника:

— Schießen.

Подталкивая в спины дулами автоматов, их вывели из блиндажа. Документы остались у полковника, а на улице конвоиры еще и гимнастерки с обеих стянули — хохоча и отталкивая прочь сопротивляющиеся руки.

— Это конец, Ритка? — шепнула Валя, когда их повели по тому же деревянному тротуару к деревьям.

Рита не знала. Она шла, отмеряя сапогами последние метры своей жизни, и думала о том, как глупо и нелепо прошла эта жизнь, и как мало она успела сделать из того, что хотела, и как много могла бы сделать еще.

Простое хлесткое «Schießen» что-то растрясло в ее душе, прошлось ржавыми крюками и раскровило уже, было, поджившую рану.

— Если останешься в живых, найди Лилю Левину, — тихо сказала Рита. — Боткинский госпиталь в Москве, она наверняка еще там. Скажи ей…

Вот только что сказать? «Мне жаль»? Лилька и сама это прекрасно знает. «Сейчас, на краю гибели, я бы поступила иначе»? Нет, не поступила бы. Тогда что? Что вообще можно сказать человеку, зная, что это — последние слова, что других не будет?

— Скажи, что я умерла с ее именем на губах. Несмотря ни на что.

Чистота и откровенность этой — новой — правды заставила Риту опешить на мгновение, но приклад автомата ударил в спину, и она сделала новый шаг вперед.

Сейчас, именно в эту секунду, она хорошо знала: в этом и есть тот смысл, который она так искала, в этом и есть та правда, которой ей не хватало. Любить несмотря ни на что, любить Лилю, любить Родину, любить боевых товарищей — так долго и так сильно, насколько хватит уставшего сердца.

Она почувствовала, как Валя крепко сжимает ее руку, а потом увидела только мелькнувшую в сторону тень. Рядом послышались крики, надрывное: «Ритка, беги!», отчаянная стрельба, и Рита, не раздумывая ни мгновение, бросилась в сторону, упала в кусты и поползла, до крови расцарапывая лицо и локти.

Она не знала, что происходит — было похоже на то, что Валя, милая девочка Валя, отвлекла на себя внимание конвоя, чтобы дать ей возможность сбежать. Всем своим существом Рита рвалась обратно, на помощь, но разум в ее голове говорил голосом командира полка: «Нельзя, Рагонян. Нельзя. Там ты уже ничем не поможешь».

Позади слышались крики и стрельба, а Рита все ползла вперед, разрывая на части нательную рубаху и скрипя зубами от ненависти — к немцам, и — что куда хуже — к самой себе.

0

18


========== Глава 17 ==========


— Здравствуйте, теть Вер!

— Здравствуй, Анечка. Чего ж ты так поздно-то с работы идешь? Опять сутки дежурила?

— В хозяйственном была, теть Вер, там порошок стиральный выбросили, вот удалось две пачки купить.

Аня поставила авоську на грязный подъездный пол и принялась искать в сумке ключи. Под руку попадалось что угодно, но только не они: и очечник, и записная книжка, и тюбик помады, даже облигации, которые на днях продавали в больнице.

— Ох, и тяжело тебе одной, девка, — продолжила причитать застывшая в дверном проеме соседка. — Когда уже мужик твой вернется?

Ключи наконец нашлись, и Аня быстро подхватила авоську и распахнула дверь.

— Не знаю, теть Вер. И знать не хочу.

Войдя внутрь, она бросила сумку на комод, расстегнула пуговицы плаща и с наслаждением сбросила туфли. Как и всегда к вечеру, ноги болели просто невозможно.

— Вик, ты дома? — крикнула, шевеля освободившимися от тисков пальцами.

Ответа не было, и Аня прошла до длинному узкому коридору на кухню, привычно вздохнув при виде запертой двери в бывшую комнату Ирины Никаноровны. Несколько месяцев прошло с тех пор, как соседка умерла, но грусть от потери лишь слегка приглушилась, не более.

— Вик, ну ты что? Я кричу тебе, кричу…

Она замерла на пороге, не договорив. Вика стояла на широком кухонном подоконнике, вытянув руки вверх: мыла окно и напевала что-то себе под нос. Из-под задравшейся на спине старой футболки было видно белесую спину с острыми пуговками позвонков, едва заметный шрам на пояснице (последствия детских шалостей на стройке), и резинку тренировочных штанов, заменявших Вике домашнюю одежду.

Осторожно, чтобы не напугать (свалится еще), Аня сделала шаг вперед и шепотом позвала:

— Вика…

Обернулась, заулыбалась, тряхнула отросшими за зиму до плеч светлыми волосами.

— Привет, — сказала, не прекращая возить тряпкой по оконному стеклу. — Я скоро закончу уже, включи пока плиту, пусть ужин греется.

Аня кивнула, но уходить не спешила. Почему-то при виде такой вот Вики губы сами собой растягивались в улыбку, а в груди становилось тепло и пусто — как будто все плохое оттуда вынули, оставив немного щемящего и еще чуть-чуть нежного.

— Андрюха через тетю Риту передал, что завтра в гости придет, — сообщила Вика, отжимая тряпку. — Может, что-то нашел наконец. А ты чего застыла? Включай плиту, голодная же, наверное.

— Да нет, не слишком, — ответила Аня, подивившись, каким хриплым стал вдруг ее голос.

— Ты заболела?

Вика спрыгнула с подоконника, подошла, на ходу вытирая руки о штаны. Коснулась ладонью Аниного лба, тревожно заглянула в глаза.

— Ань, ты чего? — спросила шепотом. — Тебе плохо?

Нет, ей не было плохо. Только сердце почему-то отчаянно билось в груди, а лицо горело огнем под касаниями Викиных пальцев.

— Я развелась с ним, — бухнула Аня, не в силах больше удерживать это внутри. — Вчера сходила в загс, и… развелась.

Вика вытаращила глаза. Она стояла очень близко, и ладонь ее лежала теперь на Аниной щеке, посылая в кожу чуть заметные удары тока и жара.

— К… как развелась?

— Так. Они сказали, что его согласия не требуется, я написала заявление, принесла копию приговора, и через месяц заберу свидетельство.

Говорить это вслух оказалось даже труднее, чем прийти в загс и объяснить хамоватой тетке, что произошло и чего она хочет. Труднее, чем сообщить новость матери по телефону. Труднее, чем все, что Аня делала до сих пор в своей жизни.

— Анька… Почему не сказала, глупая? Я бы с тобой сходила.

Она помотала головой, и от этого Викина ладонь упала, унеся с собой тепло и ласковые мурашки.

— Я должна была сама, понимаешь, Вик? Ты здесь ни при чем даже, это была моя ошибка, и мне нужно было ее исправить самой.

Вика заморгала часто-часто.

— Что люди скажут, Ань? Мама твоя, и соседи, и все… Он же сюда вернется, когда отсидит.

— Не вернется, — перебила Аня. — Я его выпишу, как только получу свидетельство о разводе. А без меня его в Москве никто не пропишет.

Она с силой втянула в себя свежий воздух, проникающий сквозь открытое окно, и, решившись, взяла Вику за обе руки сразу. Сжала ладони, неловко погладила большими пальцами.

— Прости меня, — рубанула, зажмурившись. — Я не должна была за него выходить, не должна была приводить его сюда, и уж точно не должна была позволять ему так с собой обращаться. Я дура, Вик, я просто полная дура, и просто хотела, чтобы моя жизнь была такой же, как у всех, чтобы был муж, была семья, чтобы ты… мы…

Сбилась, заторопившись, сглотнула подступивший к горлу ком.

— Анька, — услышала едва различимое. — Перестань, Анька. Все хорошо, слышишь? Я понимаю, правда. Все хорошо.

Она открыла глаза. Вика смотрела на нее так тепло, так ласково, что от этого сжималось что-то в груди. Неужели правда понимает? Неужели действительно не нужно объяснять?

— Включай газ под сковородкой, — Вика качнулась вперед и на мгновение коснулась губами Аниной щеки. — Накормлю тебя, а потом мы все обсудим, ладно?

Но обсудить толком не вышло. Вначале Аня долго мыла руки и переодевалась, потом Вика кормила ее разжаренной картошкой с тушенкой, потом пили чай, потом вдруг вспомнили, что по телевизору сегодня передача «До и после полуночи», которая шла раз в месяц и которую они старались не пропускать.

Сидели рядом на диване, привычно погасив свет и набросив на ноги старенькое одеяло. Смотрели в телеэкран, не отрываясь, но если Вика и впрямь наслаждалась просмотром, то Аня никак не могла сосредоточиться на передаче. Почему-то до сих пор у нее перед глазами стояла обнаженная полоска спины, капли пота на позвонках и след от резинки на нежной белесой коже.

Снова и снова задавалась она вопросом: кем стала для нее Вика теперь, когда они остались вдвоем? И кем она была раньше, до всего, что с ними случилось: подругой? Сестрой?

Но подруги не смотрят так друг на друга, а прикосновение сестры уж точно не должно заставлять кожу краснеть и гореть огнем, верно? Значит, не то и не другое, но тогда что?

Аня покосилась на лежащую в опасной близости Викину ладонь. Потрогать хотелось уже просто невыносимо, но что-то останавливало, мешало: как будто нужно было сначала разобраться с тем, что внутри, а потом уже, возможно…

То, что она чувствовала к Вике, выходило за любые привычные рамки. Такого она не испытывала ни к кому и никогда, и была уверена, что не испытает, потому что такое чувство не может быть многоразовым, оно одно, и только к одному человеку, и как бы Аня ни старалась этого отрицать, ее чувство было — к Вике.

Она вспомнила поцелуй. Неловкое «Это похоже на поцелуи с парнем?», и нежные теплые губы, и хоровод мурашек от шеи к пояснице, и запах клубничного шампуня, и что-то еще, очень важное, но настолько неуловимое, что она до сих пор не смогла подобрать этому названия.

Любовь? Нет, не любовь, что-то другое…

Господи, она же училась на врача, она уже практически была врачом, и точно знала все о своем собственном теле! Знала, что это тело может, а чего нет, знала, как оно реагирует на те или иные раздражители. Но почему-то оказалась совершенно не готовой к тому, как в последнее время это тело стало откликаться на Вику.

С Вадиком все было по-другому: они не были близки до свадьбы, и поцелуи с ним не доставляли Ане никакого удовольствия, да он и не стремился часто целоваться, предпочитая ощупывать ее тело в мягких местах, похлопывать по твердым и тыкаться в ладонь тем, что Аня не раз видела в анатомичке, но при виде чего всегда смущалась и опускала глаза.

После того как расписались, он сразу переехал к ней, и в первую же ночь лишил ее невинности — грубовато, быстро, совершенно не больно. Даже крови почти не было: Аня наутро внимательно разглядывала несколько капель на простыне и не могла понять, радоваться ей или огорчаться.

Брачные ночи у них случались не часто: раз-другой в месяц, но Аня использовала эти редкие минуты для того, чтобы попытаться изучить собственное тело, понять, почему процесс оставляет ее настолько равнодушной. И очень скоро стало ясно: Вадик все делал не так, как нужно. Он ни на секунду не задумывался о том, что чувствует она, Аня, не пытался найти лучший угол, не обращал внимания на реакции ее тела. Все его действия сводились к пошлой шутке, часто гуляющей среди студентов-медиков: «Сунул, вынул и пошел».

В порядке эксперимента в прошлом году она откликнулась на ухаживания однокурсника и деловито отдалась ему на отгороженной самодельной занавеской койке в общежитии. И снова все свелось ровно к тому же самому: несколько неловких минут, небольшое неудобство между ног, рваные бездумные толчки, и — ничего. Ровным счетом ничего.

Девчонки-однокурсницы при обсуждении «этого» делились на два лагеря: одни опускали глаза и говорили, что половой акт нужен для зачатия детей, а не для удовольствия, другие же (числом поменьше) в подробностях расписывали нереальные в своей красочности постельные приключения.

Поразмыслив, Аня решила, что ей не нравится ни один из предложенных подходов. Фригидной она себя считать не начала, но к половой жизни стала относиться несколько снисходительно и рассматривала ее как необходимое зло, без которого никак не обойтись.

До недавнего времени.

До тех пор, пока Вика не вернулась домой и они не остались вдвоем.

Нет, существенно ничего не изменилось — они ходили по дому в той же одежде, что и раньше, и касались друг друга столько же, разве что говорили друг с другом чаще, но в остальном все было по-прежнему. Кроме одного: ощущений, которые возникали в Анином теле, когда Вика была рядом.

Вначале ей стал ужасно нравиться ее запах — запах волос, запах кожи, запах одежды. Потом она поймала себя на том, что тайком разглядывает Вику, и от этого разглядывания что-то происходит с ней самой, что-то странное, незнакомое раньше. А после она начала реагировать на прикосновения.

Обычные, случайные, не опасные, — но если раньше от простого поглаживания по плечу становилось просто приятно и тепло, то теперь от этого наливалась грудь и поджимался живот. Если раньше они могли спокойно гулять по улице, держась за руки, то теперь от ощущения Викиных пальцев в своих, Аня как будто шалела, начинала кружиться голова, заходилось в груди рваными толчками сердце.

Это не было возбуждением — уж его-то она бы точно узнала! Это было чем-то другим, чем-то, чему она никак не могла подобрать названия.

— Анька, ты что? Ань!

От неожиданности она вздрогнула всем телом, от макушки до пят. Экран телевизора блестел помехами, а сидящая рядом Вика смотрела на нее, вытаращив глаза и приоткрыв рот.

— Что случилось? — спросила Аня, на всякий случай отодвигаясь по дивану подальше.

— Да я уже несколько минут пытаюсь с тобой поговорить, а ты уставилась в одну точку и сидишь как неживая!

Надо же, неужели так задумалась, что вообще ничего не слышала и не видела?

— Вик, все нормально, успокойся. Я просто задремала, наверное.

Вика не поверила ни единому слову: придвинулась ближе, взгляд из испуганного стал просто внимательным, а, может, так просто казалось: в темноте комнаты было трудно разглядеть детали.

— Анька, — почему-то шепотом сказала она. — Я же вижу, что с тобой что-то происходит, ты сама не своя уже который день. Расскажи мне, а? Это из-за развода?

Из Аниных губ сам собой вырвался смешок.

— Развод тут ни при чем, — тоже шепотом ответила. — Я просто устала: сама знаешь, как трудно совмещать работу и учебу, а скоро сессия, и…

Мягкая ладонь легла на ее губы, и Аня замолчала, испуганная. Почувствовала, как скользят по губам теплые пальцы, и не выдержала — коснулась их кончиком языка: на мгновение, меньше, чем на секунду, но этого оказалось достаточно для того, чтобы в ушах зазвенело, а босые пальцы ног свело судорогой.

Она ждала, что Вика уберет руку, но ничего подобного не произошло. Напротив: она еще раз провела кончиками пальцев по Аниным губам — слева направо и обратно.

— Ты тоже это чувствуешь? — спросила чуть слышно.

— Да.

Вика придвинулась еще ближе, и теперь в темноте можно было различить румянец на ее щеках, приоткрытый рот, даже собранные резинкой волосы. Она переместила ладонь на Анину щеку, опустилась на шею, а с нее — на плечо.

— Я не знаю, что мне делать, — вырвалось у Ани хриплое. — Никогда ничего подобного не испытывала, и это пугает меня до смерти.

— Тебе не обязательно что-то делать, — услышала она в ответ и почувствовала, как сжимают ее плечо Викины пальцы. — Мы можем просто делать вид, что ничего не происходит, и оно пройдет само.

Анино сердце пропустило удар.

— А если нет? Если не пройдет, Вик?

Пальцы сжались еще сильнее.

— Тогда мы придумаем, как с этим быть. Обещаю.

***

Ее выписали из госпиталя зимой, вскоре после наступления нового, сорок третьего, года. Тетка дежурила, и встречать их с новорожденной дочерью было некому, поэтому Лиля, плотнее запахнув телогрейку и закутав дочь в платок, сама побрела пешком по заснеженной Москве в сторону дома.

Роды прошли очень трудно, но ребенок на удивление родился здоровым. Когда врач спросил, какое имя писать в документе, Лиля не думала ни мгновения: «Маргарита». Конечно, Маргарита, как же иначе? И пусть старая жизнь рассыпалась как карточный домик, но обещание есть обещание, а она поклялась когда-то назвать дочь именем подруги.

За все эти месяцы Рита не написала ей ни одного письма. Не то чтобы Лиля всерьез ждала — она знала, что писем не будет, но всякий раз, когда в госпиталь приходил почтальон, сердце вздрагивало в отчаянной надежде: а вдруг? А потом затихало снова.

Ребенок плакал, и Лиля, еле передвигая ноги по московским сугробам, покачивала завернутый в платок комок, и согревала дыханием, и пыталась успокоить. Она понятия не имела, что делать дальше: в госпитале добрая нянечка долго объясняла ей, как кормить, как купать, но Лиля не запомнила ни слова.

Она по-прежнему ничего не чувствовала: ни к себе, ни к ребенку, ни к кому. В груди было мертво и холодно, и казалось, что ничто и никогда не сможет согреть этот холод.

До дома добралась только к вечеру и удивилась незапертой двери. Из кухни доносились голоса: мужской и женский, кажется, спорили. Лиля прошла в комнату, уложила заснувшую дочь на кровать и вышла в кухню.

Там за столом сидел мужчина в майорских погонах, а рядом с ним — Лиля глазам своим не поверила — Вика, подруга из мединститута, арестованная несколько лет назад и отправленная в лагеря.

Видеть ее было то же самое, что увидеть воскресшего мертвого. Ведь оттуда не возвращаются. Не возвращаются же, так?

— Чего встала? — хмуро спросил мужчина. — Заходи, садись. Прости, что мы тут похозяйничали.

Лиля сделала шаг вперед и уставилась на выпрямившуюся Вику. Она все еще не могла поверить:

— Как? — вырвалось у нее.

— Освобождена досрочно с поражением в правах, — сквозь зубы ответила Вика. — Днями уезжаю на фронт медицинской сестрой.

В это было невозможно поверить. Но вот же она, живая, настоящая, даже не слишком изменилась за прошедшие годы — разве что осунулась, да лицо стало еще более сухим и суровым.

— Я разрешил Вике пожить в комнате отца, — сказал мужчина, поворачиваясь к ним и пыхтя самокруткой. — Не против?

И только тут Лиля наконец его узнала.

— Лешка, это ты? — выдохнула она. — Как я рада тебя видеть! Живой, Лешка…

Обнялись. Пока обменивались радостными «а ты-то как здесь?», «а почему», «да вот так как-то», Вика вытащила завернутый в одеяло чайник и разлила по кружкам кипятка.

Топили, похоже, плохо: даже в телогрейке Лиля отчаянно мерзла, изо рта вырывались клубочки пара.

Она сходила в комнату проверить дочь, вернулась и уселась за стол, согревая руки о чашку. Ждала.

— Сашка умер в тридцать девятом, — рассказала Вика так сухо и безэмоционально, что у Лили сердце сжалось. — Я бы и не узнала, но товарищи по этапу передали. Сказали, заболел, попал в тяжелый этап, и дойти не смог. Лежит теперь где-то в сибирских снегах, не похороненный, не оплаканный…

— А ты? — тихо спросила Лиля.

— А что я, — усмехнулась Вика. — Жила, работала, выла в меру, в обслугу лагерную не рвалась. Работали на лесоповале: пять сотен баб каждое утро на работу выгоняли, а назад возвращали уже меньше. Кто от холода, кто от голода, кто от цинги, а кого просто деревом пришибет.

Она руками изобразила диаметр деревьев, которые им пришлось спиливать, и тут ахнул даже Алексей.

— Месяц назад приехал в лагерь большой чин, со списком. И давай фамилии выкликать — кто до лагеря на какой специальности работал. И меня выкликнул. Ты, говорит, помнишь что-то из того, что в институте учила? Помню, говорю. На фронт пойдешь? Пойду. Выписал на меня какую-то бумажку, так с этой бумажкой я в Москву и добралась.

Слушать это было невыносимо тяжело, но Лиля терпела. Винить больше было некого: Катя, которая громила Вику на райкоме, мертва, защищавший ее Никита — на фронте, как и само руководство райкома. Всех раскидала жизнь, никого не пощадила.

— Ну, а ты? — спросила Вика. — Военврач? Где воюешь?

Лиля опустила глаза.

— Воевала на Западном, была ранена, потом лежала в госпитале, а теперь…

Она боялась посмотреть на Алексея. Боялась услышать то, чего вдоволь наслушалась за последние месяцы: «дезертирствуешь», «уклоняешься», «нашла способ». Но Алексей молчал. Пил чай, курил папиросу и посматривал на Лилю веселыми, как в детстве, глазами.

— Как ты здесь-то оказалась? — спросила Лиля у Вики.

Та пожала плечами, вытащила кисет, поискала глазами бумагу. Алексей подвинул к ней по столу обрывок газеты.

— А куда мне было идти? Ни родных в Москве, никого…

— Я приехал трое суток назад, — перебил Алексей. — В управлении транспорта дела закончил, прихожу — сидит воробей на ступеньках. Тетки Иры дома не было, так я ее пустил, подумал: что уж, пускай поживет, раз идти некуда.

Из комнаты послышался крик: сначала тихий, едва различимый, а затем — набирающий силу. Лиля тяжело поднялась на ноги, прошла по коридору, заглянула: ребенок проснулся и орал: то ли от голода, то ли замерз.

Она села на кровать, размотала на груди теплый платок, расстегнула пуговицы рубахи. Дочь зачмокала у груди, засопела что-то, а Лиля до боли прикусила губу. Она не слышала, как скрипнула дверь, не слышала, как подошла и села рядом Вика.

— От кого?

Вздрогнула, покосилась, перехватила дочь удобнее.

— Помнишь Никиту, который тебя на райкоме защитить пытался? От него.

И снова она ждала обвинений в трусости, но их опять не случилось. Вика просто сидела рядом и разглядывала ребенка так, будто это был не маленький человек, а что-то невероятное, выходящее за рамки ее понимания. Возможно, она ждала каких-то объяснений, но Лиле нечего было сказать.

Не расскажешь же другому человеку всю свою жизнь — не получится, да и не нужно оно, ни к чему. А если даже и наберешься сил и смелости, и сумеешь облечь в слова то, что так долго и трудно терзает душу, — все равно никто не поймет чужую боль. Даже если очень захочет, все равно не сумеет.

— Что дальше думаешь делать? — спросила Вика.

Лиля помолчала, прежде чем ответить.

— Пойду в санитарное управление, буду на фронт проситься.

Ребенок в ее руках затих, даже причмокивания прекратились. Лиля аккуратно положила ее на кровать, накрыла теткиным платком. Поднялась на ноги, подошла к стоящему у окна столу, скользнула взглядом по фотокарточке в простой рамке, и, закрыв глаза ладонями, разрыдалась.

Плакала долго, но Вика не торопила: молча сидела на кровати и разглядывала давно выцветшие обои на стенах. И только когда Лиля перестала вздрагивать и нашла в себе силы обернуться, грубо сказала:

— Сядь и расскажи. Так рыдаешь, будто из тебя всю душу вынули.

Лиля послушно села рядом, вытерла рукавом мокрое лицо.

— Ну? — поторопила Вика. — Убили его или новую зазнобу нашел?

Она даже не сразу поняла, о ком идет речь. А когда поняла, выдавила кривую улыбку.

— Я не по нему плачу. Он расписаться предлагал, а когда отказала — на фронт уехал.

— А чего же тогда?

И вдруг неожиданно для себя самой Лиля начала говорить. Какой-то частью сознания она понимала, что делать этого нельзя, но другая часть — большая — торопилась вылить наружу все то, что бесконечный год терзало изнутри, выжигало, раздирало на части.

Она говорила о смоленских лесах — таких темных, что порой не различить было, день сейчас или ночь. Говорила о запахе крови, въевшемся в кожу так сильно, что ничем не отмыть, и преследующем ее до сих пор. Она говорила о людях, имен которых не помнила и о тех, кого помнила даже слишком хорошо.

Вика слушала, отвернувшись, и было видно, как вздрагивает порой ее сухопарое тело, обожженное морозами и непосильным трудом. А Лиля все говорила, и никак не могла остановиться…

Снова и снова, с каждым произнесенным словом, она задыхалась от бессилия, до крови прикусывала губу, чувствовала, как страшно скрипит в груди то болезненное, горькое, колючее, что до сегодняшнего дня не могло найти выхода.

И только об одном она так и не смогла рассказать. О том, как смотрела на нее стоящая на коленях Рита, как менялось ее лицо — от любящего к презрительному, как уходила она, такая родная, такая близкая, и такая… чужая.

— Да, девка, потрепала тебя война, — сказала Вика, когда Лиля нашла в себе силы замолчать. — Но знаешь, что? Мы, бабы, от мужиков тем и отличаемся, что нас так просто не сломить, слышишь? У каждого сейчас такое горе, что врагу не пожелаешь, но если всякий свою беду мусолить начнет, куда мы тогда придем, а?

Лиля пожала плечами: ей нечего было ответить.

— Вот именно. Я тебе так скажу: брось это все и забудь, поняла? Хочешь на фронт — добивайся направления, хочешь дочку нянчить — оставайся в Москве и иди в госпиталь работай. А что было — забудь.

— Да как же забыть? — вырвалось у Лили горькое. — Как забыть, Вика?

— А как я забыла, — резко ответила та. — Думаешь, сахарно жила эти годы? Уж так сахарно, что порой спать не могу от снов проклятых, просыпаюсь мокрая вся и чуть не до падучей. Только если этому поддаваться, так лучше сразу в гроб, поняла?

От силы, прозвучавшей в ее голосе, Лиля вздрогнула и отодвинулась. А Вика схватила ее за руку цепкими пальцами и больно сжала:

— Чувствуешь?

Лиля кивнула.

— Раз чувствуешь — значит, живая. А раз живая — сопли подбери и живи, поняла? Хоть через силу, хоть как, но живи. Большего от тебя сейчас не требуется.

***

В дверь звонили и стучали одновременно. Вика испуганно бросилась из кухни в прихожую: от какофонии звуков у нее немедленно заболела голова, а от страха к горлу подступила тошнота.

Трясущимися пальцами она кое-как сняла цепочку и распахнула дверь, готовая к чему угодно, но только не к тому, что взъерошенный Андрей отпихнет ее в сторону, прогрохочет ботинками по коридору и исчезнет на кухне.

Ничего не понимая, она закрыла дверь и побежала следом. Он стоял, наклонившись над раковиной, и крупными глотками пил воду из-под крана, хмуря покрасневший лоб и зажмурив глаза.

— Что случилось? — следом за Викой в кухню ворвалась полуодетая Анька. — Андрей, с тетей Ритой что-то?

Он сделал еще несколько глотков и дернул головой — видимо, это означало «нет». Умылся, высморкался, и только потом перекрыл кран.

— Чайник ставьте, — скомандовал, глядя на них веселыми глазами. — Я такое нашел, что вы ахнете.

Вика с Анькой переглянулись.

— Сначала скажи, — попросила первая.

— А то перепугал нас, а теперь чаю ему давай, — проворчала вторая.

Андрей шмыгнул носом и торжествующе махнул рукой.

— Я нашел протокол допроса Маргариты Рагонян, — заявил он, едва удерживая горделивую улыбку. — Капитана ВВС РККА Маргариты Рагонян, понимаете?

Вика ахнула, Анька схватилась за сердце.

— Она что, была арестована?

Андрей наградил ее взглядом «ничего ты не понимаешь, дуреха».

— Она была в немецком плену, — объяснил он, торжествуя. — Ну что, заработал я на чай?

Вика и Анька одновременно бросились к плите.

За чаепитием Андрей рассказал, что, закопавшись в архивах, так и не смог найти ничего на Соловьева Юрия Михайловича — именно так полностью звали Анькиного деда. Зато нашел кое-что другое.

— Вот они, копии-то, — хвастался Андрей, показывая замершим Вике и Аньке несколько листов бумаги с бледноватым текстом и следами от чернил. — Разобрать местами трудно, кое-где на машинке печатали, а где-то и ручкой писали. Но в целом картина ясна.

Из документа следовало, что в августе сорок второго года Маргарита Рагонян была допрошена старшим лейтенантом госбезопасности Игловым М. Ф. на предмет выяснения обстоятельств нахождения в немецком плену.

Вопрос: Разъясните, где и в каких обстоятельствах вы попали в плен.

Ответ: Во время воздушного боя над деревней Ивановка мой самолет был подбит и я была вынуждена зайти на посадку, вследствие чего и была взята в плен двумя немецкими солдатами.

Вопрос: У вас было при себе оружие?

Ответ: Да, был пистолет.

Вопрос: Почему вы им не воспользовались?

Ответ: Немцы появились неожиданно, я не успела достать оружие.

Андрей зачитывал вслух, иногда прерываясь на то, чтобы отхлебнуть еще чаю, а Вика стискивала под столом Анькину руку: слишком волнующе и странно было слышать казенные, официальные слова, и понимать, что все это говорила Рита — та, молодая, красивая, улыбающаяся на фото и, похоже, весьма суровая в жизни.

Даже читая ее письма, Вика не испытывала настолько сильных чувств. Это было похоже на прикосновение к живой истории, дышащей, настоящей, трепетной и бесконечно важной.

Вопрос: Уточните, куда вы были отправлены после пленения.

Ответ: В попытке оказать сопротивление я была контужена и пришла в себя только в кузове автомашины.

Вопрос: Кто находился рядом с вами?

Ответ: Рядом со мной находилась младший лейтенант Пермякова.

Вика ахнула, и Андрей вопросительно глянул в ее сторону.

— Валюшка… — прошептала она ошеломленно. — Это же фамилия Валюшки! Но она ничего не рассказывала о том, что была в плену!

Вопрос: Что произошло с вами дальше?

Ответ: Нас заставили выйти из автомашины и отвели в блиндаж. Там забрали документы и гимнастерки.

Вопрос: Кто осуществлял допрос?

Ответ: По званию полковник, фамилию я не запомнила.

Вопрос: Какие именно вопросы вам задавали?

Андрей прервался и глотнул чаю.

— Тут дальше не разобрать кусок, — объяснил он. — Наверное, пролили что-то на бумагу, и чернила расплылись.

Вопрос: Уточните обстоятельства совершенного вами побега.

Ответ: Нас конвоировали в лес, чтобы расстрелять, но младший лейтенант Пермякова оттолкнула одного из немцев и бросилась бежать, я побежала в другую сторону.

Вопрос: За вами гнались?

Ответ: Да. Прочесывали лес, но я укрылась в овраге, и меня не заметили.

Вопрос: Что произошло с Пермяковой?

Ответ: Судя по всему, ее поймали и она осталась в немецком плену.

Теперь пришла Анькина очередь вскрикивать.

— Как поймали? — удивилась она. — Ничего не понимаю.

Андрей продолжил зачитывать.

Вопрос: Расскажите, каким образом вам удалось перейти линию фронта.

Ответ: В этом мне помогли бойцы партизанского отряда Нижне-Чирского района.

Вопрос: Каким образом вы к ним вышли?

Ответ: Они сами встретили меня ночью в степи.

Вопрос: При вас были документы и вооружение?

Ответ: Нет.

Вопрос: Знаки отличия?

Ответ: Нет.

Вопрос: Были ли вы подвергнуты опросу?

Ответ: Нет.

— Ерунда какая-то, — пробормотал Андрей, отложив листы в сторону. — Встретила партизан ночью в степи, без документов и знаков отличия, а те ее под белы рученьки и через линию фронта? Слабо верится.

Вика вопросительно посмотрела на него.

— Ерунда, — повторил он со злостью. — Вот если бы ее расстреляли на месте, в это я бы скорее поверил. Пусть она трижды баба, но все равно — кто такая, откуда идет, зачем, — взяли и поверили на слово?

Анька под столом крепко сжала ее руку, но Вика успела среагировать.

— Андрюш, давай не делать выводов о том, чего мы не знаем, — попросила она, успокаивающе поглаживая Анькины пальцы. — Ты что, реально допускаешь, что Маргарита сама сдалась немцам, а потом вернулась к нашим, чтобы… что? Шпионить? Саботировать?

Он недовольно дернул плечом, но возражать не стал. Похоже, и сам понял, насколько глупо все это звучало.

Вопрос: В каком именно месте вы перешли через линию фронта?

Ответ: В районе хуторов Крепенский и Зимовской.

Вопрос: Имеются ли у вас на руках документальные подтверждения вашей истории?

Ответ: Нет.

Вопрос: Имеются ли у вас подтверждения того, что младший лейтенант Пермякова не по собственной воле осталась в немецком плену?

Ответ: Нет.

Андрей снова остановился и перевернул последний листок.

— Дальше только заключение, — растерянно пробормотал он.

— Читай! — то ли попросила, то ли потребовала Анька.

Заключение.

Я, старший лейтенант госбезопасности Иглов М. Ф., изучив материалы проверочного дела Рагонян М. В., полагаю учетное дело Рагонян отправить в фильтрационный лагерь НКВД для дальнейшего рассмотрения.

— Подождите, тут еще приписка… — сказал Андрей. — Написано что-то вроде… «Отрицаю». А еще ниже… Не могу разобрать…

Не выдержав, Вика выхватила у него листок и вгляделась в едва различимые буквы.

— Опрошенную Рагонян М. В. отправить в летную часть номер… Черт, не могу разобрать! Проверочное дело закрыть. Подпись… Батальонный комиссар Еремин. Или Ершин…

— Выходит, ее допросили, а потом просто отправили обратно в часть? — спросила Анька.

— Получается, так, — кивнула Вика и посмотрела на Андрея. — Андрюха, я только одного не пойму: чем нам все это поможет?

И снова этот снисходительный взгляд «Если ничего не понимаешь, то слушай, что тебе умные люди скажут».

— Ты до конца-то дочитай, — усмехнулся Андрей.

Вика пожала плечами и снова опустила взгляд на листок.

— Я не разберу, что здесь внизу написано, — пожаловалась она.

Андрей вырвал бумагу из ее рук и прочитал торжественно и громко:

— Личность Рагонян М. В. подтверждаю. Командир четвертого батальона сто восьмидесятого стрелкового полка Соловьев Юрий Михайлович.

***

В центр защиты ЛГБТ Танька и Маша приехали вдвоем. Долго петляли по узким улочкам среди старых домов в поисках нужного: по понятным причинам ни вывески, ни указателя у центра не было.

Да и центром назвать это небольшое помещение можно было с большим трудом: три кабинета, стойка администратора на входе, украшенная радужным флагом, — на центр все это не тянуло никак.

Виктория Павловна встретила их у дверей.

— Привет, девчонки, — поздоровалась ласково. — Проходите, располагайтесь, я быстро с делами закончу, чаю налью, и буду вся ваша.

Танька и Маша кое-как протиснулись мимо огромных стопок каких-то бумаг, в беспорядке разложенных прямо на полу, хором поздоровались с парнем, что-то печатающим на компьютере, и — смущенные — присели на краешек дивана.

Ждать пришлось долго: сначала Виктория Павловна разговаривала с кем-то по телефону, задумчиво покусывая колпачок от ручки, потом они с секретарем долго шептались над записной книжкой, после пришли какие-то девушки, и сурового вида мужчина, и еще кто-то, и еще…

Наблюдать за всем этим было ужасно интересно: Танька даже дыхание затаила, следуя взглядом за Викторией Павловной. Активная, живая, но при этом мягкая и теплая, она ласково улыбалась, изредка касалась плеча собеседника, двигалась очень плавно, будто перетекая из одного конца комнаты в другой.

Наконец, она вспомнила и о них с Машкой: что-то прошептала секретарю, прошла в дальний кабинет и оттуда поманила их пальцем, приглашая зайти.

Они послушно переместились.

Это помещение было еще меньше, чем предыдущее: большое окно, стол, заваленный бумагами и книгами, несколько стульев, — больше сюда вряд ли бы что-нибудь поместилось. Даже личные вещи Виктории Павловне приходилось хранить на подоконнике.

— Простите, девчонки, — сказала она, забравшись за стол. — Всех дел не переделаешь, но так хочется, правда? Рассказывайте, с чем пришли.

Танька шмыгнула носом и покосилась на Машу. Та молча смотрела вниз, не поднимая взгляда.

— Мы хотели узнать, откуда у вас эти письма? — быстро сказала Танька. — То есть… Нам удалось проследить судьбу Лили и Маргариты до определенного момента, но дальше мы уткнулись в тупик, и подумали…

Ее прервал стук в дверь: секретарь принесла чай. Пока освобождала место на столе и расставляла чашки, все молчали: Маша вертела между пальцами ремешок от сумки, Виктория Павловна покусывала уже новый колпачок, а Танька смотрела то на одну, то на другую.

— До какого момента вы добрались?

Танька заторопилась.

— Мы узнали, что Лиля родила ребенка в январе сорок третьего года, и в том же году Маргарита погибла. Но что дальше стало с Лилей, и почему она… почему она забеременела, что произошло между ними, — этого нам выяснить не удалось.

Виктория Павловна улыбнулась и подвинула к себе одну из исходящих паром кружек.

— Они виделись в Москве весной сорок второго года.

— Точно?

— Вы уверены?

Танька и Маша переглянулись, взволнованные, а Виктория Павловна засмеялась, глядя на их ошеломленные лица.

— Да, я уверена, девчата. Думаю, это была последняя их встреча — в московском госпитале, где лежала на излечении Лиля Левина.

— Вы знаете, что между ними произошло? — спросила Маша. — Почему они перестали друг другу писать?

Виктория Павловна задумчиво посмотрела на нее и покачала головой.

— А вы уверены, что они перестали? То, что письма не были доставлены, еще не означает, что они не были написаны, верно?

Танька ахнула.

— Так вы отдали нам не все? — она аж на стуле приподнялась от волнения. — У вас есть еще?

Маша дергала ее за пояс штанов, но Танька не обращала внимания. Она всей душой надеялась и молилась, чтобы ответ был «да», чтобы Виктория Павловна открыла ящик стола, покопалась там, и достала еще одну пачку — да пусть даже не пачку, а тонкую стопку! — пожелтевших от времени писем.

Но увы — Виктория Павловна покачала головой.

— Нет, девочки, других писем у меня нет и не было. Однако, мне довелось быть знакомой с сослуживицей Маргариты, и она рассказывала, что после возвращения из госпиталя Маргарита вовсе не перестала писать письма, но перестала их отправлять.

— Значит, они все же поссорились тогда, — сказала Танька. — Еще бы: приехать и обнаружить, что твоя женщина беременна от какого-то мужика…

Маша наступила ей на ногу и Танька осеклась. Виктория Павловна засмеялась.

— В вашем возрасте я бы подумала точно так же, — сказала она. — Но теперь, по прошествии всех этих лет, я вполне могу понять их обеих: и Лилю, и Риту.

Она наклонилась и принялась что-то искать в столе, а Маша наклонилась к Таньке и зашептала:

— Ты забыла, зачем мы здесь? Спроси лучше, откуда она письма взяла.

Ответить Танька не успела: Виктория Павловна выпрямилась, в руках у нее была обернутая в кожаную обложку толстая тетрадь.

— Вот, — сказала она, аккуратно передавая тетрадь в дрожащие Танькины руки. — Прочтите, а после поговорим.

***

Во второй раз к Ишхану Рагонян Вика поехала одна. Если бы кто-то спросил ее о причинах такого решения, едва ли она смогла бы объяснить: то ли не хотелось звать с собой целиком ушедшую в поиски деда и ставшую равнодушной к судьбе Риты Аньку, то ли просто назрело желание побыть одной и немного подумать.

После того, как Андрей нашел в архивах протокол допроса Риты, Вика и Анька поссорились: одна предлагала немедленно брать билеты и ехать в Ленинград к Валюшке, другая же хотела погрузиться в документы и проследить дальнейшую боевую судьбу деда. К общему знаменателю они так и не пришли — проспорили до поздней ночи и разошлись по своим комнатам сердитые и обиженные друг на друга.

На следующий день Анька уехала в больницу на суточное дежурство, а Вика, бесцельно пошатавшись по квартире, вдруг поняла, что не одна только Валюшка может пролить свет на странную историю с пленом. Осознав это, она быстро собралась, заперла дверь и понеслась к остановке.

В электричке людей практически не было, Вика заняла крайнее место у окна, прислонилась лбом к холодному стеклу и заулыбалась, глядя на пролетающие мимо подмосковные весенние пейзажи.

Мысли привычно унеслись сначала в зачитанные до дыр письма, затем — в тишину и уют старой любимой квартиры, а после — как обычно, к Аньке.

То, что они чувствовали друг к другу, было странным и пугало, пожалуй, немного сильнее, чем Вика готова была признать. С каждым днем надежда на то, что это пройдет само собой, таяла, оставляя на душе накипь горечи и предчувствия новой потери. Слово «гомосексуалистка» по-прежнему никак не укладывалось в Викиной голове, оно было колючим и скользким, и совсем не объясняло нежности, мурашками пробегающей по позвоночнику и тепла, укутывающего плечи и грудь.

Анькино решение развестись ошеломило Вику. Она скорее снова поверила бы в Деда Мороза, чем в твердое намерение подруги закончить приведший к стольким бедам брак. Но это случилось, и теперь им обеим предстояло как-то на это реагировать, как-то с этим жить.

Но как? Уйти с головой в пугающее чувство, попрощавшись с надеждой однажды встретить хорошего человека и создать с ним семью? Или по-прежнему проводить вместе большую часть времени, притворяясь, что ничего странного не происходит, что все в порядке и они по-прежнему подруги?

Ответов у Вики не было, но одно она знала совершенно точно: настанет момент, когда придется решать, и тогда никто не сможет поручиться за то, что они хотя бы останутся в жизни друг друга.

Задумавшись, она чуть было не пропустила нужную станцию: успела выпрыгнуть лишь в последний момент перед тем, как закрылись двери. Небо было чистым, в глаза светило ласковое весеннее солнце, и, улыбаясь ему, Вика пошла по знакомой тропинке между огромных и пахнущих скорым летом сосен.

Дверь ей открыла тетя Света, жена Ишхана Николаевича.

— А Иши нет, — растерянно сказала она. — Но ты все равно заходи, раз уж приехала, я тебя обедом накормлю, у меня пироги как раз подходят.

Вика не стала отказываться: разулась, прошла в светлую и нарядную кухню, уселась к столу и с удовольствием придвинула к себе предложенную кружку компота.

— Как ваши поиски продвигаются? — спросила тетя Света, накрывая на стол и поминутно поглядывая в сторону духовки. — Удалось отыскать госпиталь, где лежала Маргарита?

— Госпиталь мы нашли, но это ничего не дало, — объяснила Вика. — Зато вчера выяснилось, что она была в немецком плену. Вы знали об этом?

Тетя Света как раз доставала из духовки противень с пирогами и ответила не сразу, но почему-то Вика почувствовала, догадалась: знали. И тетя Света знала, и Ишхан Николаевич. Но почему не сказали?

— Теть Свет, мне очень важно понять, что тогда произошло. Не в плену, а между Ритой и Лилей, понимаете? Если вы еще что-то знаете — прошу вас, расскажите.

Перед Викой на столе вдруг оказалась вышитая салфетка, а поверх нее — тарелка с огромным пирогом. Тетя Света села рядом, налила себе компота из графина и выпила несколькими глотками.

— Ише не говори, что я тебе рассказала, хорошо? Он у меня военный до мозга костей, ему трудно это нормально воспринимать.

Вика затаила дыхание.

— В общем… — тетя Света вздохнула. — Когда еще был жив отец Ишхана, Николай, он все пытался собрать побольше информации о сестре: хотел, чтобы память о ней в семье сохранилась. Архивы тогда закрыты были на пудовые замки, но у Николая Викторовича полмосквы в друзьях ходило, так что помогли добрые люди, и нашел он в итоге документы про плен этот проклятый.

— Почему проклятый, теть Свет?

— Да потому что поссорились они из-за этого страшно, Иша и отец. Иша все кричал, что тетка струсила, раз имея оружие в плен сдалась, а отец на него чуть не с кулаками бросался — не смей, мол, теткино имя порочить.

— Но она же сбежала… — пробормотала Вика.

— Сбежала, а боевого товарища оставила, вот-вот. Это тоже для Иши было трусостью, понимаешь? А отец доказывал, что нас там не было и всех обстоятельств мы знать не можем, а раз так и судить не имеем права.

Она вытерла щеку рукавом халата, и Вика поняла, что эта тема до сих пор оставалась болезненной и тяжелой в семье Рагонян.

— Да ты ешь давай, а то остынут пироги-то.

Вика послушно надкусила пирог и положила обратно, не ощутив никакого вкуса.

— Но они потом помирились? — спросила.

Тетя Света махнула рукой.

— Какое там… Два упрямых остолопа: разве ж хоть один навстречу пойдет, ошибку признает? Несколько лет я между ними бегала как дурочка, а они гордые, упрямые, куда там… Так до самой смерти отца и не помирились.

Теперь стало ясно, почему при первой встрече Ишхан Николаевич ни словом об этом не обмолвился: видимо, до сих пор считал этот эпизод позорным пятном их семьи.

— Когда отец умер, мы разбирали его вещи, — продолжила тетя Света. — Записные книжки, дневники, наброски — сама понимаешь, у корреспондентов такого добра много, все не перечитаешь. А как-то прихожу домой со смены, смотрю: Иша сидит над тетрадкой, и черный весь, как будто в старика превратился.

Вика вся подалась вперед. Почему-то снова заколотилось в груди сердце.

— Что там было? — спросила шепотом.   

Тетя Света качнула головой, налила еще компота и выпила.

— То ли дневник, то ли еще что, я и не поняла толком. Иша мне читать не дал, стукнул по столу кулаком и сказал, что больше о тетке ни слышать, ни говорить не желает.

— Но с нами же говорил, — пробормотала Вика. — Когда мы приезжали.

— Это он отошел уже к тому времени, — объяснила тетя Света. — Решил, видимо, оставить в памяти хорошее, а плохое отбросил. Я все это к чему тебе говорю: если думаешь вопросы свои ему задавать, будь осторожна и бережна, ни к чему теперь старые раны ворошить, не стоит оно того.

Ишхан Николаевич вернулся домой только к вечеру, дав тем самым Вике время подумать. Она хорошо понимала, что спрашивать про плен нет никакого смысла — права тетя Света, только раны бередить. Но ей не давала покоя тетрадка, оставшаяся от Николая Рагонян. Что в ней было: дневник военного корреспондента?

Или, возможно, просто его воспоминания? Но если так, то каким образом тетрадь была связана с Маргаритой, и почему после этого Ишхан Николаевич рассердился на тетку еще сильнее, чем раньше?

К приходу мужа тетя Света подогрела пироги, начисто вытерла стол и положила на него уже три вышитые салфетки. Вика съежилась в углу, стараясь стать как можно незаметней: трусила. Однако, Ишхан Николаевич появился на кухне в хорошем, можно даже сказать веселом настроении.

— Кто это к нам пожаловал? — спросил он, целуя жену в щеку и подмигивая притихшей Вике. — Поисковой отряд?

— Здравствуйте…

— Здравствуй-здравствуй, — он помахал руками, разминая плечи, и присел за стол. Тетя Света тут же поставила перед ним тарелку с пирогами и кружку пышущего паром чая. — С чем пожаловала?

Вика поймала внимательный предупреждающий взгляд, но заставила себя ответить:

— Ишхан Николаевич, я в прошлый раз не все спросила, понимаете? Мы продолжили поиски и выяснили…

Тут она сбилась. Как подвести разговор к тетради? Спросить прямо — значит сдать с потрохами тетю Свету. А если не прямо — небось и не ответит ничего.

— Иша, я рассказала Вике про тетрадку, которая от отца осталась. Там же точно что-то было про тетку Маргариту, верно?

Вика замерла, напуганная. Ишхан Николаевич посмотрел на жену, затем на Вику, а после одним резким движением отодвинул от себя тарелку, тяжело поднялся на ноги и вышел из кухни.

— Зачем вы, теть Свет… Я бы сама. А теперь он сердиться будет, а вы…

Она не успела договорить: послышались тяжелые шаги и Ишхан Николаевич вернулся обратно. В руках у него была потрепанная общая тетрадь.

3 января 1943 г.

Знаешь, Маргоша, я раньше думала, что почти любую ошибку в человеческой жизни можно исправить. Попросив прощения, загладив вину поступками или исправив последствия совершенного. Теперь же для меня стало абсолютно ясным: есть поступки, за которые придется расплачиваться вечно, потому что даже просить о прощении после такого не поднимется рука.

Ты никогда не прочтешь этого, и я никогда не наберусь смелости снова посмотреть в твои глаза, но за прошедшие годы я настолько привыкла говорить с тобой, думать о тебе, что теперь для меня это словно воздух, без которого нет и не может быть никакой жизни.

Родная, я не могу представить, как больно и горько было тебе в те проклятые минуты, когда ты узнала о моем предательстве, я не могу представить, какую горечь ты увезла с собой на фронт (а в том, что ты сейчас на фронте, у меня нет ни малейших сомнений). Поверь, за эти месяцы я стала для себя самым строгим и безжалостным судьей, вот только увы — стать палачом у меня не хватило духа.

Скоро рассветет. Я так и не смогла поспать этой ночью: ребенок плачет почти беспрерывно, не помогает ни молоко, которого с каждым днем становится все меньше, ни укачивание, ничего. Иногда мне кажется, что она чувствует и знает, какой подлой и двуличной стала ее мать. И своим криком дает понять, что не хочет такой матери так же, как мать не хотела ее.

Если бы я все еще умела ненавидеть, то сказала бы, что самое ненавистное для меня — это обязательство жить. Я должна заботиться о дочери, должна кормить ее, купать и успокаивать, когда она плачет. Должна ли я любить ее? Не знаю. Не думаю, что когда-нибудь смогу.

Вика перевернула страницу и только тогда поняла, что все это время не дышала. Ее щеки были влажными от слез, а в груди сжималось что-то колючее и острое.

— Ишхан Николаевич, что это? — прошептала она, силясь сдержать слезы.

— Дневник теткиной подруги, я полагаю, — ответил он. — Не спрашивай, как это оказалось у отца: я не знаю. Если ты прочтешь дальнейшее, то поймешь, что твои поиски не имеют никакого смысла. Человек, способный причинить такую боль другому, не заслуживает того, чтобы его искали.

Его слова звучали сурово и жестко, но Вика почему-то ему не поверила. Может, оттого, что он все-таки отдал ей тетрадь? Или от того, каким жестом он держал в своих ладонях руку присевшей рядом тети Светы?

Она опустила глаза и перелистнула еще несколько страниц, испещренных выцветшими от времени буквами.

6 января 1943 г.

Когда над Москвой появляются вражеские самолеты и объявляют воздушную тревогу, мы спускаемся в бомбоубежище. Здесь холодно и сыро, люди жмутся друг к другу в надежде получить хоть толику тепла и защищенности. Тетка говорит, что сейчас стало совсем безопасно, не сравнить с сорок первым годом, когда налеты случались постоянно и то и дело приходилось откапывать людей из-под разрушенных бомбами зданий.

Ритка, я не знаю… ЗАЧЕРКНУТО

Даже делая эти записи и зная, что ты никогда их не прочтешь, я не могу говорить как раньше. Много думаю о покаянии — что это и возможно ли это для меня. Покаяться — значит сознаться в совершенном? Покаяться — значит найти в себе смелость сказать?

Но что сказать, родная? Сказать о том, что мир перестал быть миром, а жизнь — жизнью, сказать о том, что во мне больше нет ничего живого, ничего чистого, ничего светлого, сказать о том, что ни один ад не сравнится с тем, в который я отправила тебя своим поступком?

Так глупо и нелепо — называть поступком то, что невозможно, никак невозможно простить, но еще глупее то, что мысленно я все же ищу этого прощения, ненавижу себя за это, понимаю всю подлость и низость этого, но все равно ищу.

Я больше не понимаю, человек ли я, Ритка. Все жду наказания, а оно никак не приходит, и в этой бессмысленной пустоте становится ясно, что она, пустота, и есть мое наказание, мое покаяние, мое никогда не попрошенное и никогда не полученное прощение.

— За что она просит прощения? — спросила Вика, закрыв тетрадь и взяв у тети Светы протянутый платок. — Что она сделала, Ишхан Николаевич?

— Родила ребенка в военное время. Лежала в госпитале, сошлась с мужчиной, от этой связи появился ребенок.

— И все? — вырвалось у Вики. — Только это?

Ишхан Николаевич помрачнел, отвернулся.

— Кто ж знает, что там еще могло произойти, — пришла на помощь тетя Света. — Может, Маргарита восприняла это как дезертирство, а, может, между ними случилось еще что-то. Теперь уже не узнаешь.

Вика коснулась тетради кончиками пальцев, погладила шершавую обложку.

— Я дружу с внуком Лили, — сказала она. — Его зовут Андрей, а его маму, Лилину дочь, Маргаритой. Не понимаю, как такое чудо, подарившее жизнь, она может называть предательством?

— Ты не дочитала до конца, — ответил Ишхан Николаевич. — Можешь забрать это с собой, прочтешь и тогда, вероятно, у тебя больше не будет вопросов. Но имей в виду: ничего приятного ты там не вычитаешь.

Он проводил Вику до станции и проследил, чтобы она села в электричку. Когда поезд тронулся, Вика долго смотрела в окно, как остается вдали фигура этого человека — сильного, жесткого, но все еще умеющего сопереживать и чувствовать.

Всю дорогу до Москвы она думала о том, стоит ли показывать тетрадь Андрею.

***

— Старший лейтенант госбезопасности Иглов Михаил Федорович. Представьтесь.

— Капитан военно-воздушных сил РККА Рагонян Маргарита Викторовна.

Иглов смотрел на нее исподлобья, на его толстых губах играла усмешка.

— Так и запишем, — сообщил он, доставая перо и чернильницу. — Со слов, конечно, поскольку подтвердить эти слова вам нечем.

В блиндаж заглянул боец, но увидел, что Иглов занят и вышел, прикрыв за собой дверь. Рита проводила его тоскливым взглядом.

— Итак, Рагонян, разъясните, где и при каких обстоятельствах вы сдались в немецкий плен.

Она вспыхнула, рассердилась.

— Есть разница между тем, чтобы попасть в плен и сдаться немцам, — сказала весомо и твердо. — Я в плен не сдавалась.

Иглов облокотился локтями на стол.

— Не играйте словами, Рагонян, отвечайте по существу. Где и когда произошло ваше пленение?

Рита говорила, он записывал. Скрипело перо, пахло деревом и чернилами, глаза то и дело норовили закрыться от накопившейся усталости, но Рита щипала ладонь, чтобы не заснуть.

— Почему вы не воспользовались имеющимся у вас вооружением?

— Потому что я бы даже не успела достать пистолет. Их было двое и у них были автоматы.

Иглов насмешливо поднял брови.

— То есть оказаться в немецком плену для вас было предпочтительней, чем геройски погибнуть, сражаясь до конца?

Сухой тяжелый ком подступил к горлу, но Рита сдержалась.

— Есть разница между тем, чтобы сражаться до конца и просто погибнуть из-за собственной глупости. Я пыталась бороться, но меня ударили и я лишилась чувств.

— Бороться пыталась, но пистолет доставать не стала, — подчеркнул Иглов. — Ладно, допустим. Что было дальше?

Рита потерла собственные плечи: кофту, которую дали ей партизаны, утром отобрали, а в нательной рубахе было холодно несмотря на царящее вне блиндажа лето.

— Я очнулась в кузове грузовика, когда выглянула наружу, поняла, что нас везут куда-то вглубь немецких позиций — возможно, в тыл.

Иглов нехорошо усмехнулся.

— «Нас»?

— Да, нас, — сквозь зубы проговорила Рита. — Меня и младшего лейтенанта Пермякову.

На его лице было явно написано «ах, какая интересная история». Он записал еще несколько слов и принялся разглядывать извлеченное из ручки перо.

— Пермякова тоже сдалась в плен, имя при себе личное вооружение?

— Она не сдавалась в плен, — прошипела Рита. — Ее самолет подбили, она спрыгнула с парашютом и была найдена немцами.

Иглов отложил перо в сторону и вытащил из планшетки карандаш. Глядя, как он зажимает карандашный огрызок толстыми чистыми пальцами, Рите почему-то отчаянно захотелось вцепиться в эти пальцы зубами и отгрызть их к такой-то матери.

— Так, что же было дальше, Рагонян?

— Через некоторое время машина остановилась, нас под дулами автоматов отвели в блиндаж к немецкому полковнику. Он забрал наши документы, прокомментировал звания, и приказал расстрелять.

— Вот так сразу? — мясистые брови снова поднялись вверх. — Что ж вас сразу не расстреляли при взятии?

Рита вспыхнула.

— Откуда мне знать?

— Откуда мне знать, товарищ лейтенант! — рявкнул Иглов, с силой ударяя ладонями по столу. Его лицо исказилось злостью. — Отвечайте на поставленные вопросы четко и точно, Рагонян, вы и без того уже наворотили дел, не осложняйте собственное положение.

Ее будто в живот ударили. Никто и никогда не смел говорить с Маргаритой Рагонян в таком тоне, подразумевая при этом самое страшное преступление, которое только можно было представить.

— Товарищ лейтенант, вы задаете вопросы, на которые я не могу ответить, — сквозь зубы прошипела она, из последних сил сдерживаясь, чтобы не нахамить. — Немецкий полковник велел нас расстрелять, это все, что я знаю.

Он еще несколько секунд смотрел на нее, скривив губы, а потом хмыкнул, отложил карандаш и снова принялся писать ручкой.

— Ладно, допустим. Каким же удивительным образом вам удалось сбежать?

— Все было очень быстро, лейтенант Пермякова оттолкнула одного из конвоиров и бросилась бежать, а я побежала в другую сторону.

Иглов издал непонятный звук.

— Откуда вы знали, куда бежать?

— Я не знала. Просто бежала, пока не свалилась в овраг, там обнаружила, что подвернула ногу и бежать дальше не могу. Накрылась стланником и решила переждать.

— Что именно переждать?

Рита проглотила подступившее к горлу «вы что, идиот, товарищ лейтенант?»

— Переждать погоню — я слышала выстрелы, а потом слышала, как немцы прочесывают подлесок.

— Но вас они не обнаружили?

— Нет.

Было ясно, что ничем хорошим это не кончится, но помимо предчувствия Ритой овладело ощущение, что она недостаточно ясно и четко рассказывает о случившемся.

— Послушайте, — сказала она быстро. — Я понимаю, что это выглядит как большая удача, но тем не менее, все было именно так, как я рассказываю. Неужели вы думаете, что…

— Ага!

Иглов резко встал из-за стола и вышел, оставив Риту в недоумении сидеть на стуле. Через несколько минут вернулся, бросил на стол какую-то папку, и зевнул во всю ширь рта.

— Так что, Рагонян? Что вы там мне плели?

На этот раз сдержаться было еще сложнее, Рита даже зубы стиснула и незаметно ущипнула себя за ладонь. А Иглов уставился на нее въедливым взглядом и начал задавать вопросы очень быстро, не давая ей подумать:

— Что случилось с Пермяковой?

— Я не знаю.

— Как это вы не знаете?

— Так. Боюсь, что ее поймали и она осталась в плену.

— В какой момент вы и Пермякова решили избавиться от документов?

— Что? Мы не избавлялись от документов, их отобрали немцы.

— Хватит мне здесь вкручивать!

Он заорал, приподнявшись и опираясь ладонями на стол. Лицо раскраснелось, шея под расстегнутым воротом гимнастерки пошла нездоровыми пятнами.

— Где самолет, Рагонян? Где вооружение, которое выдала вам партия для борьбы с врагом? Где документы, подтверждающие вашу личность и звание? Где это все?

Рита молча смотрела на него, и он вдруг успокоился, сел обратно, принялся что-то строчить на бумаге.

— Каким образом вам удалось перейти линию фронта?

— В степи меня встретили партизаны отряда Нижне-Чирского района, они же тропинками переправили на нашу сторону. Это произошло в районе хуторов Крепенский и Зимовский.

— И что, партизаны просто поверили вам на слово? Вам, идущей по степи в одиночестве, без документов, без знаков отличия, зато в бриджах, — он промычал что-то сквозь зубы, наверное, выругался, — в бриджах комсостава?

Рита молчала, до краев наливаясь яростью.

— Кто именно командовал партизанским отрядом?

— Товарищ Параскевич.

— Он хотя бы опрос провел, прежде чем через линию фронта вас тащить?

— Товарищ лейтенант, — вырвалось у Риты, — вы, похоже, не совсем хорошо представляете себе обстановку. Партизанский отряд здесь, под Сталинградом, — это всего десяток человек, в меру своих сил сражающихся с фашистами. Какой опрос должен был проводить Параскевич? Почему он должен был отнестись ко мне с недоверием? Что такого невероятного в том, что немцы отобрали у меня документы?

Иглов стукнул кулаком по столу, но Рита не испугалась, только злобно глянула на него.

— Вот как ты заговорила, Рагонян, — процедил он. — Значит, я, лейтенант госбезопасности, недостаточно хорошо представляю обстановку, а ты, баба, которой доверили штурвал самолета и которая его прос…ла, хорошо представляешь?

Рита стерпела и «бабу». А Иглов заорал:

— Мы еще разберемся, взяли тебя в плен или сами с подружкой сдались и технику врагу в руки отдали! А потом одна с фрицами осталась, а вторая в шпионки подалась, чтобы сведения о наших авиа-частях передавать.

Закружилась голова, тело с ног до головы пронзило крупной дрожью. Перед глазами снова встало Валино лицо — круглое, веселое, в рыжих веснушках. И зазвучало в ушах надрывистое: «Ритка, беги!», и отзвуки стрельбы, и неизвестно откуда донесшийся вой.

Рита поднялась на ноги и сделала шаг к столу.

— Да что ты знаешь, сволочь мордастая? — громко, ясно, с силой произнесла она. — Ты хоть раз из горящего самолета или танка выбирался? На твоих глазах товарищи заживо сгорали? Приходилось под себя оправляться, потому что вылеты боевые один за другим и даже до кустов добежать некогда? Что ты вообще можешь знать, подлец и провокатор?

Иглов бледнел на глазах. Его рука скользнула вниз — похоже, к кобуре. А Рита стояла перед ним, вытянувшаяся в струну, и думала, как глупо и обидно будет умереть не от снаряда и не от пули врага, а от руки ублюдка, неизвестно почему носящего на плечах форму политсостава.

За ее спиной послышался топот шагов, а после знакомый до боли голос произнес:

— Товарищ лейтенант, у меня вопрос по одному из… Что здесь происходит?

Иглов перестал тянуться за пистолетом, выпрямился, одернул гимнастерку.

— Товарищ капитан, провожу допрос задержанной гражданки. Интересные байки рассказывает, баба, что с нее взять!

Юра подошел и встал рядом с Ритой, пристально разглядывая ее лицо — как будто не слишком верил, что это она.

— Здравствуй, — сказала Рита, и тогда он поверил.

Обнялись. Иглов от удивления только рот раскрыл, а Юра похлопал Риту по спине, отстранил, еще раз оглядел с головы до ног и снова обнял.

— Товарищ капитан…

— Я могу подтвердить личность вашей «гражданки», — сказал Юра, с презрением глянув на Иглова. — Это Маргарита Рагонян, по званию лейтенант РККА. Или капитан уже, а, Ритка?

Она выдавила улыбку и подтвердила: да, капитан.

— Заберу у тебя твою задержанную, хорошо? — это прозвучало скорее как приказ, нежели просьба. — С начала войны ее не видел, пока приказа по батальону на завтра не поступало, поговорим хоть.

Иглов ничего не ответил, и Юра с Ритой рука об руку вышли из блиндажа.

— Товарищ капитан, — подскочил боец. — Что там с Овясиным?

— Ах ты ж черт, — покачал головой Юра. — Так обрадовался встрече, что из головы вылетело. Скажи Овясину, завтра с лейтенантом поговорю. Сейчас он не в том настроении, чтобы с просьбами идти.

Боец козырнул и убежал куда-то, а Юра усмехнулся.

— Не повезло тебе, а? Если нашему писарю на перо попадешься — не вырвешься. Сидит как гвоздь в сапоге и строчит свои бумажки без перерыва.

Он привел ее в землянку, где уже сидел на лавке пожилой лейтенант.

— Борисыч, погуляешь?

Сели, посмотрели друг на друга. Юра пошарил за спиной и набросил Рите на плечи старое истонченное одеяло.

— Смотрю и насмотреться не могу, — сказал, улыбаясь. — Вот они, дороги войны, как людей сводят.

Рита не разделяла его веселья, и он очень скоро это понял. Заставил рассказать все, что случилось, слушая, мрачнел на глазах.

— Попробую по проводу в твою часть дозвониться, — сказал, когда она закончила. — Если б ты Иглову не хамила, еще можно было бы самим все решить, а так, боюсь, без участия вашего комиссара не обойдемся.

— Не нужно никуда звонить, — равнодушно ответила Рита. — Пусть пишет что хочет и делает что хочет. Я не буду хлопотать.

— Тебе никто и не предлагает, — в Юрином голосе прорезались металлические нотки. — Знаешь, что бывает за такое? Расстрелять вряд ли расстреляют, все-таки…

Он осекся, а Рита в ярости уточнила:

— Все-таки баба, да? Что с нее взять?

Вскочила на ноги и принялась ходить туда-сюда по землянке.

— Как мне надоело это слушать, если бы ты знал. В училище, потом на фронте, и в госпитале тоже все в одну дуду: баба и баба. Чтоб ты знал, мне предлагали в женский авиа-полк перевестись, так я отказала, понял? Как летала с мужиками наравне, так и летаю.

Юра примиряюще поднял руки.

— Рита, сядь, успокойся. Дело в не в том, мужик или баба, а в Иглове одном: я его знаю, стервеца, как раздует кадило — всю часть дымом провоняет. А оно тебе надо? Сейчас особенно, когда немцы к Сталинграду прут.

Риту словно по голове ударили.

— В обороне стоите? — спросила она резко.

Юра выругался сквозь зубы.

— Мне нужно обратно в часть, — сказала Рита. — Тебя пустят к проводу? Надо поговорить с нашим замполитом Васюковым. Он поможет.

— Попробую. Да сядь ты уже, бешеная. Расскажи хоть в двух словах, как воевала, как жила. Столько времени не виделись.

Проговорили до самого утра, а после Юра ушел и долго не возвращался. Рита ходила туда-сюда по землянке, никак не могла успокоиться. После всего, что она увидела внизу, на земле, после коротких разговоров с партизанами и унизительного допроса, она хотела только одного: снова подняться в небо.

0

19

***

Ночью Аня лежала в постели и никак не могла заснуть. Сквозь приоткрытую дверь она видела полоску света, выбивающуюся из Викиной комнаты, слышала тяжелые шаги, и думала: «Приходи ко мне. Просто прекрати это бессмысленное мучение и войди ко мне в комнату, сядь рядом и скажи, что тоже всего этого хочешь».

Объяснение произошло минувшим вечером: Вика приехала расстроенная, по ее покрасневшему лицу было ясно: плакала. Аня испугалась, подумала, что кто-то обидел, но Вика молча помотала головой и протянула ей потрепанную общую тетрадь с серой обложкой.

С первых же прочитанных строк Аня тоже не смогла удержать слез.

8 января 1943 г.

Была в санупре, просилась на фронт. Отказали и дали направление в госпиталь. Поверить не могу, что согласилась, поверить не могу, что не стала добиваться.

Я трус, Ритка. Я не хочу туда снова, и ты была права, когда выкрикивала мне в лицо все эти ужасные слова. Все было правдой, я трус и предатель, и я обрадовалась, узнав, что меня оставляют в Москве.

Какое счастье, что там, в госпитале, ты не дала мне произнести ни слова. Какое счастье, что, выкрикнув все это мне в лицо, ты просто ушла, не дав мне возможности оправдаться. Мне нечем было оправдываться и нечего было сказать.

Нет, я не хотела этого ребенка, Ритка. Но какая-то часть меня радуется ему как причине, по которой я могу остаться вдали от фронта и ужаса войны.

Как трудно и горько осознавать себя подлецом. Как тяжело смотреть в зеркало и видеть в нем человека недостойного и низкого. Я предала не только тебя, я предала всех своих фронтовых товарищей, сложивших головы и все еще живых, я предала саму себя, и — самое ужасное — я предала Родину.

10 января 1943 г.

Три часа стояла в очереди за хлебом. Выпал снег, отчего Москва стала похожей на старую, довоенную, и я вдруг вспомнила, как несколько лет назад ты прибежала ко мне домой — раскрасневшаяся, вспотевшая, в пальто нараспашку, и принесла с собой полные ладони первого чистого снега.

Имею ли я право хранить в себе эти воспоминания или должна выбросить их из сердца, из памяти?

Я не знаю, родная. У меня больше нет ответов.

Когда дневник был прочитан полностью, Аня вернула его Вике и молча ушла в ванную. Открыла кран с водой, умыла лицо, напилась. Сердце билось так отчаянно, что едва не выпрыгивало из груди, а в висках колотилось что-то новое, незнакомое — возможно, решимость?

Она вышла в коридор и, прислушавшись, прошла на кухню. Вика сидела на подоконнике и смотрела в окно, больше не пытаясь вытирать со щек соленые слезы. Аня подошла к ней, встала рядом, взяла за руки.

— Они любили друг друга, — прошептала Вика отчаянно. — Ты понимаешь, Анька? Любили.

Аня кивнула, не в силах произнести ни слова.

— Как можно причинять такую боль тому, кого любишь, Ань? Почему Маргарита не выслушала ее, почему просто ушла? И как могла Лиля отдаться какому-то мужчине, зачем она это сделала?

Последние слова вырвались у Вики с пугающим хрипом, и Аня, испугавшись, притянула ее к себе и обняла крепко-крепко.

— Вик, может, она испугалась? Может, они обе боялись того, что чувствуют?

— Пусть так, — услышала она едва различимое. — Но если ты любишь, если правда любишь, неужели это не важнее любого страха?

Аня не знала, что ответить. Судьба Риты и Лили в эти мгновения так остро напомнила ей ее собственную, что стало еще тревожнее и страшнее. Она вспомнила о том, как торопливо выходила замуж за Вадика, как жила с ним, надеясь на чудо, как прятала от самой себя растущие и крепнущие внутри чувства.

— Вик, — выдохнула она, чувствуя прикосновение щеки на собственном плече. — Помнишь, ты спросила, зачем я тебя поцеловала?

Вика отодвинулась рывком, заглянула в глаза. Аню трясло, она едва удерживалась от того, чтобы сбежать, и только прочитанное ранее, казалось, придавало ей сил остаться.

— Помню. Ты хочешь ответить?

— Да. Я поцеловала тебя, потому что уже очень давно мне кажется, что я люблю тебя, и в тот день я больше не смогла убеждать себя в том, что это не так.

На душе парадоксальным образом стало легче, разжался тяжелый ком в груди и стало проще дышать. Аня видела, как приоткрылся Викин рот, как расширились и стали огромными глаза. Молчала — ждала.

— Как любишь? — тихо пролепетала Вика.

— Вот так, — ответила Аня, и тут же осознала, что спрашивают ее про другое. — Не как сестру и подругу, иначе.

— Как иначе?

— Не знаю. Я кроме тебя ни к кому такого не чувствовала, всегда знала, что должна испытывать это к Вадику, но ничего подобного не было. Рядом с тобой я так много всего хочу, а без тебя — нет. Ты уехала сегодня, а я весь день думала: что было бы, будь ты мужчиной, или я.

Глаза стали еще шире.

— И что бы было?

Аня фыркнула, сердясь.

— Я бы целовала тебя, — со злостью бросила она. — Ты это хочешь услышать? Целовала бы, обнимала, спала бы с тобой под одним одеялом и заботилась бы о тебе всю свою дурацкую жизнь. И не смотри на меня так, пожалуйста! Это невыносимо, когда ты так смотришь.

Вика тогда послушно отвела взгляд, и Аня ушла, с шумом оттолкнув попавшуюся под ноги табуретку. Скрылась в своей комнате, упала на тахту, накрылась с головой одеялом и лежала так, ненавидя себя и глотая редкие слезы.

Она слышала, как Вика ходит по квартире, слышала шум воды, доносящийся из ванной, слышала скрип раскладываемого дивана, и думала:

— Неужели на этом все закончится? Неужели вот так просто, из-за дурацкого признания, кончится все?

Сожалела ли она о сказанном? Нет. Не в ее привычках было жалеть, да и все равно рано или поздно это вырвалось бы наружу, а трусить после всего, что она прочитала в дневнике Лили Левиной, оказалось невозможным и стыдным. И пусть Вика больше никогда с ней не заговорит, пусть никогда не посмотрит, пусть даже навсегда уйдет из ее жизни, — все равно…

— Ань? Ты спишь?

Она дернулась, вытряхиваясь из-под одеяла и не веря тому, что услышала. Вика стояла в дверном проеме, куталась в старый халат. Тусклый свет падал на ее заплаканное лицо, на рассыпавшиеся по плечам волосы, на заломленные в жесте отчаяния руки.

— Что? — хрипло спросила Аня. — Вик, что?

Она подходила медленно, будто сомневаясь или страшась, но когда оказалась рядом и присела на тахту, страх куда-то испарился, исчез, уступив место чему-то другому, новому.

— Ты обиделась, да? — шепнула Вика. — Прости меня, я просто должна была все это обдумать, понимаешь?

Аня кивнула, затаив дыхание.

— Я тоже много чего чувствую к тебе, — отпустило, стало снова возможно дышать. — Но мы обе женщины, Ань. Между нами ничего такого не должно быть и не будет.

За окном что-то упало с оглушительным шумом. Аня закрыла глаза.

***

11 января 1943 г.

Если бы ты попросила, я отдала бы тебе все, что у меня есть — душу, тело, память, все, что угодно. Я бы стояла на коленях у твоих ног и умоляла бы время остановиться, повернуться вспять, не дать мне совершить то, что я натворила.

Как много подлости кругом, Ритка, я не ожидала, что в такое сложное время ее будет еще больше, чем обычно! А потом сама привнесла еще немного.

Или много? Как сосчитать твои слезы, родная, как сосчитать бессонные ночи, терзающие тебя по моей вине? Как сосчитать километры фронтовых дорог, навсегда отделивших нас друг от друга?

Каждое мгновение моей нелепой жизни ты была и остаешься рядом, порой мне кажется, что я все еще чувствую на плече твое дыхание, слышу твой голос, вдыхаю твой запах.

Всякий раз, когда мне кажется, что я больше не могу и дальше идти некуда, ты вновь и вновь приходишь в мою память, смотришь укоризненно, качаешь головой, и я поднимаюсь с колен, иду вперед, иду туда, куда должна идти, туда, где когда-нибудь, возможно, снова будет светить солнце и петь птицы.

Как хорошо, что ты никогда этого не прочтешь.

Я люблю тебя, Рита, и всегда буду любить, что бы ни произошло.

18 января 1943 г.

Ее больше нет. Уезжаю на фронт. Л. Л.


========== Глава 18 ==========


В полку Рита получила строгий выговор и была понижена в звании. Васюков битых два часа кричал на нее, не жалея ни слов, ни эмоций. Потом спросил подробности о Вале, помрачнел лицом и отпустил — иди, мол, летай.

Положение на фронте было тяжелым: немцы рвались к Сталинграду. В августе советские войска вынуждены были отступить за Дон, и авиаполк в спешном порядке перебросили южнее, чтобы избежать окружения. 23 августа поднявшиеся в воздух летчики со слезами ярости смотрели, как тучи немецких бомбардировщиков идут на Сталинград.

В тот день в воздух был поднят весь летный состав полка. Рита шла в четверке «Яков», ведомый — Сережа Ковалев. В застилавшем небо дыму трудно было что-либо разглядеть, ориентировались по ленте Волги, струящейся на земле. Подлетев к городу и опустившись на рабочую высоту, Рита не смогла сдержать гневного возгласа.

Город горел. Огромные клубы дыма поднимались вверх угрожающими громадинами, огонь растекался по зданиям, по улицам, взмывался вверх и оседал пеплом. По правое крыло нарастал гул. «Юнкерсы».

Их было очень много: тридцать или сорок, и сопровождающие их «Мессершмиты» даже не пытались сохранять строй. Рита стиснула зубы и отдала команду «к бою».

Вираж, еще один, гул взрывов, вой трассеров. Петля, бочка, попытка зайти сзади — неудачная. Сбитый бомбардировщик завалился набок и, выпуская клубы дыма, спланировал вниз. По левое крыло что-то происходит: возможно, дерется другая эскадрилья. Видимости практически никакой, вражеские «Мессеры» то появляются, то исчезают в облаках.

Расстреляв весь боекомплект, Рита дала команду уходить. Все четыре самолета были целы, только у Ковалева пули пробили фюзеляж. Сели на первом попавшемся под крыло аэродроме, к мокрой с ног до головы Рите подбежал незнакомый техник.

— Что там? — спросил, перекрикивая шум самолета.

— Горит Сталинград, — прокричала она в ответ. — Снаряды и топливо есть?

— Есть!

— Заправляй!

Довели до комплекта и снова — в воздух. «Юнкерсы» и «Хейнкели» — много, очень много, и совсем близко. Видно было, как от их тяжелых брюшин отделяются бомбы, несущие окончательную смерть городу.

Об организованном бое нечего было и думать. Рита отдала команду на свободную охоту и с крепко повисшим на хвосте Ковалевым поднялась выше, к «Мессерам».

От перегрузки тошнота подступила к горлу и онемели ноги. Рита плавно потянула ручку самолета, вспомнив старого инструктора Игнатюка: «С техникой, Рагонян, надо обращаться осторожно, бережно». Вынырнув из облаков, увидела горящую внизу полосу и не поверила своим глазам: горела Волга.

— Сволочи, — прошипела сквозь зубы, ловя в перекрестье прицела едва различимый внизу силуэт идущего в паре «Мессершмита». — Давай, Ковалев, один тебе, один мне. И чтоб они сами сгорели, гады!

Трассеры ударили прямо в кабину, Рите даже показалось на мгновение, что она видит прошитого насквозь немецкого пилота. Самолет, потерявший управление, завалился носом вниз, а второй наоборот резким виражом поднялся вверх.

— Эх, Ковалев-Ковалев!

Горючее заканчивалось, нужно было возвращаться на аэродром, но Рита понимала, что второй «Мессер» не просто так ушел наверх, он готовился атаковать. Ковалев этого не видел, его самолет планировал в сторону очередной группы «Юнкерсов».

И результат не заставил себя ждать: «Мессер» вынырнул из облака и зашел в хвост Ковалеву. Рита выругалась в полный голос, легла на крыло и неприцельно дала очередь. В самолет не попала, зато Ковалев наконец заметил преследователя и уклонился от атаки.   

Выпустив остаток боекомплекта, повернули к аэродрому. И снова тот же техник, и тот же вопрос: «Что там?»

— Волга горит, отец! Заправляй!

Еще трижды за этот проклятый день Рита поднималась в воздух и трижды возвращалась на аэродром для дозаправки. Уже поздно вечером посадила самолет на взлетной полосе своего полка. Для того, чтобы вытащить ее из кабины и донести до палаток, понадобилась помощь двоих техников. Сама идти она не могла.

Поутру выяснилось, что потери в части оказались ужасающими, но даже их затмили новости из разрушенного Сталинграда: город фактически был стерт с лица земли. Все ходили мрачные — оплакивали товарищей и стыдились за то, что допустили врага до Сталинграда.

Ковалева Рита нашла в столовой: он полулежал на столе и смотрел на стоящую перед ним кружку с крепким чаем.

— Что, Сережа? — спросила, подтянув комбинезон и сев рядом.

— Реймон погиб, — глухо ответил Ковалев. — Как же так, товарищ кап… лейтенант? Как же так, а?

Рита обняла его за плечи и погладила по голове материнским жестом.

— Надо сражаться, Сережа. Как бы ни было, надо сражаться. Ни шагу назад, помнишь? Ни шагу назад…

***

В ноябре Риту приняли в партию. Немалую роль в этом сыграл товарищ Васюков, да и полученный за осенние бои орден, возможно, повлиял на решение парткомиссии. Обычно кандидатский срок длился год, но для нее сделали исключение, закрыв глаза даже на утрату документов.

Получив партбилет, Рита долго смотрела на него, не понимая, что чувствует. Эта маленькая красная книжка олицетворяла собой очень многое: верность Родине, причастность к борьбе, а еще — окончательный и бесповоротный отказ от Лили.

За прошедшие месяцы боль не утихла, она лишь спряталась за тяжелой работой и почти непереносимыми нагрузками. Практически каждую ночь Рита видела во сне сухие светлые глаза: эти глаза будто молили ее о прощении, но всякий раз она просыпалась, зная, что не сможет простить.

Редкие свободные минуты Рита по-прежнему отдавала письмам. Она давно перестала их отправлять, но оказалось, что привычка говорить с Лилей через бумагу за минувшие годы въелась под кожу и стала ее частью. Как и раньше, она писала о своих мыслях, о чувствах, безуспешно стараясь избегать лишь одного: воспоминаний об их последней встрече в Москве.

Тяжело было, трудно, и не было больше рядом ни Киры, ни Вали, — только товарищ Васюков остался из тех, с кем рядом начинала Рита свой фронтовой путь.

Как можно любить и ненавидеть одновременно? Если бы потребовалось, я бы не задумываясь отдала за тебя свою жизнь. Несмотря ни на что.

Почему? Ответь, почему? Не как ты могла, — этого я не хочу знать, не желаю. Почему, Лилька? Почему?

Единственным, с кем она смогла поговорить о случившемся, был, как ни странно, Юра. Его батальон вывели во второй эшелон пополняться, и благодаря этому он сумел дважды приехать на аэродром и провести с Ритой несколько часов.

— Ты не права, — категорично заявил он, впервые услышав ее короткую и полную горечи историю. — Даже если она специально забеременела, чтобы не возвращаться на фронт, ты все равно не должна была так ее оскорблять.

Они сидели на пожухлой осенней траве в стороне от гудящих самолетов. Юра курил, Рита смотрела в небо на пролетающие перья облаков.

— За свою жизнь я сделала много ошибок, но это ошибкой не было.

Юра затушил папиросу и зачем-то снял с Ритиной руки старенький браслет. Повертел между пальцами, разглядывая узор.

— Как думаешь, что самое плохое может сделать советский человек в своей жизни? — спросил он.

Рита пожала плечами.

— Предать.

— Нет.

— Нет? — она нахмурилась, глянула на Юру.

— Нет, — повторил он. — Самое плохое — это лгать самому себе, Ритка. И я поражен, что ты все еще это делаешь.

Она сжала губы и отвернулась. Поправила наброшенную на плечи куртку, распустила сложенные в узел кудри волос, чтобы дать коже на голове подышать.

— Может, остричь их к чертовой матери? — спросила задумчиво. — Одна морока.

Юра засмеялся.

— Не только лжешь, но и еще и трусишь? Не ожидал от тебя.

Странное дело: Рита ни капли не рассердилась, только вздохнула и легла на траву, вдыхая чуть прелый запах приближающейся зимы.

— Что ты хочешь услышать? — спросила она равнодушно. — Что я люблю ее и оскорбилась всего лишь потому, что она легла в постель с каким-то мужиком?

Юра молчал, и Рита продолжила:

— Считаешь, я не думала об этом? Считаешь, не ругала себя последними словами? И думала, и ругала. И да, я люблю ее, всегда любила и вряд ли перестану когда-нибудь. Это ты хотел услышать?

— Нет.

— Тогда что?

Юра прилег рядом, даже не пытаясь коснуться плечом или взять за руку, и Рита была благодарна ему за это.

— Этот мужик сделал то, чего тебе никогда для нее не сделать, — сухо сказал он. — А она предала тебя, приняв это. Вот что ты не можешь ей простить.

Дернулась, села — только пряди волос взметнулись и рассыпались по плечам.

— Как ты смеешь? — процедила.

— Брось. Сама себя послушай: тысячу причин нашла чтобы ненавидеть, а от единственно верной бежишь и прячешься. Ведешь себя так, как повел бы любой мужик, у которого баба от другого ребенка родила.

Рита вздрогнула и поднялась на ноги.

— Ну, знаешь ли…

— Сядь, — перебил Юра, и она непонятно почему послушалась. — Я в этих твоих чувствах ничего не понимаю и понимать не должен, а вот как поступаешь — вижу и замечаю. Сама ответь, любит тебя твоя подруга?

— Любит.

— Ну. Могла она нарочно забеременеть, чтоб на фронт не возвращаться?

— Нет, не могла.

— Видишь? — он усмехнулся. — Все просто, это вы, бабы, любите вокруг простого сложное громоздить. Любить любит и нарочно ничего не делала, значит была у нее другая причина тому мужику отдаться, а ты про ту причину спросила?

Рита вспыхнула, щеки немедленно залило огнем.

— Не спросила, — констатировал Юра. — Так что прекращай себе врать, Ритка, в военное время последнее это дело. Кроме того, я тебе еще до войны говорил: любовь для наших удовольствий придумана, а для жизни другое нужно. Дружба, опора, взаимовыручка. Понимаешь? Что будет, если я своих солдат вдруг любить начну? Возьму за руку и из окопа в тыл провожу, чтобы ни в коем случае немцы не подстрелили?

Засмеялась Рита, не смогла удержаться.

— Вот именно. Да и им моя любовь до лампочки, гораздо важнее, чтобы наступление было спланировано как полагается, чтобы боекомплект вовремя пополнили и махру выдали, да горячее питание подвезли, не задержали. Вот это для них — любовь, а остальное — тьфу, бабские разговоры.

— Зачем ты сравниваешь? — спросила Рита. — Это же другое.

— Чего это другое? — удивился Юра. — Солдаты не люди что ли, и любовь к ним не человеческая?

Он достал папиросы и закурил, выпуская между губ аккуратные кольца густого дыма.

— Ты со своими солдатами в постель не ложишься, — вырвалось у Риты. Застыдилась тут же, рот ладонью закрыла.

— Так и ты со своей подругой не ложишься, — усмехнулся Юра. — И не ляжешь никогда. Я простой мужик, конечно, но по-моему, у баб для такого дела кое-чего не хватает, правда?

Рита покачала головой, пряча смущение. Странно было вот так откровенно говорить о том, о чем она и думать-то боялась. Но еще страннее было говорить об этом с Юрой.

— Помнишь, ты меня в Москве все замуж звал?

— Помню, было дело. Бегал за тобой как пацан сопливый, а ты все носом крутила. Теперь хоть ясно, почему. А если бы сейчас позвал — пошла бы?

Она не думала ни секунды.

— Нет.

— Даже после того, что твоя подруга сделала?

— Даже после этого.

Юра докурил, крякнул, потягиваясь, и посмотрел на часы.

— Пора? — спросила Рита.

— Пора, — кивнул, нахмурившись. — Проводи до КПП, может, с кем на попутке обратно доеду. Ноги-то не казенные, а, Ритка?

Прощаясь у порожней полуторки, обнялись. Только тут Рита вспомнила о браслете, но Юра не отдал.

— Другой раз увидимся, тогда отдам. Смотри, — он показал место, где узор был особенно тонким, — если так и дальше, скоро совсем распадется и потеряешь. А у меня во второй роте умелец есть, починит.

— Товарищ капитан, ехать надо, — высунулся с водительского места боец.

Юра заторопился.

— Если за неделю в бой не бросят, в субботу явлюсь, — сказал, держа руки на Ритиных плечах. — Ну а если уж бросят, тогда не обессудь — как выйдет.

Она кивнула.

— Ну, бывай.

Проводила взглядом удаляющуюся автомашину и пошла обратно на аэродром. Ей было о чем подумать.

***

— Товарищ замполит, разрешите?

— Давай, Рагонян, только быстро.

— Я вот здесь адрес записала. Если что случится…

— Рагонян, твою ж мать!

— Знаю, все знаю, товарищ замполит. Прошу вас, пожалуйста.

— Черт с тобой, давай. Чей адрес-то?

— Подруги. И фотокарточка вот наша с ней, довоенная еще. Если что случится…

— Да понял я, понял, Рагонян! Уйди с глаз моих!

***

Он дал тебе то, чего я никогда не смогла бы.

Неужели правда? Неужели именно поэтому мне до сих пор так больно? Неужели все дело именно в этом?

Нет, если и прав был Юра, то только наполовину. Я знала, что когда-нибудь у тебя появится мужчина, которого ты полюбишь, знала, что этот мужчина заберет тебя у меня. Но, черт побери, не во время войны! Не в то время, когда…

ЗАЧЕРКНУТО

Я действительно лгу сама себе, Лилька. Проклятая гордость не дает признать очевидное и в попытках спрятать это от себя я нагромождаю все новые и новые бессмысленные потоки лжи.

Разве мне недостаточно было все эти годы твоей любви?

Да. Недостаточно.

Ненавижу себя за это, ненавижу, ненавижу! Как я могу допускать мысль о том, что твоей любви мне было мало? Кто я после этого? Человек? Советский человек? Или уже нет?

ЗАЧЕРКНУТО

Я должна попросить у тебя прощения, но я не могу. Не могу заставить себя переступить через это и окончательно признать, что ошиблась, что обвинила тебя в том, в чем была виновата сама.

ЗАЧЕРКНУТО

ЗАЧЕРКНУТО

ЗАЧЕРКНУТО

***

— Товарищ лейтенант, разрешите?

— В чем дело, Ковалев?

— Товарищ Мурладзе велел передать, что рация установлена и машины готовы к взлету. Какие будут указания?

— Прогревайте моторы. Полная боевая готовность.

Зима пришла под Сталинград морозами и сильными ветрами. Поднимаясь в небо, летчики мерзли даже в теплых куртках, и после каждого вылета Рита до крови сгрызала с губ обветренную ороговевшую кожу.

Готовилось большое наступление. Конечно, официально об этом никто не сообщал, но все знали: немцев взяли в кольцо, скоро с ними будет покончено.

— Проверим связь, — скомандовала Рита, забираясь на крыло недавно полученного нового «ЯКа». — Ковалев, давай.

Она проговорила несколько слов, дождалась, пока Ковалев из своего самолета покажет большой палец. Затем ту же процедуру проделали с другим звеном.

— Другое дело, — проворчала, подмигнув технику и удобнее устраиваясь в кабине. Держать в руке микрофон рации было отчаянно непривычно. — Эскадрилья, слушай боевую задачу. Поддерживаем блокаду немецкого «котла», за пределы сектора не выходить, строй без команды не покидать. Особое внимание транспортным самолетам фрицев. Не дадим ни одной сволочи уйти!

От винта!

Взревел мотор, самолет, покачиваясь, вырулил к стартовой отметке.

— Взлетаем парами по готовности, высота две тысячи.

Очки на лицо, педаль газа плавно в пол, набор высоты, шасси и закрылки убрать, полетели.

— Доложитесь, — скомандовала Рита в рацию. — Прием!

— Первая двойка, набираем высоту.

— Третья двойка, готовы.

— Вторая двойка, поднимаемся.

Внизу куда ни глянь — белым-бело. Тяжело наземным войскам воевать в такую погоду, а немцам — еще тяжелее. Как сводку ни прочтешь, душа радуется.

— Ковалев, в снежки сыграем? — засмеялась Рита, набрав нужную высоту.

— Так точно, товарищ лейтенант! И в снежки сыграем, и снежную бабу фрицам слепим по полной программе.

Под крылом показался Сталинград. Пошли на малой высоте над улицами разрушенного города. То тут, то там видны были разрывы орудий, маленькие фигурки солдат скрытно перебегали из одних развалин в другие.

Патрулируя назначенный сектор над железнодорожным вокзалом, Рита автоматически выполняла рутинную работу по управлению самолетом, то и дело убегая мыслями к недописанному письму.

Прости меня.

Прости за все, что я сказала, за все, что тебе пришлось выслушать и пережить, за все те месяцы, в которые я не отправила тебе ни единого письма. Прости за все те слова, которые я мысленно или вслух произносила, не в силах смириться со случившимся.

Если бы я только могла все исправить…

Если бы я только могла…

Родная моя, даже если ты не сможешь простить, даже если ты никогда больше не напишешь мне ни строчки, я хочу, чтобы ты знала: никогда, ни на одну секунду, ни на одно мгновение я не переставала тебя любить. Злилась, ненавидела, даже презирала, но любить не переставала никогда.

Если бы могла, я бы встала перед тобой на колени и целовала бы твои руки так долго, как ты бы позволила.

Прости меня. И знай: что бы ни случилось, я всегда буду верить в то, о чем ты написала мне однажды. Помнишь ли ты?

«Однажды мы сделаем это возможным»

— Товарищ лейтенант, смотрите!

Рита вздрогнула. Внизу из облаков вынырнул огромный немецкий самолет-транспортник, способный за один раз переправить две роты солдат.

— Соколы, разбить строй, набрать высоту!

Она потянула ручку на себя, ушла в петлю, привычно сглатывая подступившую к горлу тошноту от перегрузки. Когда самолет выровнялся, немецкий транспортник оказался совсем близко, в него уже летели трассирующие очереди третьего и первого звеньев.

— Ковалев, давай!

Ударили по кабине, но пули прошли мимо — слишком близким оказалось расстояние. Рита ругнулась и легла на вираж, снова набирая высоту.

— Товарищ лейтенант, уйдет!

— Не уйдет!

Показались самолеты прикрытия, счет пошел на секунды. Рита стиснула зубы, дала неприцельную очередь и скомандовала по рации:

— Второе звено, атакуйте, остальные прикрывают.

Самолеты рассыпались в воздухе в разные стороны, пытаясь зайти в хвост к появившимся истребителям противника, Ковалев плотно держался следом за Ритой, новые очереди вспыхнули в сторону транспортника, и на сей раз успешно.

— Горит, собакина дочь! — донеслось из эфира сквозь помехи. — Горит!

Он и правда горел, один из двигателей выпускал за собой длинный черный шлейф дыма, самолет ощутимо завалился на крыло и было ясно, что с ним покончено. Но оставались еще «Мессеры», а боекомплект был на исходе.

— Возвращаемся, соколы, — отдала приказ Рита. — Как слышите?

Сели удачно, едва успели пришвартовать самолеты и закрыть чехлами, как налетел буран. Чтобы добраться до блиндажа, пришлось потратить сорок минут вместо обычных десяти — тяжело идти, прикрывая лицо ладонью от колючего снега и стараясь не свалиться под порывами ветра.

Зато в самом блиндаже было хорошо натоплено и сухо. Рита кивнула соседке — Люсе-подавальщице из столовой, стянула с себя пропитанный потом комбинезон и надела бриджи и гимнастерку.

— Замерзнешь, —  равнодушно заметила Люся.

— Ничего.

По случаю бурана разбор полетов перенесли на утро, и после ужина образовалось свободное время. Ковалев с командиром второй эскадрильи затеялись играть в шахматы, а Рита достала из планшетки карандаш и недописанное письмо.

Что, если это было в последний раз? Что, если ты запомнишь меня такой — жестокой и безжалостной? Нет, не должно так быть, неправильно, нет.

Не знаю, можно ли хоть чем-то оправдать мой поступок, до сих пор не уверена, что вообще смогу когда-нибудь отправить тебе это письмо. Проклятая гордость! Агаша всегда говорила, что мы с отцом — два сапога пара, что гордость раньше нас на свет родилась.

Лилька, я...

ЗАЧЕРКНУТО

Вчера была баня, и я попросила ножницы, чтобы обрезать наконец свои волосы. Все отговаривали, а я отрезала прядь и вспомнила, как ты любила, когда я распускала косы и укрывала тебя ими. Ты говорила, что сквозь мою рыжину весь мир кажется солнечным даже в хмурый день.

Я вымыла их, а обрезать не стала.

Значит ли это, что я все еще надеюсь? Если бы я могла увидеть тебя еще хотя бы на минуту, я бы не стала просить прощения, а просто смотрела бы на тебя, и чтобы ты запомнила меня такой — навсегда, слышишь, Лилька? Навсегда.

Так тяжело жить, когда не знаешь, что правильно, а что нет. В юности все казалось простым и ясным: мы работали, строили коммунизм, сражались за то, во что верили. А теперь черное перестало быть быть черным, а белое белым, и я никак не могу понять, как так вышло? Так скоро, так безжалостно — как?

***

Новый год встречали в столовой все вместе. Замполит расстарался: приволок откуда-то две бутылки шампанского и коробку американских сосисок. Повара сварили картошки, выставили на стол консервы и тушенку. Даже пирог испекли — как сами говорили, «из белого снега и сильного ветра».

Выпили шампанского — на всех хватило по два глотка, Ковалев расчехлил гармонь, заиграл веселые песни. Летчики танцевали не слишком ловко, зато с душой. Механик Тимур топтался, будто медведь, вокруг раскрасневшейся Люси.

В полночь ожила радиоточка, заговорила голосом Левитана.

   

Сегодня вся наша огромная страна отмечает праздник – Новый год! 1942 год стал для нас годом переломным в Великой Отечественной войне. Натиск немецких войск остановлен героическими усилиями войск Юго-Западного, Донского и Сталинградского фронтов! В Сталинграде окружена крупнейшая группировка врага – Шестая армия – численностью более трехсот тысяч человек! Победа на Волге станет предвестником общей большой победы! Ура, товарищи! Враг будет разбит, Победа будет за нами!

Запели гимн, закричали, поздравляя друг друга. Каждый чувствовал гордость: ведь и их авиаполк принял участие в том, о чем говорила сейчас вся страна.

А утром — по сигналу на вылет. Пошли двумя звеньями: Рита как обычно с Ковалевым, быстро набрали высоту и вскоре оказались над Сталинградом. Шли на бреющем, высматривая самолеты противника, но никаких самолетов не было.

— С ума они там сошли, что ли? — прорвалось в эфире недовольное. — Фрицы спят еще, небось, наотмечались.

— Было бы чем отмечать, — раздался голос Ковалева. — Газету читал? Они уже всех коней своих сожрали и теперь друг друга доедают.

Настроение у всех было не боевое, но приказ есть приказ, и нужно было продолжать охоту.

— Товарищ лейтенант, что мы ищем-то? — спросил Ковалев спустя несколько минут. — Что-то конкретное или так?

— Отставить разговоры, — рассердилась Рита.

Вдруг в эфир прорвался командир полка.

— Ласточка, ласточка, как слышишь, прием!

— Слышу вас хорошо, первый, — откликнулась Рита.

— Слушай боевую задачу: прикрывать наземные войска в указанном секторе. Как поняли, ласточка?

— Вас поняла, отбой.

У тракторного завода опустились ниже, пошли на сигнал ракеты. Похоже, бойцы-сталинградцы решили отбить у фрицев еще один сектор: кусок улицы, выходящей прямиком к Волге.

— Второе звено, внимание!

А вот и «Мессеры» показались. Один, два… Шесть.

— Ничего, это вам не сорок первый, сволочи.

Ритин самолет вдруг с силой тряхнуло, она стремительно начала терять высоту.

— Товарищ лейтенант, я подбит! — захрипела рация криком.

Мотор натужно ревел, самолет неумолимо шел вниз. Слева еще стремительнее падал, выпуская за собой шлейф черного дыма, «ЯК» Ковалева.

— Иду на вынужденную! Второе звено, возвращайтесь домой! — крикнула Рита. — Как поняли? Возвращайтесь!

В радио-эфире царили одни помехи. Рита стиснула зубы и убавила обороты мотора: она хорошо понимала, что скорее всего это конец. Внизу показались невысокие развалины, а за ними — бывшее футбольное поле.

Ручку — на нейтральное положение, но самолет вдруг снова тряхнуло, двигатель задребезжал предсмертным криком, но все еще крутился на малых.

— Лилька, — выдохнула она, пытаясь открыть фонарь кабины и понимая, что не сможет. — Прости меня, Лилька.

Земля стремительно приближалась, и Рита подумала: как обидно погибать вот так, не забрав с собой еще хотя бы один вражеский самолет.

Последним, что она увидела, было изломанное вражескими снарядами уже неживое дерево, высящееся впереди.

0

20


========== Глава 19 ==========


— Ее больше нет. Уезжаю на фронт, — Анжела дочитала последнюю строку и принялась разглядывать тетрадь, будто надеясь найти в ней еще что-нибудь.

Остальные молчали. Танька стискивала Машину руку, Макс и Толик хмурились. Каждый по-своему переживал услышанное.

— Что будем делать дальше? — спросила Анжела.

Никто не знал. Начиная с момента, когда все они собрались у Маши дома и начали читать, прошло несколько часов, а показалось — одна минута. Слишком тяжелыми и горькими были слова, написанные в дневнике Лилии Левиной, и слишком безапелляционными и не оставляющими никакой надежды оказались последние строки.

«Ее больше нет. Уезжаю на фронт. Л. Л.»

— Что притихли-то? — неестественно громко прозвучал в тишине голос Макса. — Мы видели похоронку, мы знали, что она погибла. Ничего нового.

— Заткнись, а? — попросил Толик.

— Нет, ну вы сами подумайте: мы собирались пройти дорогой этих писем, чтобы узнать, что стало с их авторами, так? Одна из них точно погибла, и мы знаем, где, знаем, когда, знаем, как. Осталось узнать о второй.

Анжела растерянно посмотрела на Машу и та кивнула.

— Как узнавать-то? — вмешалась Танька. — Мы знаем, что Лилю выписали из госпиталя вместе с ребенком в конце сорок второго, а в начале сорок третьего она снова ушла на фронт. Дальше след обрывается.

В дверь постучали, заглянул Машин папа:

— Молодежь, чай пить будете?

— Нет, попозже, спасибо — за всех ответил Толик и, поднявшись на ноги, подошел к окну. — А если опять попытаться привлечь к поискам внука Левиной?

Танька замотала головой.

— Он ясно сказал, что не хочет продолжать.

Толик поднял руки, признавая свое поражение.

— Постойте, — задумчиво сказала Анжела. — А если попробовать через военкомат? Мы теперь знаем, в какие даты Лиля снова ушла на фронт и знаем, где она была прописана, так?

Маша подхватила:

— Не то чтобы знаем, но выясним у того же Андрея. Слушайте, а это хорошая мысль!

— Только не через военкомат, — возразил Толик, — а санитарно-медицинское управление.

На том и порешили. Выпили чаю с Машиными родителями, быстро откланялись и разбежались по делам, оставив Таньку и Машу одних в комнате. Не прошло и десяти минут, как в дверь снова постучал отец:

— Девочки, обедать будете?

Маша спрятала усмешку.

— Нет, пап, спасибо.

Танька засмеялась:

— Невинность твою бережет?

— Точно. Вот увидишь: скоро еще что-нибудь придумает, потом маму подошлет, потом по телефону будет звонить с ерундовыми вопросами.

— Но минут двадцать-то у нас есть?

Она потянула Машу за руку и свалилась вместе с ней на диван. Повозились, устраиваясь удобнее: Маша внизу, Танька сверху. Рыжие волосы упали на лицо, укутывая его покрывалом.

— Рыжая-бесстыжая, — улыбнулась Маша, обнимая Таньку за шею и глядя на нее снизу вверх.

— Была бы бесстыжая — заперла бы дверь на ключ, и пусть тогда твой папа стучит хоть до посинения.

Поцеловались, но было видно, что Танькины мысли витают где-то далеко отсюда, и Маша, вздохнув, прижала ее к себе, уложила голову на плечо, погладила рыжие кудри.

— Страдаешь? — спросила, поджимая пальцы ног от нахлынувшей нежности.

— Да нет, не слишком, — пробормотала Танька ей в шею. — Просто думаю: когда Лиля узнала, что Маргариты больше нет… Как она жила? Как смогла с этим справиться?

Маша тоже об этом думала — часто, с тех пор как в самый первый раз прочла дневник, и до того, когда они нашли похоронную. Как можно продолжать жить, зная, что самого главного и дорогого человека больше нет? Ведь нужно не просто жить, нужно выполнять свою работу, улыбаться, разговаривать, сочувствовать… А как?

— Мне почему-то кажется, что она так и не справилась, — прошептала Маша. — Конечно, мы не можем знать точно, но…

— Я понимаю, о чем ты. Для нее вся жизнь была в Рите. Ни тетка, ни дочь, — ничего не смогло перевесить этой любви.

Танька приподнялась на локтях и посмотрела на Машу сверху вниз.

— Я люблю тебя, Машка, — это прозвучало с такой горечью, что Машино сердце сжалось. — Знаю, что во многом мне нужно работать над собой, чтобы стать лучше, и вряд ли я смогу все исправить, но я обещаю, что буду стараться.

— Тань, ты что?

— Не хочу ждать, пока что-то произойдет и я потеряю тебя. Не хочу больше ничего откладывать на потом, хочу быть сейчас, быть с тобой и ради тебя становиться лучше.

Такого Маша никак не ожидала. Но Танька смотрела серьезно и пристально, и морщинка прорезалась на лбу, и губы сжались в знакомом и любимом упрямом жесте.

— И знаешь, что еще? — тихо спросила Танька. — Завтра я поеду к маме и снова попробую с ней поговорить. Не знаю, получится ли у нас помириться, но я хотя бы буду пытаться.

Комок подступил к Машиному горлу, сердце дернулось в груди и сжалось.

— Я с тобой, Тань, — прошептала она. — Ты должна знать: что бы ты ни решила делать, я с тобой.

***

В мае Андрей позвонил и позвал с собой на митинг. Измученная тоской и молчанием, Вика немедленно согласилась: очень хотелось хоть ненадолго уйти от привычной, набившей оскомину жизни куда-то, где она ни в чем не будет виновата, куда-то, где ей ни за что не будет стыдно.

Встретились у метро, с большим трудом отыскав друг друга в огромной толпе. У Вики кружилась голова: она не ожидала, что людей будет так много! Некоторые шли с флагами, другие — с транспарантами. Андрей тоже вооружился плакатом с надписью «Вся власть — Съезду Советов!»

— Ты понимаешь, — говорил он восторженно, проталкиваясь через толпу. — Если мы сейчас не сдадимся, то получим возможность жить в по-настоящему свободной стране. Коммунистическая партия прогнила насквозь, коммунисты пытаются силой удержать руководство, не понимая, что все кончено и пришло время для демократии!

Из его речей Вика мало что понимала, но на всякий случай не спорила.

— Честное голосование! — звучало то с одной стороны, то с другой. — Многопартийность! Перестройка!

Они остановились, Андрей повыше поднял плакат, Вика на всякий случай ухватила его под локоть. Было жарко, над головой ярко светило солнце, а от тесно сжимающей со всех сторон толпы было трудно дышать.

— Смотри, это Попов!

Вика послушно посмотрела: на трибуну поднялся мужчина в очках с совершенно седой головой и пронзительным голосом. Он говорил что-то о Гдляне и Иванове, клеймил Лигачева и задавал главный вопрос: «А с кем же Горбачев?»

— Андрюх, — зашептала Вика ему на ухо, когда на трибуне показался Борис Ельцин. — А в чем смысл вот этого всего?

Андрей вытаращил на нее глаза.

— Смысл в том, дорогая моя, — снисходительно прокричал он, перекрикивая шум толпы, — чтобы вот этот человек стал Президентом Союза, чтобы власть перешла от ЦК КПСС к Съезду Депутатов, чтобы Борис Николаевич топором отсек всю прогнившую верхушку власти!

Люди, стоящие рядом, заволновались, толпа колыхнулась, послышались крики:

— Даешь независимую прессу!

— Профсоюзы!

— Коммунистов к ответу!

Перед Викиными глазами вдруг все поплыло. Она обеими руками ухватилась за Андрея, чтобы не свалиться прямо на землю, и принялась часто дышать.

— Вик, ты что? Тебе плохо?

Все было будто в тумане. Она чувствовала, что Андрей куда-то ее тащит, ноги носками туфель скребли по земле, от груди к горлу то и дело поднимались волны тошноты. Наконец, ее усадили на лавочку, к губам поднесли стеклянную бутылку с водой.

— Ну что, полегче? — услышала она веселый девичий голос совсем рядом. — Дрюнь, может, ей того, поесть надо?

Это «Дрюнь» было странным на слух, но Вика сразу поняла, что речь об Андрее. Она глотнула еще воды и сделала глубокий вдох: тошнота ушла.

— Привет, — слабо улыбнулась, разглядывая склонившихся над ней Андрея и незнакомую девицу. — Спасибо за помощь.

— Спасибо за помощь? — вытаращила глаза девица. — Дрюнь, она что, из комсы?

Андрей поморщился.

— Сколько раз я просил тебя говорить человеческим языком? Вика, познакомься, это Галина, моя коллега по…

— Я Галка. Очень приятно и все такое прочее. Так что с тобой случилось? Голодная?

Вика покачала головой.

— Да ладно, чего ты гонишь? Дрюнь, накорми девушек обедом, а? Тут рядом есть кафешка кооперативная, мы там после прошлой тусы чебуреки вкусные ели.

Андрей спорить не стал, и в этом не было ничего удивительного: стоило посмотреть на Галку, чтобы понять: возражать ей бесполезно, а, возможно, даже просто опасно.

Кооперативное кафе, в которое она зазывала, оказалось простым строительным вагончиком, внутри и снаружи которого стояли не слишком чистые пластиковые столы и стулья. Андрей усадил девушек за один из столов и отправился внутрь вагончика делать заказ.

Пользуясь моментом, Вика исподтишка разглядывала Галку. Она уже не раз видела на улице похожих на нее молодых людей: с высветленными до белизны волосами, зачесанными вверх, в ярких рубашках и кожаных куртках, с плетеными браслетами на запястьях. Но в Галке больше привлекало, пожалуй, другое: красивые зеленые глаза, задорно глядящие на окружающий мир, чуть неровно изогнутые губы и — о, ужас! — четыре серьги в одном ухе.

— Чего пялишься? Нравлюсь?

Вика покраснела, щеки и шея немедленно загорелись от смущения. Галка расхохоталась, широко открывая рот и жестикулируя руками.

— Господи, где же Дрюнчик тебя откопал такую странную? Да не стремайся ты, ладно, я не кусаюсь!

Когда вернулся Андрей, Вика была готова его обнять: в безумии этого странного дня он один казался напоминанием, что нормальная жизнь еще где-то существует, что ее не заполонили до краев удивительные лозунги, митинги и крайне непонятные девицы. Впрочем, девица, как следует напугав Вику, похоже, решила притормозить, и начала общаться почти нормально.

— Музыку слушаешь? — спросила она, вгрызаясь в капающий маслом чебурек.

Вика посмотрела на Андрея, но тот молча ел и на помощь не торопился.

— Слушаю, но вряд ли такую же, как ты.

Галка расхохоталась.

— Вот, другое дело. Зубки показывать никогда не вредно, ага? Так что ты слушаешь? Дай угадаю! Пугачева, Земляне… — она прищурилась насмешливо. — Ласковый май?

Неожиданно для себя самой Вика рассердилась.

— Слушай, что ты ко мне пристала? Я люблю Цоя, люблю Джо Дассена, а еще Визбора и Анну Герман. И что?

— Галчонок, отстань от человека, — пробормотал Андрей.

— Чего это вдруг? Мы просто разговариваем, да, Вика? — Галка ухватила стакан с кофе и шумно отхлебнула. — А про группу «Абба» слышала?

Вика пожала плечами и посмотрела на стоящую перед ней тарелку с нетронутым чебуреком. Стоило признать: запах был потрясающий.

— Если у тебя есть кассетник, дам послушать, — пообещала Галка. — И ешь давай, чего ты стесняешься? Все свои.

Они провели втроем весь этот странный день, до самого вечера. Шатались по улице Горького, сходили на Арбат послушать, как играет на саксофоне странного вида юноша, Андрей там же в толпе нашел фарцовщика и купил две пачки «Мальборо». Вика отказалась, а Галка с радостью ухватила сигарету и принялась курить, выдыхая между искривленных губ идеальные кольца дыма.

Когда стемнело и для прогулок стало слишком холодно, Андрей оставил их вдвоем и скрылся в подворотне. Стоило ему исчезнуть, как Галка приблизилась к Вике и заглянула ей в глаза.

— Ты с ним трахаешься? — спросила в лоб.

Вика опешила. Галка стояла слишком близко, острый запах ее духов проникал в ноздри, а взгляд сам собой падал на обнаженный участок шеи.

— Нет, я не… Нет.

Губы искривились еще сильнее, складываясь в улыбку.

— А хочешь?

— Нет.

У Вики снова закружилась голова. Галка насмешливо смотрела на нее и, похоже, не собиралась прекращать допрос.

— А парень у тебя есть?

Ее качнуло, в глазах стало стремительно темнеть, но сильные руки обхватили и сжали, не давая упасть.

— Эй, ты чего? Опять плохо? Дрюнь, давай сюда скорее!

Андрей прибежал очень быстро, подхватил Вику с другой стороны. Вдвоем они проводили ее домой, поддерживая под руки. Галка больше не насмехалась, и прощаясь у двери, заглянула в глаза и серьезно сказала:

— На днях кассету занесу. А ты выспись как следует и поешь, ладно? Не дело это — на улице в обморок валиться.

Вика ничего не успела ответить: странная девица стремительно ссыпалась вниз по лестнице. А из квартиры уже бежала навстречу встревоженная Аня.

***

Танька долго думала: позвонить маме, чтобы договориться о встрече или просто нагрянуть как снег на голову. Плюсы и минусы были у обоих вариантов, но подумав о том, что по телефону ей проще будет отказать, Танька все же решила рискнуть и явиться без звонка.

Поднимаясь по ступенькам родного подъезда, она отчаянно трусила. Что скажет ей мама? Станет ли слушать? Или будет рыдать? Или выгонит сразу, не дав произнести ни слова?

— Соберись, тряпка, — велела она себе, останавливаясь у двери и подняв руку к кнопке звонка. — Давай.

За стеной послышались шаги, и через несколько секунд дверь распахнулась.

Господи, как изменилась мама за прошедшие месяцы! Ее волосы, еще недавно чуть тронутые сединой, были практически серыми, под глазами залегли тени, а плечи под цветастым халатом безвольно поникли.

— Привет, мам, — выдавила ошеломленная Танька. — Мы можем поговорить?

Мама молча посторонилась, давая ей войти в квартиру. На крючке в прихожей висела старая куртка и мамино пальто, и от этого казалось, что дом стал каким-то пустым, незнакомым.

Танька разулась и прошла на кухню. Не задумываясь, села на табуретку — туда, где сидела каждый день много лет до этого. Мама села напротив.

— Как живешь? — спросила Танька, прерывая тяжелое молчание.

Мама пожала плечами, на ее выцветших глазах появились слезы, и Танька не выдержала.

— Мамочка, — выдохнула она. — Прости меня, мамочка!

Теперь они плакали обе. Танька сама не заметила, как сползла на пол к маминым ногам, обняла их крепко обеими руками, и прижалась щекой к теплому колену. Она чувствовала руку в своих волосах, чувствовала, как трясется от рыданий мамино тело, и от этого ее собственные слезы начинали литься еще сильнее.

— Возвращайся домой, — услышала она, когда рыдания стихли. — Где ты живешь? У тебя есть дом, ты всегда можешь сюда вернуться.

Танька сглотнула и поднялась на ноги. Села обратно на табуретку, шмыгнула носом, посмотрела на маму.

— Я комнату снимаю, — объяснила, с трудом заставляя себя говорить. — Мам, мы с Машкой…

— У нее все хорошо?

— Да. Но дело не в этом. Мам…

Она покачала головой.

— Таня, я не могу сейчас это обсуждать. Прошу тебя, не заставляй, я просто не могу. Ты не знаешь, через какой ад я прошла с тех пор, как ты ушла из дома. Когда увидела, что исчезли твои зимние вещи, думала умру.

Танино сердце сжалось от боли.

— Ты взрослый человек, доченька, и я не имею права ничего тебе запрещать. Но пожалуйста, давай пока не будем это обсуждать. Ну, не могу я, понимаешь? Не могу!

Она снова заплакала, на этот раз тихо и как-то обреченно. Танька протянула руку и осторожно погладила ее ладонь.

— Ладно, мам. Не будем, правда. Пожалуйста, перестань только плакать, хорошо?

Мама с силой сжала ее пальцы.

— Ты вернешься домой? Я не могу обещать, что свыкнусь с твоим… образом жизни, но я постараюсь, правда.

Танька кивнула.

— Хорошо, мам. Я вернусь. И обещаю, я тоже буду стараться. Изо всех сил буду.

На следующий день она рассчиталась со старушкой-хозяйкой и перевезла вещи домой. Мама не скрывала своей радости, но тень грусти и тоски все равно никуда не делась с ее уставшего постаревшего лица. Пока Танька распаковывала сумки и заново подключала компьютер, мама готовила на кухне обед. Украинский борщ и вареники с вишней — блюда, которые Танька обожала с детства, и которые никто еще не сумел приготовить лучше, чем ее мама.

За едой разговорились. Осторожно, будто шагая по минному полю, тщательно обдумывая вопросы и ответы. Старались.

— Как ваши поиски? — спросила мама, подливая Таньке еще борща. — Удалось найти что-то новое?

— Женщина, которой Лиля Левина писала свои письма, погибла в сорок третьем. Она была летчицей, и ее самолет подбили. А судьбу самой Лили мы проследили до января того же сорок третьего года, а дальше пока ничего узнать не смогли.

Мама встала, чтобы отрезать хлеба.

— А от обращения в программу «Жди меня» был какой-то эффект?

— Да, откликнулся внук Левиной, я с ним даже встречалась. Но он знает еще меньше, чем я.

Танька доела борщ, подвинула к себе тарелку с варениками, и вдруг спросила:

— Мам, а мои дедушки и бабушки были на войне?

Странное дело: почему-то раньше ей никогда не приходило в голову задать этот вопрос. Может, оттого, что ни бабушек, ни дедушек заставить живыми ей не довелось, или оттого, что мама сама мало их вспоминала.

— Мой отец был артиллеристом, — рассказала мама. — Он воевал на Западном фронте, освобождал Белоруссию. А другой дед — труженик тыла, делал для фронта снаряды.

— А бабушки?

— Ох, Тань, ты такие вопросы задаешь… Про маму отца твоего я почти ничего не знаю, она умерла до того, как мы поженились. А моя мама о войне не любила рассказывать, она суровая была женщина, если о чем не хочет говорить — ни за что не будет.

Мама посмотрела на Таньку внимательно и улыбнулась.

— Ты в отца моего пошла. Такая же бедовая и упрямая.

Наевшись так, что едва смогла выбраться из-за стола, Танька поблагодарила и ушла в свою комнату. Завалилась на диван с телефоном в руке, открыла «Сообщения».

Маша: Тань, ну что у тебя? Не молчи, ради бога, я же волнуюсь!

Маша: Она тебя бьет, да? Или ты ее?

Маша: Тань, если ты через двадцать минут не ответишь, я сама к тебе приеду!!!

Танька улыбнулась и принялась печатать ответ.

— Машка, все нормально. Пообедали, она рассказала про моих деда и бабку. Не ссорились.

Через несколько секунд телефон снова пиликнул:

— Ненавижу тебя. Не могла раньше написать?

— Не могла. Говорю же: обедали. Маш, пойдем вечером гулять? В Манеже фото-выставка, говорят, интересная.

На этот раз телефон молчал дольше.

— Ты что, на свидание меня зовешь?

Танька засмеялась и защелкала по экрану телефона.

— Да, на свидание. Пойдешь? Согласна?

Короткое «да» и десяток «смайликов» были ей ответом.

***

Галка явилась в субботу, словно угадав, когда Вика была выходная, а Аня ушла в больницу на суточное дежурство. На этот раз ее волосы были собраны в десяток маленьких «хвостиков», вместо куртки она нарядилась в джинсовый комбинезон, а на руки нацепила кожаные браслеты.

Вика не ждала гостей: она с утра замочила накопившееся белье и как раз собиралась приступить к стирке, когда раздался звонок в дверь.

— Чаю дашь? — с порога спросила Галка, сбрасывая невиданные ярко-желтые кроссовки и по-хозяйски проходя внутрь. — И пожрать бы чего-нибудь, если есть.

В холодильнике дожидался Аниного возвращения сваренный с вечера куриный суп, а на плите стояла сковорода с жареной картошкой. Подумав, Вика зажгла под сковородой газ и поставила на соседнюю конфорку чайник.

Галка с удобством расположилась на широком подоконнике и достала из большого кармана пачку сигарет. Закурила, выдыхая дым в приоткрытую форточку.

— Чего смотришь? — усмехнулась. — Садись.

Вика пожала плечами и села за стол, опершись на локти и мысленно ругая себя за снова накатившее смущение.

— Ты кассету-то принесла? — спросила она с вызовом.

Галка повертела головой.

— А зачем пришла тогда?

Окурок улетел в форточку, Галка звякнула зажигалкой и прикурила новую сигарету.

— Соскучилась, — заявила она. — А что такое? Ты не любишь, когда к тебе приходят гости?

Вика не знала, что на это ответить. Пока был жив дед, к ним изредка приходили его знакомые, а после… После — только Андрей и — совсем редко — Анина подруга из мединститута.

Чайник забулькал, алюминиевая крышка заходила ходуном, и Вика быстро выключила газ. Помешала картошку, достала из шкафа чашки и блюдца.

— Откуда ты знаешь Андрея? — спросила, ополаскивая под струей воды тарелки.

— Познакомились на какой-то тусовке, — равнодушно ответила Галка. — Или на концерте, что ли? Не помню уже. А ты?

— Мы учились в одном институте.

К счастью, Галка не обратила внимания на прошедшее время, и, демонстративно принюхавшись, перебралась с подоконника за стол. Она в мгновение ока проглотила картошку, облизала тарелку, в несколько глотков выпила горячий чай и прищурилась на Вику.

— Слушай, а почему ты такая зашуганная? Дрюня говорил, что ты на заводе с его мамой работаешь, личность самостоятельная и взрослая. А при этом двух слов из тебя не вытянешь.

Вика вздрогнула, но все же набралась смелости и решила ответить:

— Мне трудно общаться с незнакомыми людьми. А ты слишком необычная какая-то, я к таким еще не привыкла.

Галка ни капли не обиделась.

— Ну само собой, ты ж на своем заводе одну комсу, наверное, видишь. Почему с Дрюней не тусуешься? Не зовет или не охота?

Что ж, похоже, она не слишком поверила Викиным заверениям в том, что Андрей для всего лишь друг. И захотелось вдруг окончательно прояснить этот вопрос.

— Слушай, если ты переживаешь, что я его у тебя уведу, то зря, — заявила Вика. — Мы давно дружим, и я никогда не рассматривала его как…

Она ожидала чего угодно, но только не громового раскатистого хохота. Галка смеялась так, что Вике даже страшно стало: не подавилась бы.

— Господи, святая простота, — сквозь смех прошептала она. — А ты милая, знаешь?

Вика покраснела. Милая? Это что еще такое?

— Я не встречаюсь с парнями, — сказала Галка, отсмеявшись. — Чего смотришь? Я по девочкам больше, ясно тебе?

Ой-ей-ей. Вика поняла, что еще немного, и краснота на ее лице и шее перетечет в ярко-малиновый, а то и еще какой цвет. Она молча смотрела на Галку и силилась уложить в голове услышанное.

«Я по девочкам больше» — это что? Тот самый гомосексуализм, о котором она читала у Фрейда? И что, в нынешние странные времена об этом стало возможно говорить вот так, легко и открыто? Или это только у неформальной молодежи? Или везде?

— Рот закрой, — улыбнулась Галка. — Я думала, Дрюня тебе сказал. Он же специально тебя на тот митинг притащил, чтобы нас познакомить, не знала?

Вика помотала головой. Закрыть рот никак не получалось.

— Ну, конспиратор фигов. Ладно, это я ему припомню еще. Он просто сказал, что ты тоже по девочкам и нам стоит познакомиться. А когда встретились, я увидела, как ты на него смотришь, и засомневалась. Подумала: он же парень, мог и перепутать.

Она так легко и свободно рассуждала об этом, что Вике стало страшно. Ей отчаянно хотелось, чтобы Галка немедленно ушла, закрыла за собой дверь и больше никогда здесь не появлялась. Слишком резким оказался переход от безопасности и спокойствия своей квартиры к бестолковости и стыдной откровенности удивительной гостьи.

А гостья тем временем по-хозяйски прошлась по кухне, разглядывая висящие на стене над столом фотографии.

— Это кто?

Вика глянула.

— Мой дед.

И добавила, предупреждая дальнейшие расспросы:

— Он умер в прошлом году.

Галка пожала плечами и никак не прокомментировала.

— А это? — она указала на фотографию, где они с Анькой были сняты в Серебряном бору, в купальниках и с детскими надувными кругами на головах.

— Это моя соседка… Подруга.

— Так соседка или подруга?

— И то, и другое разом. Галь, послушай…

Галка вдруг оказалась совсем близко, нависая над Викой, и та замолчала на полуслове, ошарашенная.

— Не зови меня Галей, не люблю, — услышала тихое. — А ты красивая, знаешь? Красивая и милая, надо же. Я думала, в наши времена таких уже не делают.

Она обеими руками опиралась о спинку Викиного стула, и от этого казалось, будто они почти обнялись. Сегодня от нее пахло не духами, а чисто вымытым телом и — совсем немного — табачным дымом, как, бывало, пахло от деда.

— Ну, так что? — сквозь звон в ушах Вика едва услышала вопрос.

— Что ты имеешь в виду? — пролепетала она.

— Нравлюсь я тебе или нет?

Ответить она не успела. Что-то горячее и влажное накрыло ее губы, лицо оказалось в ласковых тисках ладоней, а на колени приземлилось тяжелое тело.

Вика не отвечала на поцелуй: сидела в шоке, не двигаясь, и понимала, что еще чуть-чуть — и от головокружения просто потеряет сознание. Галка лизнула ее губы, и это оказалось… приятно? А когда ее язык ласковым движением проник в Викин рот, она вообще перестала что-либо соображать.

Эти бедра — поверх ее собственных, живот, прижатый к животу, и грудь — господи боже! — женская грудь, толчками поднимающаяся и опускающаяся обратно в такт движений бесстыжего языка.

— Ой, мамочки!

Галка прикусила ее губу, и мгновенной вспышки боли оказалось достаточно, чтобы найти в себе силы все прекратить. Вика — откуда только силы взялись? — сбросила ее с колен, отбежала в угол и забилась туда, в ужасе закрывая рот ладонью.

Что она наделала? Господи боже, что это было вообще?

На губах еще ощущалась влажность вкуса другой девушки, и это было… Вика поискала слово и не смогла найти. Смущающе? Глупо? Отвратительно? Ничего не подходило, ничего не отражало ее чувств.

А Галка тем временем снова забралась на подоконник и закурила, задумчиво разглядывая сжавшуюся в углу Вику.

— Первый раз, что ли? — в ее голосе слышалась насмешка.

Вика кивнула и тут же замотала головой.

— Так первый или нет? Да ладно, не ври, вижу, что первый. Чего ты так испугалась-то? Подумаешь, поцеловались, тоже мне событие.

Может быть, для нее это не было событием, а вот для Вики определенно да. Этот поцелуй очень отличался от того, который был у них с Анькой.

— Ты очень просто к этому относишься, — тщательно подбирая слова, проговорила Вика.

— Верно, так и есть, — согласилась Галка. — Милая, ты просто отстала от жизни: сейчас всем глубоко наплевать, кто с кем трахается.

И снова это странное слово. «Трахается» — что, черт возьми, это вообще означает?

Услышав такой наивный вопрос, Галка снова захохотала. И объяснила — да так, что у Вики опять покраснели уши и щеки. Но возможность выяснить то, что терзало ее уже очень долго, перевесила смущение.

— А ты когда-нибудь… ну, трахалась?

— Конечно! И с парнями, и с девчонками. Как бы иначе я поняла, что мне нравится?

Это звучало пугающе разумно. И правда: как понять, если не попробовать? Но тогда получалось, что нужно иметь как минимум двоих половых партнеров, а разве это не распущенность?

Подумав, Вика выбралась из угла и снова села за стол. Глотнула остывшего чая, пригладила волосы, набралась смелости и глянула на замершую на подоконнике Галку:

— Чем отличается тр… траханье с парнем от траханья с девушкой?

— Хочешь, покажу?

Галка подмигнула и закурила новую сигарету.

— Ладно, не стремайся, все нормально. Только не говори «траханье» — это какое-то тупое слово. Лучше просто «секс».

Она задумчиво посмотрела вверх.

— Технически отличается тем, что парень использует член, а девушка пальцы и язык. А по ощущениям — тут кому что нравится, так? Слушай, если ты будешь на меня каждый раз таращиться как на шалаву, не буду рассказывать. Закрой рот и убери это шокированное выражение лица.

Вика послушно закрыла и убрала. Ну или хотя бы попыталась.

— Я так понимаю, ты еще целочка? — уточнила Галка. — Ну да, раз слова «член» шугаешься — значит, точно. В общем, слушай: первый раз лучше точно заниматься сексом с парнем.

— Почему?

— Потому что первый раз никому не нравится, зато парень все сделает быстро и не испугается. А девка вполне может… Лишать невинности пальцами — брр!

Чтобы немного прийти в себя, Вика подошла к раковине, открыла холодную воду и умыла лицо. Набрала воды в чайник, зажгла газ. И снова села за стол.

— Продолжать? — усмехнулась Галка.

— Да. Пожалуйста.

— Ладно, — засмеялась. — В общем, первый раз в расчет не бери, больно будет и не понравится, это уж точно. А уже второй-третий — это кому как. Опять же, смотря какой парень и смотря какая девушка — может опытный, а может нет. С неопытными, кстати, вообще лучше не заниматься сексом — расстройство одно.

Она внимательно глянула на Вику.

— Ты что, обиделась? Да ладно, я же не тебя имею в виду. С тобой все ясно: девочка-одуванчик, тебя поиметь любая будет рада.

— Почему? — удивилась Вика.

— Потому что от тебя невинностью и скрытыми желаниями за километр несет. По тебе видно: куда ни поцелуй, где ни погладь — все приятно будет.

Она спрыгнула с подоконника, стремительно приблизилась и улыбнулась испуганной Вике. А потом одним незаметным движением подняла руку и положила ее на грудь.

Было… тепло. А еще сердце забилось быстрее, и перехватило дыхание.

— Видишь? — уже тише, без насмешки спросила Галка. — А если так?

Вика опустила взгляд — как раз вовремя, чтобы увидеть, как большой палец коснулся вершины ее груди, потер слева направо, нарисовал круг.

— Ну как?

— Не знаю, — пролепетала Вика. — Я что-то чувствую, но…

Галка убрала руку с груди на живот.

— Значит, они у тебя не особенно чувствительные, — объяснила. — Такое часто бывает, не бойся. Просто когда будешь с кем-нибудь заниматься сексом — предупреди, что соски твои мусолить смысла нет.

Соски? Мусолить? Вика снова залилась краской.

— А что еще должно быть чувствительным? — чуть слышно спросила она.

Галка пожала плечами. Ее рука по-прежнему лежала на Викином животе, пальцы рисовали узоры поверх футболки.

— Ничего не должно. У кого-то одно чувствительное, у кого-то другое. Чтобы понять, что именно у тебя, надо пробовать. Можешь сама себя потрогать в разных местах, чтобы понять, где приятно, а где нет.

Это было уже слишком. Трогать себя? В разных местах? Господи, срам-то какой!

Вика сделала шаг назад, потом еще один и еще.

— Выгонять будешь? — усмехнулась Галка. — Понимаю. Дай бумажку какую-нибудь, телефонный номер тебе напишу. Захочешь погулять или еще чего — позвонишь.

Оторвав листок от отрывного календаря, она написала на нем несколько цифр, поцеловала окончательно растерявшуюся Вику в щеку, и отчалила, подмигнув на прощание и изобразив пальцами неприличный жест.

Вика ушла в Анину комнату и прилегла на диван. Ей почему-то ужасно хотелось плакать.

***

— Ты не поверишь!

Макс орал так, что Маше пришлось отодвинуть от уха телефон, чтобы хоть что-то суметь разобрать в его воплях. Лежащая головой на ее коленях Танька спросила губами:

— Кто это?

— Макс, — точно также губами ответила Маша. — Перестань орать, Максимка, и скажи, что случилось.

— Ты не поверишь, что! Через час встречаемся на «Чистых»! Тогда все расскажу! Черт, ну это вообще…

От отключился, и Маша пожала плечами.

— Сказал, что через час встречаемся на Чистых прудах, — сказала она в ответ на Танькин вопросительный взгляд. — Там все объяснит.

Делать нечего: пришлось в спешном порядке собираться, ехать в метро, а после, торопясь, почти бежать по бульвару в сторону памятника.

Когда они добрались, остальные уже были на месте: Анжела и Толик сидели на лавочке, возбужденный и взъерошенный Макс ходил перед ними туда-сюда, размахивая сумкой.

— Наконец-то! — он бросился к Маше и Таньке, схватил их за руки, зачем-то крепко сжал. — Садитесь!

Они упали на лавочку. Маша вопросительно глянула на Анжелу: «Что это с ним?», но та лишь покачала головой.

— Итак, — Макс приосанился, принял соответствующую позу. — Я ее нашел.

— Кого? — хором спросили Танька и Толик.

— Деда Мороза и Снегурочку, кого ж еще. Левину нашу!

У Маши перехватило дыхание.

— Она что… жива?

Макс покрутил пальцем у виска.

— Обалдела? Не до такой же степени. Я нашел, где она воевала в сорок третьем, вплоть до самого конца.

На него накинулись все разом: рассказывай, хватит тянуть! И он послушно достал из сумки блокнот и начал говорить.

— Нашей Левиной несказанно повезло: ее распределили в ту же дивизию, в которой она служила до ранения. Триста тридцать первая стрелковая, правда, полк был другой, но тем не менее.

Все сосредоточенно покивали: будучи историками, хорошо знали, как трудно было во время войны попасть после ранения в свою же часть. Чаще распределяли туда, где «жиже» — туда, где больше всего требовались люди.

— Я нашел в архиве журнал боевых действий полка, в котором служила Левина, — торжествующе продолжил Макс. — Там описан весь путь, практически каждый день. Правда, почерк разбирать — то еще удовольствие, но…

— Да ты будешь говорить по делу или нет? — вскипела Танька, Маша взяла ее за руку и погладила успокаивающе.

Макс думал, было, обидеться, но глянул на напряженных Толика и Анжелу, и не стал.

— Итак, январь сорок третьего года. Полк стоит в обороне на реке Вазуза, это Смоленская область. Левину назначают командиром операционно-перевязочного взвода, и до весны сорок третьего она остается таковой.

— Так долго стояли в обороне? — удивился Толик.

Макс кивнул.

— Больше полугода, на самом деле. Но «стояли» не совсем отражает: судя по журналу боевых действий, немцы постоянно пытались отбить захваченный плацдарм, потери были не катастрофические, но существенные.

— А весной что было?

— А весной началось наступление. Ржевско-вяземская наступательная операция.

Маша и Таня переглянулись: обеим стало ужасно жаль Лилю Левину, попавшую снова на тот же участок фронта, где начинала воевать, где выходила из окружения, где происходило то ужасное, от которого она так и не смогла, судя по всему, оправиться.

— Про первую Ржевско-вяземскую мы все знаем, рассказывать не буду, — сказал Макс. — Со второй все было далеко не так печально, можно даже сказать, гораздо веселее.

— Максим!

— Все-все, понял. В общем, немцы начали пятиться еще зимой, а весной, когда наши войска захватили Ржев, выяснилось, что они оттуда уже ушли. 12 марта освободили Вязьму, двинули дальше, но слишком вырвались вперед. Словом, в конце марта дивизия снова встала в оборону.

— А Левина?

— Левину за мартовские бои наградили орденом Красной звезды. Представление я не нашел, но, если честно, и не слишком искал — не суть важно. Командир полкового медицинского пункта был ранен и Левину назначили вместо него, присвоив очередное звание.

Маша вздохнула: ничего удивительного. Лиля Левина и до войны, похоже, была сильным человеком, а потеря Риты явно сделала ее еще жестче.

— Что было потом? — спросила Танька.

— Потом дивизия участвовала в операции по освобождению Смоленска.

Макс принялся перелистывать блокнот.

— Нет, сам Смоленск они не освобождали… Так, что тут? Ага, форсировали Днепр, закрепились у Ярцево, потом опять в обороне… А, вот! В августе перешли в наступление, вели тяжелые бои, преследовали немцев. В конце сентября подошли к Смоленску.

— И? — Маша с силой сжала Танькины пальцы.

— И 28 сентября 1943 года Лилия Левина пропала без вести.

========== Глава 20 ==========

Когда безумный хоровод

Растреплет снежные сугробы,

Когда уйдет проклятый год

И растворится в новом, чтобы

Рассыпать память на куски,

И боль согреть в плену утраты,

Тогда откроются тиски

И сгинет ворог, виноватый

Во всех смертях, во всей беде,

Что нашу Родину терзала.

Я так хочу уйти к тебе,

И не могу — я обещала.

Как трудно жить, когда война

Все забрала, оставив горе.

На гимнастерке — ордена,

Под гимнастеркой — только злое:

С тобою умерла и я,

Но тело здесь, живет и дышит.

Твое — себе взяла земля.

Мое — кричит, но кто услышит?

— Военврач третьего ранга Левина.

— Командир полка полковник Савельев. Начальник штаба майор Милованов. Присаживайтесь.

В блиндаже было темно и накурено, горела «летучая мышь», всю поверхность большого рубленого стола занимала карта-пятиверстка. Кроме командира полка и начштаба, присутствовали мальчишка-адъютант, комбат и артиллерист с майорскими знаками отличия.

— Расскажите о прохождении службы.

Лиля вкратце перечислила, отметив, как переглянулись Савельев и Милованов при упоминании об окружении.

— Поступаете в распоряжение начальника полкового медицинского пункта майора Новикова, — отдал приказ комполка. — Селиверстов, проводите.

— Так точно, товарищ полковник!

Адъютант с готовностью подскочил и распахнул перед Лилей дверь. Вышли на воздух, прошли между блиндажами по узкой, протоптанной солдатскими сапогами, снежной тропинке.

— Вы откуда к нам? — спросил Селиверстов. — Верно, что из Москвы?

Лиля молча кивнула.

— Слыхали, какие дела под Сталинградом? Немцы-то капут, говорят, сам Паулюс в плен сдался. Теперь до самого Берлина пойдем!

Полковой медицинский пункт располагался в отдалении от штаба. Уже издалека было видно несколько палаток под красным крестом и спешно разгружающиеся автобусы с медикаментами.

— Готовят к наступлению, — объяснил Селиверстов. — Давно в обороне стоим, на днях двинем, наверно.

Доведя Лилю до палаток, он обиженно козырнул и убежал обратно, высоко поднимая длинные ноги. Лиля проводила его взглядом и, откинув полог, заглянула внутрь.

— Разрешите, товарищ майор?

— Прошу.

Высокий черноволосый врач поднялся ей навстречу из-за наспех сколоченного стола. Белый халат плотно обтягивал его широкую грудь и руки, казался от этого маленьким.

— Военврач третьего ранга Левина.

Новиков усмехнулся, покачал головой.

— Теперь не военврач, а капитан медицинской службы. Из тыла?

— Да.

— Госпиталь?

— Нет.

Он поднял густые черные брови. Лиля молча смотрела.

— Ладно, — сказал, так и не дождавшись. — Командир полка уже велел погоны прикрутить?

— Нет.

— Все равно сделайте: Савельев у нас мужик хороший, но ревнив к тому, чтоб указы оттуда, — Новиков многозначительно поднял палец вверх, — исполнялись незамедлительно. Опыт какой имеете?

Лиля коротко повторила свой рассказ: служба в санитарном батальоне, выход из окружения, служба в полковом медицинском пункте, снова выход из окружения, оборона Москвы.

— Значит, места знакомые? — усмехнулся Новиков.

— Да.

Он коротко кивнул и взял со стола блокнот.

— Назначаетесь командиром операционно-перевязочного взвода. По штату у нас некомплект, так что в основном займетесь операциями, в остальном дам заместителя — поможет.

Лиля молча слушала.

— Вот направление, идите становитесь на довольствие, а дальше…

Новиков в несколько шагов подошел к пологу палатки, отбросил его и гаркнул громко:

— Стрельцова!

Не дождался ответа и снова закричал:

— Эй, бойцы, Стрельцову мне найдите, и живо!

Стрельцова явилась через несколько минут. Все это время Лиля стояла, вытянувшись, а Новиков что-то строчил на листке блокнота.

— Ирина Павловна, знакомься, — сказал он, когда в палатку вошла крупная женщина в белом халате поверх телогрейки и в шапке-ушанке на голове. — Капитан медицинской службы Левина Лилия… — посмотрел в документы, — Аркадьевна. Будет у нас командовать операционно-перевязочным.

— Здравствуйте, товарищ капитан.

Лиля кивнула. Ирина Павловна ласково глядела на нее — будто на дочь или племянницу. На вид ей было не меньше пятидесяти, но рука, которую пожала Лиля, оказалась сильной и крепкой.

— Товарищ Стрельцова — опытная старшая сестра, — продолжил Новиков. — На фронте ты с какого дня, Ирина Павловна?

— С первого, товарищ майор. Сто разов уже спрашивали, сколько ж можно?

Новиков засмеялся.

— Стар стал, Павловна, забываю, что поделать. Левина, а ты с какого?

Лиля вздрогнула.

— С первого, товарищ майор.

— Ну, вот и отлично, — неизвестно чему обрадовался он. — Значит, обе вы люди опытные, бывалые, сработаетесь. Ирина Павловна, покажите капитану, где расположиться. Устраивайтесь, осваивайтесь, а завтра в семь утра — на летучку.

Выйдя из палатки, Лиля достала из кармана шинели пачку папирос, предложила Стрельцовой. Закурили от одной спички, пряча огонь ладонями от ледяного зимнего ветра.

— Ты на него внимания не обращай, — сказала Ирина Павловна, глубоко затягиваясь. — Он мужик золотой, только когда работы нет — дуреть начинает. На днях начнут мальчишки линию фронта равнять, посмотришь, какой он в работе.

Лиля кивнула, втянула в себя горький дым, закашлялась, но папиросу не бросила.

— А ты всегда такая молчаливая? — спросила Ирина Павловна. — Или я тебе не ко двору пришлась?

— Всегда.

Внимательный взгляд она предпочла проигнорировать. Докуривали в молчании, а после пошли по протоптанной тропке к землянке, где и располагалась женская часть личного состава полкового медицинского пункта.

Служба Лили началась той же ночью: поднялись по тревоге, спешно оделись, выскочили наружу, и сразу стала слышна отдаленная канонада.

— И чего им не спится, гадам? — проворчала одна из медицинских сестер. — Обычно ночами спят, чего сегодня-то?

Через час, когда Лиля при свете «летучей мыши» оперировала доставленного с передовой бойца, вынимала осколок из его живота и стягивала вместе внутренности, выяснилось, что произошло.

Оказалось, командование поставило задачу до наступления взять языка. Отправились трое, успешно перешли линию фронта, захватили прямо в окопе прикорнувшего фрица и поползли обратно. Да, видать, связали не слишком крепко — вырвался фриц и рванул обратно, перебудил своих, они и начали бойцам в спины стрелять. Двое доползли целехонькие, а в третьего четыре пули попали.

Все это рассказала ассистирующая на операции Ирина Павловна, остро перемежающая свою речь острыми словечками и откровенным русским матом. Несмотря на экспрессивную манеру выражаться, обязанности свои она знала хорошо: вовремя подавала инструменты, следила за состоянием раненого, вытирала пот на Лилином лбу и щеках.

— А ты ничего, — сказала она, когда уже с рассветом операция была окончена и они вышли покурить, оставив сестру заканчивать перевязку. — Боевая.

Лиля ничего не ответила. И тогда Ирина Павловна за плечо развернула ее к себе лицом, посмотрела в глаза и сказала:

— Ты это брось, девка, поняла? Если будешь в себе носить — помрешь быстро, точно тебе говорю. Какая бы беда у человека ни случилась, она воем выходит и слезами, а если внутри оставить — убьет, и вся недолга.

Она явно ждала ответа, но Лиле нечего было сказать. Она знала: теперь, после того, как Риты не стало, смерть для нее перестала быть главным страхом.

Теперь она стала бы избавлением.

***

— Товарищ капитан, машина пришла. Едем?

— Да. Найдите Стрельцову и возьмите мешок с индивидуальными пакетами. Я подойду через три минуты.

Отряхнув с шапки снег, Лиля отворила дверь в блиндаж.

— Товарищ полковник, разрешите?

— Да, Левина, заходи, — Савельев, наклонившись над столом, быстро писал что-то карандашом на листке бумаги. — В третий батальон?

— Так точно.

— Отдашь вот это, — он поставил точку, сложил листок и протянул его Лиле, — капитану Марченко, и проверь там как следует ситуацию на батальонном медпункте, мне докладывали, что там не все ладно.

Лиля кивнула, убирая листок в планшет. Ремни портупеи скрипели, замерзшие, и плотно обтягивали надетый на ней белый полушубок.

— Новиков оперирует? — спросил Савельев, когда Лиля уже готова была идти.

— Нет, проводит инструктаж. К нам вчера с пополнением новые медсестры прибыли. Товарищ полковник, разрешите идти? Машина ждет.

Савельев махнул рукой — иди, но стоило Лиле сделать шаг, вспомнил:

— Погоди, Левина. Давно хотел спросить: почему медали не носишь? Что у тебя? Отвага?

— Отвага и заслуги, — коротко ответила та. — Не ношу, потому что за халат цепляются, оперировать мешают.

Он коротко хохотнул.

— Вот чем бабы от мужиков отличаются, да, Левина? Ладно, иди. Не забудь бумагу Марченко отдать.

Лиля вышла из блиндажа и поспешила к машине. Стрельцова уже сидела на заднем сиденье, рядом с ней возвышались плотно набитые мешки из грубой серой ткани. Сидящий за рулем Володя подмигнул ей, как старой знакомой, и Лиля забралась на кресло рядом с ним.

— Куда, товарищ капитан?

— В третий батальон.

Миновав полковой КПП, выехали на армейскую дорогу. Машина по гладко укатанному снегу шла ровно, почти без тряски. Лиля на всякий случай держалась за перекладину, не обращая никакого внимания ни на высокие сосны, растущие вдоль дороги, ни на ярко-голубое небо с тускловатым шаром солнца.

Под полушубком в кармане ее гимнастерки лежало письмо — простой треугольник, прочитанный дважды, и это письмо обжигало необходимостью ответить и нежеланием отвечать.

Здравствуй, Лилия.

Пишут тебе тетка твоя Ирина и дочь Маргарита. У нас все в порядке, Маргарита растет быстро, ест и спит нормально, только приболела неделю назад, но участковый врач ее осмотрела и не нашла никаких серьезных заболеваний.

Лешка, Яши сын, прислал письмо, что воюет на ВЫМАРАНО, примерно где и ты. Пишет, назначили командовать полком, так что в большого человека вырос шалопай.

Лилька, отпиши мне пожалуйста, по какому такому праву тебя, раненую и родившую, опять на фронт забрали? Я спрашивала у соседа, он говорит, нету такого закона, чтоб от малых детей матерей забирать. Может, кто обманул тебя и заставил? Так сходи тогда к главному вашему и потребуй, чтобы домой вернуться!

А если нет — я сама схожу и потребую!

Будем ждать от тебя письма. А пока воюй хорошо.

Тетка Ирина и дочь Маргарита.

На письмо необходимо было ответить, и срочно, но Лиля не знала, что написать. Она вспомнила разговор с пожилым майором в санитарном управлении: он кричал на нее, бил кулаком по столу, а она стояла перед ним, равнодушная и пустая, и ждала.

— Тебя в госпиталь назначили? Вот иди и работай, и нечего сюда ходить! Завели моду: чуть что — на фронт проситься. Здесь работы мало? Раненых нет, оперировать некого? Что вы все сюда ходите?

Он орал все громче, дверь то и дело приоткрывалась, в кабинет заглядывали какие-то люди, и тут же прикрывали дверь обратно. Выдохшись и охрипнув, майор подошел к Лиле, заглянул в лицо и спросил, уже тихо:

— Муж?

Она молча кивнула. Он махнул рукой и, отойдя к столу, принялся писать предписание.

Уехала она на следующий же день, не слушая причитаний тетки и бросив лишь один взгляд на спящую в кровати дочь. Но прежде чем добраться до точки сбора, доехала до здания «Известий» и попросила дежурного вызвать Николая Рагонян или любого другого человека из его редакции.

— Товарищ капитан, прибыли, — голос водителя вырвал Лилю из раздумий. — Как прикажете дальше?

Она оглянулась по сторонам: медпункт батальона был в двух шагах, оттуда к ним уже спешил Марченко в расстегнутом полушубке и без шапки.

— Разгрузите машину и отдыхайте, Володя. Два часа у вас есть с гарантией.

Выпрыгнув из машины, Лиля пожала протянутую Марченко руку.

— Здравствуй, Игорь.

— Здравствуй, Лиль. Как у вас?

— Нормально. Савельев просил тебе бумагу передать. Что с больными? Тиф подтвердился?

Марченко вместе с Лилей пошел к землянке, на ходу рассказывая:

— Да кто его знает. Сейчас сама посмотришь, но на сыпняк не похоже вроде. Я велел вошебойку устроить всему батальону, а то сама знаешь, как у нас…

Она знала. Даже командному составу редко удавалось полностью избежать завшивленности, а уж рядовым-то бойцам — и вовсе.

Спустились в землянку, Лиля расстегнула полушубок и отдала Марченко бумагу. Достала стетоскоп, подошла к первой койке с укутанным до подбородка раненым.

— Сестричка…

Она остановила его одним жестом, задрала одеяло, послушала, проверила кожу, пропальпировала живот. Затем то же самое проделала с остальными семью.

— Давай бумагу от полковника обратно, — сказала, убирая стетоскоп. — Это не сыпняк, больше похоже на пищевое отправление. Кто у вас пробу с пищи снимает?

Марченко почесал в затылке.

— Ирина Павловна, — позвала Лиля. — Посмотрите. Как вы считаете?

Стрельцова аккуратно убрала одеяло и провела осмотр. Стоило ей закончить, в землянку явился молодой парень в погонах лейтенанта.

— Вы снимаете пробу с пищи? — спросила Лиля.

— Так точно, товарищ капитан, — чуть расхлябано ответил парень. — Лейтенант медицинской службы Дыковский.

Марченко отвел глаза, почему-то молчал, не делая замечания подчиненному. Снаружи послышался шум, ритмичные удары, кажется, даже разрывы.

— Артиллерия ихняя пошла лупить, — равнодушно сказал Дыковский. — Может, в безопасное место переберемся?

Лиля подняла брови.

— А их, — кивнула на больных, — здесь оставим?

Она повернулась к Ирине Павловне.

— Свяжитесь с полковником Савельевым, сообщите, что я забираю этих больных к нам в ПМП, пусть пришлет машину.

Стрельцова кивнула и вышла, бросив напоследок презрительный взгляд в сторону Марченко. Тот по-прежнему молчал, сжавшись и став как будто еще меньше, чем был.

— Товарищ капитан, — вполголоса сказала Лиля. — Проводите меня к командиру батальона.

— Лиль…

— Товарищ капитан! Немедленно.

От землянки до окопа пришлось передвигаться ползком: то тут, то там ложились снаряды, немцы прицельно обстреливали сектор. Свалившись в траншею, Лиля кое-как отряхнула полушубок и впереди Марченко пошла к виднеющемуся блиндажу — судя по плотным накатам бревен, это был штаб батальона.

Вошла без стука, замерла, увидев, как командир батальона орет в трубку телефона:

— Повторяю: обстрел ведется из сектора… Да ты будешь меня слушать или нет? Где наша артиллерия, я тебя спрашиваю? Где самолеты?

Он с силой долбанул трубкой об стол и вытер вспотевший лоб. Только после этого заметил Лилю и Марченко.

— Ну? — рявкнул грозно.

Лиля молча смотрела. Не выдержав ее взгляда, командир батальона одернул гимнастерку, поправил портупею и пригладил всклокоченный вихор на голове.

— Капитан медицинской службы Левина, — доложила Лиля. — Командир операционно-перевязочного взвода полкового медицинского пункта. Прошу немедленно отстранить товарища Марченко от командования медпунктом батальона и взять под арест его и лейтенанта Дыковского.

Командир батальона вытаращил молодые глаза.

— Марченко, это что значит? — спросил он.

Тот не ответил, вместо него снова заговорила Лиля.

— Товарищ майор, за последние три недели в вашем батальоне произошло семнадцать случаев пищевых отравлений, часть из которых ошибочно были приняты за другие заболевания. Пробы пищи в батальоне снимал Дыковский — судя по всему, бывший заключенный. Я не знаю, какова роль Марченко в этом деле, но поставить диагноз «сыпной тиф», когда налицо явные признаки отправления, мог либо ничего не понимающий в медицине дилетант, либо некто, имеющий злой умысел.

Командир батальона ошеломленно посмотрел на Лилю, потом на Марченко, затем — на стоящего позади бойца.

— Слышали приказ капитана? Выполняйте!

Боец вывел Марченко из блиндажа, а командир замысловато выругался.

— Этого нам еще только только не хватало, наступление на носу, а здесь такие художества…

Лиля равнодушно пожала плечами и вышла из блиндажа. Бомбежка прекратилась, в окопах то здесь, то там слышались вопли и затейливый матерок. Какой-то парнишка налетел на Лилю и повалил ее на дно окопа, накрыв собой сверху.

— Товарищ военврач!

Он кое-как слез с нее, помог подняться, и только тогда Лиля узнала.

— Алеша!

Обнялись, Алеша так крепко стиснул ее в ручищах, что грудная клетка затрещала.

— Товарищ военврач, вы здесь откуда? Я-то думал, вы… Писал вам, да разве ж найдешь!

С другой стороны окопа к ним бежала Ирина Павловна.

— Товарищ капитан, там замполита ранило. Осколками всю грудь посекло, но еще живой.

Рассусоливать было некогда, Лиля велела Алеше ждать полуторку и сопровождать больных бойцов до ПМП, а сама вместе с Ириной Павловной и Володей погрузила в машину раненого, кое-как зажала пальцами бьющиеся кровью жилы, и велела:

— Гони!

До поздней ночи выдохнуть было некогда. Прибыв на ПМП, долго вдвоем с Новиковым оперировали замполита: о том, чтобы везти его дальше, и речи быть не могло. В процессе Ирина Павловна сообщила, что пришла грузовая с больными, их устроили в изоляторе. Потом был короткий разговор с полковником Савельевым — слушая их рассказ, он мрачнел на глазах, а после попросил дать связь с прокурором армии.

Через неделю Алешу перевели в ПМП на должность фельдшера, от него же узнали подробности случившегося.

Оказалось, помимо Марченко и Дыковского в преступной группе было еще несколько подлецов. Одни поставляли в батальон некачественные продукты, другие их принимали, третьи готовили пищу и снимали пробу. Задачей Марченко было скрывать отравления, чтобы в дивизии никто не догадался поднять шум.

Всех участников осудили и расстреляли, отказавшись даже заменить расстрел штрафбатом. Полковника Савельева, как родственника Марченко, хотели снять с командования, но, видимо, вмешался кто-то сверху, и расследование было прекращено.

Алеша рассказывал все это горячо, чуть не срываясь на крик. Ирина Павловна, слушая, хваталась за сердце, Новиков ругался, одна только Лиля слушала равнодушно и холодно.

Поговорить наедине им выдалось только накануне наступления. Алеша сопровождал Лилю в поездке на передний край, по пути попали под обстрел и схоронились в кустах, чтобы переждать.

— От Кузьмича еще летом письмо получил, — рассказывал Алеша, лежа на мокром, начинающем таять снегу. — Увезли его аж в Свердловск, культя зажила, пишет, что преподает в тамошнем медицинском.

— А Маруся?

— О ней ничего не знаю. Ребята говорят, мы дальше на Смоленск пойдем — может, встретимся.

Лиля усмехнулась, и Алеша заметил ее усмешку.

— Зря вы так, товарищ капитан, — сказал он весело. — Вон с вами тоже не чаял увидеться, а встретились же. Человек не иголка, завсегда найдется!

Лежащий рядом Володя прислушался и сообщил, что можно ехать дальше. Лиля села с Алешей на заднее сиденье машины.

— А верно говорят, что у вас дочь в тылу осталась, товарищ капитан?

Кому другому Лиля бы не ответила, смолчала, а Алеше не смогла.

— Верно, Алеша.

— Большая уже?

— Два месяца.

Он ахнул, а она стиснула зубы, предвидя дальнейшие вопросы. Но их не последовало — Алеша тяжело вздохнул, отвернулся и за всю поездку больше не произнес ни слова. А сидящая рядом с ним Лиля против воли вспомнила, как перед отъездом из Москвы последний раз встретилась с Николаем.

Она тогда не ожидала, что он окажется на месте, и когда увидела его, быстро бегущего вниз по ступенькам, не успела спрятать гримасу боли. Николай подскочил к ней, обнял по-медвежьи, заглянул в глаза тревожно.

— Риты больше нет, — коротко сказала Лиля, развязывая свой вещмешок и запуская в него руку. — Вот письмо от замполита ее эскадрильи.

Николай отшатнулся, на мгновение закрыл лицо ладонью, как от удара. Письмо не взял, оттолкнул Лилину руку.

— Так расскажи, — попросил хрипло.

— Нет.

Она понимала, почему он не хочет читать, но и заставить себя снова коснуться взглядом этих синих строк на белой бумаге, не могла тоже. Даже произнести вслух то, что она уже сказала Николаю, было невыносимо больно, а уж сказать остальное…

Пока он читал, Лиля стояла, опустив взгляд. Потом забрала протянутое письмо, сложила аккуратно, убрала в карман. Порывшись в вещмешке, достала тетрадь и отдала Николаю.

— Дневник? — спросил он глухо.

— Да. Сожги или выброси, у меня рука не поднялась.

Затянула горло мешка, кивнула Николаю и ушла, не оглядываясь.

— Товарищ капитан, приехали, — и снова Лилю вырвали из воспоминаний.

И снова был долгий день, наполненный работой, и страдающие от боли раненые, и бесконечные разговоры с начальством, и наскоро выхлебанный простывший суп из котелка. А поздней ночью, оставшись одна в землянке, Лиля написала тетке ответ.

   

Здравствуйте, тетя Ира.

Не вините никого и не ищите справедливости — на фронт я ушла сама и по собственной воле.

Если будет очень тяжело заботиться о ребенке — отдайте ее в детприемник, но обязательно сообщите, в какой именно. Если доживу до конца войны — заберу, и снова будем жить вместе.

Прикладываю к этому письму еще одно, полученное мною в январе.

Л. Л.

0

21


========== Глава 21 ==========


Первым, что ощутила Аня, войдя в квартиру, был стойкий запах табачного дыма. Неужели Вика начала курить? Или к ней приходили курящие гости?

Встревоженная, Аня заглянула на кухню, но там никого не было: только две немытые чашки сиротливо стояли на столе и холодный ветер врывался в открытую форточку.

— Вик, — позвала она, заглядывая в Викину комнату. — Вика!

Она нашлась в Аниной комнате — лежала на диване, завернувшись в старую шинель, оставшуюся от деда. Спала.

Аня вздохнула и осторожно присела рядом, на самый краешек дивана. Вика спала беспокойно: лицо ее то и дело подергивалось судорогами, губы подрагивали, а пальцы руки, подложенной под щеку, были сжаты в кулак.

— Вика, — тихо позвала Аня, коснувшись ладонью ее щеки. — Вика, проснись.

Что же с ней произошло? Неужели и впрямь кто-то приходил в гости, и был неприятный разговор, и… Андрей? Что ж, больше некому.

Рассердившись, она решила отправиться звонить ему, чтобы выяснить, что произошло, но в этот самый момент Вика дернулась и открыла глаза. Красные, заплаканные, уставшие глаза.

— Вик, — у Ани перехватило дыхание. — Тебя кто-то обидел? Что произошло?

Она молча села, ногами сбросила шинель в сторону. От разгоряченного тела чувствовался запах пота и чего-то еще, неуловимого.

— Вик, не молчи пожалуйста. Что случилось? Андрей приходил? Сказал что-то плохое?

Ну наконец-то. Она покачала головой, но легче от этого не стало ни на грамм.

— Тогда кто здесь был? Кто тебя обидел?

Вика кое-как пригладила всклокоченные волосы, жалко улыбнулась и коснулась Аниной руки.

— Все нормально, Ань, я просто задремала, вот и все. Идем скорее на кухню, я суп тебе сварила, сейчас разогрею.

За ужином Аня внимательно присматривалась к Вике, но не могла найти ничего необычного. Та щебетала, рассказывала, как с утра ходила в магазин и, отстояв в очереди, урвала две куриные тушки и батон колбасы. Поговорили и о грядущих тратах: летом планировали поехать в Ленинград в отпуск, и никак не могли решить, хватит накопленных денег или нужно подкопить еще.

Вот только о том, кто приходил в гости, Вика так ничего и не сказала.

На следующий день Аня с самого утра собралась делать уборку, но пришел Андрей и затею с уборкой пришлось отложить. Вика принялась жарить оладьи, Андрей присел на подоконник и закурил импортную сигарету.

— Нашел я вашего Юрия, — сказал он, когда чай был разлит по чашкам, а оладьи зашкворчали на сковороде, распространяя манящий запах. — В лагерях он не был, прошел всю войну до самой победы. Ордена, медали, — все как полагается.

Аня молча ждала продолжения.

— Фамилия у него, конечно… Соловьев. Спасибо, что не Иванов, но все равно это как иголку в стогу сена искать.

— Андрюха, не тяни, — вмешалась Вика. — Говори, что еще выяснил?

Он выбросил окурок в окно и приосанился.

— Я нашел его однополчанина и даже встретился с ним вчера. В общем… — он сделал театральную паузу. — Юрий ваш умер пять лет назад, но у него осталась семья: жена и две дочери.

— Как?

— Что?

Аня подалась вперед, Вика бросила оладьи и, подскочив сзади, опустила ладони ей на плечи. Прикосновение привычно уже обожгло тоской и невозможностью.

— Вот телефон, — сказал Андрей, доставая из нагрудного кармана блокнот и вырывая листок. — Старшую дочь зовут Светланой, она живет в Москве, и если хотите, вы можете ей позвонить.

Это было невероятно. Впервые за все время они настолько близко подошли к разгадке. Но если у Юрия была семья, если он не сидел в лагерях, почему тогда он не вернулся к бабушке? Почему бросил ребенка? Почему ушел?

Аню било дрожью, и она никак не могла успокоиться.

— Простите, — пробормотала и выбежала из кухни, скрылась в своей комнате, ничком упала на диван и обеими руками обняла подушку.

Как же так можно? Почему?

Бросить собственного ребенка, отдать его фактически чужой женщине, а потом завести новую семью и спокойно жить дальше? Какой подлец на такое способен?

А если… Если это не тот Юрий? Может, однофамилец или что-то вроде? Андрей ведь сам сказал: Соловьев — фамилия более чем распространенная.

Глубоко вдохнув, она поднялась с дивана и пошла обратно на кухню, полная решимости выяснить все до конца. Из кухни доносились голоса, и Аня почему-то остановилась, не дойдя немного. Прислушалась.

— …ты мог так поступить? Я тебе что, игрушка, чтобы вот так со мной?

Это Вика — сердитая и расстроенная. Значит, все-таки Андрей виноват в том, что она вчера плакала? Если так, то…

— Хватит наседать, я ничего плохого не сделал. Никого ни с кем не сводил, ничего такого. Подумаешь: с девушкой тебя познакомил, ну и что? Не нравится она тебе — не общайся.

Аня вздрогнула. С девушкой познакомил? Слышать это было неприятно, но еще неприятнее оказалось дальнейшее.

— При чем здесь нравится или не нравится? Я тебя не просила меня ни с кем знакомить! С чего ты решил, что мне это вообще надо?

Из кухни послышался смешок.

— С того, что ты на Аньку как баран на новые ворота смотришь, а сделать ничего не можешь. Я тебе, дуре, помочь хотел, чтоб Галка тебе объяснила, как оно у извращенцев все устроено.

Что-то громыхнуло, зазвенело. Андрей вскрикнул, Аня испуганно прижалась к стене коридора.

— Извращенцев? — закричала Вика. — Ты это теперь так называешь, да? А не пошел бы ты отсюда к такой-то матери!

В воздухе ощутимо запахло горелым, Аня, полная решимости, ворвалась на кухню, но мимо нее пронесся Андрей. Вика продолжала кричать ему вслед:

— Иди сам своего Фрейда почитай, недоумок! Люди такими не становятся, а рождаются, понял? И нет здесь ничего извращенного и стыдного!

Входная дверь хлопнула, зазвенела свалившаяся в прихожей вешалка. Аня подскочила к плите, отставила в сторону сковороду с обуглившимися оладьями, и обернулась к Вике. Та стояла посреди кухни, тяжело дышала, грудь ходила ходуном, а лицо раскраснелось от злости.

— Лицемер, — прошипела она сквозь зубы. — Как можно дружить с человеком, а потом обзывать его извращенцем, а?

Аня ничего не понимала. Из того, что она услышала, получалось, что Андрей познакомил Вику с какой-то своей подругой, чтобы эта подруга ее научила… чему?

— Хочешь, я догоню его и настучу по голове? — предложила она, глядя на покрасневшую Вику.

— Нет. Не хочу.

Она решительно подошла к Ане и, взяв ее за руку, потащила за собой. Через коридор, в собственную комнату, к тахте — толкнула в плечо, вынуждая сесть, и забралась сверху на колени.

— Вик, ты с ума сошла? Ты чего?

Вика наклонилась, ткнулась губами, но Аня не позволила: отвернулась, принялась отпихивать. Ей не нравилось происходящее, такую Вику она видела впервые, и такая Вика ужасно ее пугала.

— Да прекрати ты!

Не рассчитав силы, толкнула, и Вика упала на пол, ударившись головой о стоящий рядом стул. Аня немедленно опустилась на колени и принялась ощупывать место удара.

— Не дергайся! — прикрикнула.

Так, кожа слева рассечена, но не сильно: можно обойтись без швов. Лицо бледное, вся краснота сошла, зрачки нормальные, дыхание — учащенное.

— Сиди спокойно.

Поднялась, сходила за аптечкой, обработала ранку йодом и приклеила сверху марлевую нашлепку. Место удара покраснело, немного припухло.

— Давай, потихоньку вставай, — Аня протянула руку, помогла Вике подняться. Уложила ее на тахту и прикрыла одеялом.

— Ань…

— Тихо. Молчи.

Села рядом, наклонилась, коснулась губами лба. Холодный — это хорошо. Надо будет проверить еще в течение дня, но, кажется, все обошлось без последствий.

— Ань, послушай меня.

Решимость пришла так же внезапно, как приходила всегда. Аня тяжело вздохнула и сверху вниз посмотрела на лежащую бледную Вику.

— Так не получится, — сказала она с горечью. — Я думала, мы сможем не обращать на это внимания, но, кажется, нет.

— На что не обращать?

— На наши чувства. Когда я услышала, что Андрей познакомил тебя с какой-то девушкой, я… Это было больно, Вик. Это до сих пор еще больно, понимаешь?

Вика кивнула.

— Ты сказала, что между нами ничего не может быть, и я думала, что приняла это, — продолжила Аня решительно. — Но похоже, не так уж и приняла, и похоже, не так уж хорошо у нас обеих получается смириться с тем, что мы чувствуем. Ничего из этого не выйдет, Вик. Ты же сама видишь.

Внимательные серые глаза смотрели на нее, морщинка между бровей становилась все глубже, и тоска, разливающаяся в груди, из обычной стала сильной, а из сильной — невыносимой.

— Я не хочу ждать, пока ты встретишь кого-то, с кем захочешь быть вместе, — сказала Аня. — Если мне сейчас так больно, то что же будет, когда ты начнешь встречаться, а потом выйдешь замуж?

— Мне тоже было больно, — перебила Вика.

— Да, теперь я это понимаю. Но прошлое не изменишь, правда? А вот будущее — можно, если постараться.

Вика помолчала, прикусив губу.

— Что ты хочешь сделать? — спросила она.

— Нам надо разменять квартиру, — замерев, ответила Аня. — Трехкомнатную на две однокомнатные, одну тебе, другую мне.

— Нет!

Она подскочила на кровати так стремительно, что едва не свалилась на пол. Обняла Аню за шею, стиснула крепко, прижалась лбом ко лбу.

— Анька, нет! Ни за что.

— Но другого выхода нет! — это было слишком близко, слишком тепло, слишком пугающе. Аня чувствовала на губах Викино тяжелое дыхание, ее лицо расплывалось, и только глаза по-прежнему было видно четко и ясно. — Вик, я больше не могу жить с тобой в одной квартире, понимаешь? Это невыносимо, а потом станет еще невыносимее. Я просто не могу.

Викины пальцы поднялись выше и вплелись в кудри, сжав до боли несколько прядей. Она молчала, вжимаясь горячим в лбом в Анин. И от этого было еще труднее, еще горче.

— Вик, ну пожалуйста. Хочешь, расскажу тебе, как живу последние месяцы? Я думать ни о чем не могу, кроме тебя. Ты мне снишься почти каждую ночь, и в этих снах я делаю такое, что даже стыдно, понимаешь? Когда ты меня трогаешь, у меня сердце заходится!

— Анька…

— Дай мне сказать! Я понимаю, что сама все испортила, что мне не надо было замуж выходить, и тебя отталкивать тоже не надо было. Я понимаю, что мы обе женщины и так нельзя, но что мне делать, если я все равно все это чувствую, а?

Вика отодвинулась немного, но пальцы остались в Аниных волосах — уже не сжимая, а поглаживая успокаивающим жестом.

— Ты мне самый близкий человек, и всегда так было, — пробормотала Аня устало. — Я думала, мы всю жизнь будем дружить, и совсем не ожидала, что вот так вот все случится. Но что я могу сделать, если оно случилось? Я раньше думала, что любовь — это глупость из книжек и кинофильмов, что в реальной жизни такого не бывает. А теперь, видать, наказали меня за неверие…

Она на мгновение прикрыла глаза, чтобы спрятать подступившие слезы, а когда открыла — Вика смотрела на нее просто, ясно, открыто. Как раньше.

— Ты меня любишь, Анька? — спросила тихо, едва различимо.

Аня сглотнула и на секунду прикусила губу.

— Да. Я тебя люблю.

Вика качнулась вперед и прижалась к ней, обняв за шею. Аня обхватила ее руками, соединила ладони на спине, ощутила под пальцами острые лопатки.

— Я тебя тоже люблю, — ухо обожгло горячим дыханием.

Сердце зашлось в бешеных ударах, и ничего не осталось.



— Ты спишь?

— Нет, а ты?

— И я нет. Ань, как мы теперь будем жить?

— Не знаю. Так же, как жили?

— Я не хочу так же.

— А как ты хочешь?

Вика повозилась, устраиваясь удобнее. Они лежали вдвоем на разложенном диване в Анькиной комнате: такое случалось и раньше, но в эту ночь почему-то все казалось каким-то другим, незнакомым.

— Нам теперь надо будет распределить роли? — спросила Анька, так и не дождавшись ответа.

— Какие роли? — удивилась Вика.

— Ну, кто будет мужем, а кто женой…

Такое ей в голову не приходило. Но сама идея о том, чтобы что-то распределять, скорее настораживала, чем что-либо еще. Вика приподнялась на локте и посмотрела на рассыпавшиеся по подушке Анькины кудри.

— Ты хочешь быть кем-то другим? — прямо спросила она. — Тебе не нравится так, как есть?

В темноте лицо было плохо видно, но Вика разглядела, как скривились Анькины губы.

— Я просто не знаю, как правильно, Вик. Мы же, ну…

— Я читала об этом в книжке. Андрей давал мне почитать, и там написано, что люди могут любить тех, кто с ними одного пола.

Анька засмеялась.

— Тоже мне, открытие.

— Да я не про то, — улыбнулась Вика. — Я имею в виду, что мне не нравится мысль делить какие-то роли или превращаться в мужчину. Может, нам стоит просто пожить вот так и посмотреть, что будет?

Анька замялась, отвернулась. Похоже, собиралась с силами, чтобы что-то сказать. Вика не торопила: ей нравилось лежать рядом и чувствовать сквозь ткань ночной рубашки горячее Анькино бедро.

— В той книжке… Было что-то… Ну, про… Ну, ты знаешь.

Некстати всплыло в памяти Галкино «заниматься сексом», щеки залило огнем, стало стыдно и как-то неловко.

— Это называется «секс», Ань, — выпалила Вика, рассердившись сама на себя. — Там… Я видела журнал, где написано, как что делать. Но если честно, мне не слишком понравилось.

Она вспомнила «возьмите сосок партнерши в рот и обведите его языком». Странное дело: сейчас это вызывало скорее интерес, чем отвращение.

— Ты же врач, — вспомнила вдруг она. — Ты сама должна знать про секс.

Анька хмыкнула, поворочалась, перевернулась набок. Теперь они лежали лицом к лицу, очень близко, но не касаясь друг друга.

— Можно я тебя поцелую? — затаив дыхание, шепотом спросила Вика.

— Да. Думаю, да.

Она закрыла глаза и качнулась вперед, нащупывая губами Анькины губы. Они были теплыми и мягкими, касаться их было приятно, и тепло, исходящее от них, быстро распространилось по всему телу, до самых пяток.

Ласковая ладонь медленно легла на Викин бок и погладила легонько сквозь ткань рубашки. Тело в секунду стало очень чувствительным, как будто каждый нерв воспалился, каждый участок кожи задышал.

— В той книжке было про поцелуи, — прошептала Вика, не открывая глаз. — Что нужно засунуть язык в рот и вертеть им там.

— Хочешь попробовать? — едва слышно спросила Анька.

— Не знаю.

Хотела ли она? Когда Галка трогала ее языком, это было скорее странно, чем приятно. Но, возможно, с Анькой будет иначе? А если нет?

Облизнув губы, Вика снова поцеловала, а потом высунула язык и коснулась им Анькиных губ. Наклонила голову, забралась языком дальше, и вдруг ощутила им другой — влажный, твердый, с островатым кончиком.

В груди стало горячо, сердце забилось в быстром ритме, закружилась голова. Губы начали двигаться быстрее, язык уже смело ласкал другой, то проникая в рот, то выходя оттуда.

У Вики сам собой вырвался тихий стон, и она с силой прижала к себе Аньку, обняв руками ее горячее тело. Не думая, подняла руку и положила ее на грудь. Мягко, тепло, очень… округло и пышно. Пальцы сами собой стали гладить, стараясь касаться как можно нежнее.

— Что ты чувствуешь? — задыхаясь, спросила Вика, чуть отстранившись. Анька глянула на нее потемневшим взглядом, глаза затуманились, лицо выглядело растерянным.

— Мне хорошо. А тебе?

Вместо ответа, Вика снова поцеловала ее, прижимаясь, всем телом ощущая Анькины изгибы. Ночнушка задралась, обнажая бедро, и Вика, ошалев от собственной смелости, погладила его, поражаясь, как приятно оказалось касаться нежной кожи.

На этот раз отодвинулась Анька. Ее губы коснулись Викиного носа, щеки, а потом она спросила смущенно:

— Ты хочешь… Ну, ты знаешь. Я могу тебе рассказать, как это делают парни, и…

Вика покачала головой. Она помнила рассказанное Галкой «пальцами и языком», и прямо сейчас ей совсем не казалось это стыдным или глупым, но что-то внутри протестовало против того, чтобы двигаться настолько быстро.

— Я боюсь, что у меня разорвется сердце, — призналась она, одергивая на Аньке рубашку и кладя руки на пояс. — Мы же можем не спешить, правда?

Анька улыбнулась, на ее лице явно читалось облегчение.

— Да, — сказала она. — Думаю, мы можем.

***

Неловкости не было. Возможно, потому, что не слишком-то изменилась их жизнь после признания и проведенной вместе почти целомудренной ночи.

Как и раньше, каждая уходила утром на свою работу, как и раньше Вика ждала Аньку после суточных дежурств, варила супы, жарила картошку, стирала и развешивала белье. Как и раньше, в выходные они шли гулять в парк или ходили в кино, как и раньше раз в месяц навещали могилу Викиного деда.

Телефон, оставленный Андреем, так и остался заложенным между листков отрывного календаря вместе с тем, который оставила Галка. По молчаливой договоренности, ни Вика, ни Аня не хотели больше ничего выяснять: каждую захватило новое в своей вседозволенности чувство, и они купались в этом чувстве, заполняя им каждую свободную секунду.

Спали теперь только вместе: перетащили из Аниной комнаты одежду и книги, и одна комната стала гостиной, а вторая превратилась в спальню.

С каждой проведенной вместе ночью поцелуи становились все смелее, а ласки — все бесстыднее. Но всякий раз что-то останавливало, не давало перейти черту. Аня считала, что Вика боится — все-таки для нее это было первый раз, Вика же думала, что Аню устраивает так, как есть, и не хотела торопиться.

В июле взяли отпуск и все-таки осуществили мечту: отправились в Ленинград. Сняли комнату у бабки, чем-то напоминающей Ирину Никаноровну, с утра до поздней ночи гуляли, разглядывая старинные дома и длинные, уходящие к Неве улицы. А вернувшись в квартиру, запирали комнату на задвижку, ложились в постель и долго-долго лежали, обмениваясь поцелуями и стараясь не шуметь.

За два дня до возвращения в Москву Вика предложила съездить в гости к Валюшке.

— Зачем? — удивилась Аня. — Мы же решили, что больше не будем искать.

— Я хочу спросить у нее, что там за история с пленом, — объяснила Вика, и Аня не стала с ней спорить.

Валюшка приняла их радушно и ласково. Накрыла на стол, притащила с кухни большой чайник чая с травами. Перекатываясь, как колобок, суетилась, доставая из буфета конфеты и плюшки.

— Ох, девчата, — вздохнула она, услышав вопрос про плен. — Не люблю я про это вспоминать, ну да ладно…

История, которую она рассказала, показалась Вике и Ане совершенно фантастической. Оказалось, что когда Рита рванулась в одну сторону, а Валюшка в другую, наши войска начали наступление, в небе появились штурмовики, а по степи ударила залпами артиллерия.

Валюшку оглушило взрывной волной, отбросило в сторону — это ее и спасло, потому что, очнувшись, она увидела останки своих конвоиров, пробитые насквозь пулями штурмовиков.

Контуженная, с простреленным и исходящим кровью боком, она несколько часов пролежала там, вглядываясь в холодное небо.

— Меня подобрали бойцы, идущие в атаку. Отправили в санбат, потом в тыл. Полгода провела в госпитале, но зрение из-за контузии так толком и не восстановилось, поэтому на фронт больше не попала.

Аня глянула на Вику: та слушала, широко раскрыв глаза.

— Как вы узнали про Маргариту? — спросила она.

— Уже после войны меня отыскал Лев Константинович Васюков, он и рассказал, — вздохнула Валюшка. — Я же из госпиталя в свою часть два письма отправила, да не дошли, видать, письма. Лев Константинович сказал, что Рита до самого конца корила себя, что без меня тогда убежала. Была уверена, что там я и осталась, в степях под Сталинградом.

Круг замкнулся. Стало ясно, что дальше узнавать нечего и незачем. Вика украдкой вытерла глаза, Аня посмотрела на часы.

— Вот так вот, девчата, судьба боевая… — улыбнулась Валюшка. — Ой, я же вам в прошлый раз не все фотографии показала. Хотите?

Аня не хотела, но Вика так умоляюще посмотрела на нее, что пришлось кивнуть. И еще несколько часов провели они в этой старой коммунальной квартире на Петроградской стороне, разглядывая старые военные и послевоенные снимки.

***

— Вика, открой! Не слышишь что ли, в дверь звонят!

— У меня руки в муке!

Аня чертыхнулась, отложила ручку, которой заполняла взятые с работы домой карты больных, и пошла открывать. В Москву давно пришла осень, но отопления все еще не дали, поэтому приходилось кутаться в махровые халаты и натягивать на ноги шерстяные носки.

Сдвинув ногой в сторону наваленную в прихожей осеннюю обувь, Аня распахнула дверь.

— Здравствуй, радость моя.

От сильного удара в грудь она отлетела назад, свалилась на спину, ударилась, да так сильно, что дыхание перехватило. Вадик по-хозяйски вошел в квартиру и аккуратно прикрыл за собой дверь.

— Вика! — прохрипела Аня, пытаясь подняться.

Из кухни доносились звуки музыки: Вика месила тесто, включив радиоприемник, и не слышала, что происходит в остальной части квартиры.

— Что, дорогая, не дождалась мужа, а?

Вадик с силой ударил ее ногой в живот, и Аня скрутилась в комок, пытаясь прикрыться руками. Он наклонился, за шиворот поставил ее на ноги и отшвырнул в сторону комнаты.

— Ну давай, показывай, как без мужа жила, как с зоны его ждала.

В Аниной голове билась одна мысль: «Вика». Предупредить, защитить, уберечь.

— Вадик, не надо, — с трудом проговорила она. — Тебя снова посадят.

Он засмеялся, вталкивая ее в комнату и оглядываясь по сторонам.

— А ничего так живут врачи в Советском Союзе, а, дорогая? Все лучше, чем на зоне баланду хлебать и табуретки делать.

Дождавшись, пока он отвернется, чтобы рассмотреть выставленные на серванте фотографии, Аня схватила торшер и с силой ударила его по спине. Вадик взвизгнул, обернулся, показал зубы.

— Осмелела, девочка? Ну ничего, я тебе быстро мозги вправлю.

Тяжелый удар снова сбил Аню с ног, правая часть лица взорвалась болью, во рту появился привкус крови.

— Вадик, не надо! Пожалуйста!

В коридоре послышался грохот, и в комнату влетела Вика. Уплывающим сознанием Аня успела увидеть, как она заносит над головой деревянную скалку для раскатывания теста, успела услышать ее вопль, похожий на рев яростного животного, а потом не видела уже ничего.

***

Анька потеряла сознание, ее лицо было покрыто кровью, а тело выгнулось под странным углом. Вика набросилась на Вадика, крича во все горло и изо всех сил опуская скалку ему на голову. Она понимала, что этим ничего не добьется, но надеялась — вдруг соседи услышат и вызовут милицию и скорую помощь.

Вадик взревел, схватил ее за руку и заломил на спину. Скалка с отвратительным стуком упала на пол.

— Здравствуй, подстилка, — почти ласково прошептал он. Викина рука взорвалась дикой болью. — Давно я хотел с тобой повидаться, спасибо сказать за то, что на зону отправила.

Он с силой ударил Вику по пояснице и она отлетела вперед, ударившись головой о стену. Сползла, ощупывая языком осколки зубов во рту, обернулась в ярости и снова бросилась на него с кулаками.

— Помогите! — кричала она, молотя его по лицу. — Убивают, помогите!

Вадик оскалился, перехватил ее руки и, с легкостью приподняв, вынес сопротивляющуюся Вику из комнаты. Швырнул в соседнюю комнату, ударил ногой по пояснице.

— Вот оно как, значит, — пробормотал, осматриваясь, пока Вика кашляла, лежа на полу и пыталась снова встать на ноги. — Я-то думал, моя себе нового мужика нашла, а оно вон как, оказывается.

Вика поняла, что он увидел и догадался. Увидел их совместные фотографии, увидел одежду, вперемешку валяющуюся на тумбочке в ожидании глажки, увидел общие книги на полках. А еще — аккуратно заправленную Аниным пледом Викину тахту.

— И кто же из вас мужик, а кто баба? — спросил Вадик, медленно делая шаг в Викину сторону и кривя губы от омерзения. — На женской зоне таких, как вы, знаешь как зовут?

Вика взревела и, бросившись вперед, схватила его за ноги. Вцепилась зубами прямо сквозь штаны, ощутила на губах теперь уже чужую кровь, и сцепила челюсть еще сильнее.

«Только бы она была жива. Только бы он ее не убил»

В дверь уже звонили, и Вика поняла, что помощь близко. Она отпустила Вадикову ногу и закричала изо всех сил:

— Помогите!

Новый удар отшвырнул ее в сторону, но в квартиру уже вбегали люди: было слышно топот в коридоре, потом — ругательства, звуки борьбы.

Вика кое-как, держась за ножки стола, встала на колени. К ней бросился молоденький милиционер, с тревогой заглянул в лицо.

— Гражданочка, вы как? Врач нужен?

— Анька, — прохрипела Вика, хватаясь за милиционера и пытаясь встать на ноги. — Анька в той комнате. Скорую.

Когда она с помощью милиционера добралась до коридора, Вадика уже уводили. Он кричал и сыпал ругательствами, но Вике было плевать. Шатаясь от слабости и еле передвигая ногами, она вошла в комнату и увидела, что над безжизненным Анькиным телом склонился врач.

— Анька…

— Носилки сюда, — врач сделал укол и принялся фиксировать в деревянную коробку Анькину шею. — Срочно везем в Склиф.

Двое санитаров внесли носилки, на них аккуратно уложили Аньку, пристегнули ремнями. Тем временем врач попытался осмотреть Вику.

— Так, челюсть цела, выбито два зуба, множественные гематомы в области торса…

— Я поеду с ней, — перебила Вика, отталкивая врача здоровой рукой — вторая висела вдоль туловища как плеть.

Врач оглянулся на санитаров: те ухватились за носилки, готовились тащить.

— А вы ей кто? — спросил быстро.

Вика моргнула.

— Подруга.

— Раз подруга, собирайте ее документы, а заодно и свои, и своим ходом — в институт Склифосовского. Там в приемном покое увидимся.

Санитары быстро вышли из квартиры, Вика рванулась за ними, но милиционер схватил ее за плечо. Она закричала от боли.

— Гражданочка, куда вы? Надо же показания записать, протокол оформить. К подруге вас все равно сразу не пустят, так что спешить некуда.

Сквозь туман, застилающий глаза, Вика кое-как доковыляла до кухни и села на табуретку.

— Позвоните Андрею, — прошептала она. — Пожалуйста… Позвоните Андрею.

И, потеряв сознание, рухнула на пол.

***

Очнувшись, Вика заскрипела зубами от боли. Она лежала на диване в Анькиной комнате, рядом разводил в ампуле какое-то лекарство врач. Чуть поодаль сидел бледный до синевы Андрей.

— Анька, — ей показалось, что она кричит, но на деле голос едва можно было различить. — Что с Анькой?

Андрей вскрикнул и подскочил ближе.

— Молодой человек, сядьте, — недовольно сказал врач. — Не мешайте.

Он поставил Вике укол, от которого в ее глазах вскоре немного прояснилось. Ушел туман, но все осталось каким-то нечетким, расплывчатым. Как во сне, она слышала обрывистые слова врача:

— …гематомы. Возможны повреждения… Сустав я вправил, но… Если температура поднимется, вызывайте скорую.

Вика попыталась подняться и не смогла. Андрей, проводив врача, вернулся и придвинул к дивану стул.

— Анька…

— Вик, я звонил, но они дают справки только родственникам. Сказали только, что состояние тяжелое.

Волна облегчения пронеслась по телу ласковым теплом. Она жива. По крайней мере, она жива.

— Надо ехать, — прошептала Вика. — К Аньке.

Андрей покачал головой.

— Тебе сейчас надо отдохнуть, а завтра тебе станет лучше и мы поедем, ладно? Ты спи, я посижу здесь с тобой. Не бойся: я никуда не уйду.

Сил на сопротивление не было, и Вика не стала сопротивляться. Проснувшись следующим утром, она обнаружила Андрея задремавшим на неудобном стуле.

Тело отчаянно болело: особенно плечо и живот, но Вика кое-как смогла сесть. Андрей проснулся, потер усталые глаза.

— Как себя чувствуешь? Хочешь, чаю согрею?

Вика покачала головой. Она хотела только одного: поскорее оказаться рядом с Анькой.

— Помоги мне встать, — попросила вполголоса. — Мне надо ехать в больницу.

На этот раз Андрей не стал спорить: помог подняться, принес наугад вытащенные из шкафа штаны и блузку, отвернулся, пока Вика кое-как переодевалась.

Путь до института Склифосовского занял у них больше часа: на стоянке такси была очередь, а попытки поймать частника ничего не дали. По дороге Вика молчала, сидя рядом с Андреем на заднем сиденье — она думала о том, что произошло, о том, что теперь будет с ними, а еще о том, что если бы она была умнее, то давно бы сообразила, что Вадик так просто не простит развода и точно явится выяснять отношения.

В приемном покое их встретила сердитая медсестра в белой шапочке и с ярко накрашенными губами.

— А вы ей кто будете? — с подозрением спросила она, оглядывая Вику с ног до головы и останавливаясь взглядом на разбитой губе.

— Мы… Друзья.

— Справки даем только родственникам.

Вика беспомощно всплеснула руками, но Андрей решительно отодвинул ее в сторону.

— Я ее жених, — выпалил он. — Мы должны расписаться через две недели.

Подозрения в голосе прибавилось:

— Жених? Ну-ну… А документы у тебя есть, жених?

Он молча достал паспорт и сунул в маленькое окошко, отделяющее их от приемного покоя. Женщина перелистнула, глянула прописку.

— Ладно, — сказала, возвращая документ. — Как фамилия-то, говоришь? Сейчас посмотрю.

Она ушла, закрыв окошко, а Вика вдруг осознала, что больше не может стоять. Все тело болело просто невыносимо, к горлу подступила тошнота, и только сильные руки Андрея не дали ей упасть.

Время тянулось невыносимо долго. Какие-то люди подходили в окошку, стучали, но женщина не возвращалась.

— Что ж такое, товарищи? — возмущался массивного вида дядька в пиджаке и галстуке. — Куда она делась? Чай что ли пить пошла?

Наконец окошко приоткрылось, Андрей прислонил Вику к облезлой стене и нагнулся, заглядывая.

— Подожди, — донеслось из-за окошка. — Туда иди, дверь открою.

В ушах зазвенело, в груди резкими толчками нарастала паника. В приоткрытую дверь высунулась медсестра, сунула Андрею белый затасканный халат.

— Гражданочка, сколько ждать-то? — протиснулся пиджачный дядька. — Уже полчаса как стоим!

— Да погодите вы, товарищ. Пропустите молодого человека, невеста у него умирает. Может, успеет еще проститься.

Вика сделала шаг, другой. В глазах потемнело, мысли никак не могли собраться в единую нить.

— Анька, — выдохнула она, хватаясь за Андрея. — Пустите… Анька…

Сквозь шум в ушах до нее доносились обрывки слов:

—…Пожалуйста… лучшая подруга… поймите же… с кем можно поговорить?

— Анька! — крик вырвался между искусанных губ. — Анька!

Кто-то схватил ее за плечи и потащил, она отбивалась, лягалась ногами, но невидимый противник был сильнее.

— Сказано: нельзя! А ты, жених, прощаться-то пойдешь? Давай быстрее, потом на подружку свою налюбуешься.

Андрей не знал, что делать: с его руки свисал наполовину одетый халат, из-за двери делала знаки медсестра, а он все стоял и крутил головой: то смотрел на милиционера, утаскивающего Вику, то на пиджачного дядьку, вытирающего лысину.

— Да сколько ждать-то? Идешь или нет?

Вику выволокли на улицу. Дверь в приемный покой захлопнулась со страшным жестяным звуком.


========== Глава 22 ==========


В октябре Маша позвонила Таньке на работу, чтобы сообщить радостную новость: в Москву возвращался ее старший брат Артем, который последние несколько лет жил и работал в Англии.

— Мама с папой устраивают праздничный ужин, — торопясь, возбужденно говорила Маша. — Артемка приедет с женой, и я хочу, чтобы ты тоже пришла.

Таньке эта идея не слишком понравилась.

— Маш, ну что я буду там делать? Вы давно не виделись, захотите пообщаться, а я там зачем?

Но Маша настаивала.

— Ты моя девушка, все давно об этом знают, и я хочу, чтобы на семейных праздниках ты была рядом со мной.

Выхода не было, и скрепя сердце Танька в один из осенних вечеров нарядилась в новое платье, купила по пути цветы и приехала к Маше домой. Дверь ей открыл дядя Женя: принял букет, улыбнулся, предложил зайти. Из комнаты доносились радостные голоса, а через секунду оттуда выскочила раскрасневшаяся счастливая Маша.

— Привет, — она поцеловала Таньку в щеку, обожгла запахом новых духов. — Я рада, что ты пришла.

Нарядная, накрашенная, она выглядела настоящей принцессой в своем синем платье и с изящной прической светлых волос. Танька вздохнула про себя, но выдавила улыбку и вместе с Машей вошла в комнату.

Когда она видела Артема последний раз? Кажется, пять или шесть лет назад, и тогда он был пухловатого вида мужичком с ранними залысинами и смешно торчащими усами. Годы, проведенные заграницей, изменили его: он похудел, подтянулся, стал наголо брить голову и избавился от дурацких усиков.

Обнялись, Артем представил свою жену, которую называл забавным именем Мэйси. Говорил он с ощутимым акцентом, немного бравируя неправильным произношением.

— Мария часто о тебе говорит. Думаю, моя сестра в хороших руках, верно?

Таня пожала плечами. Ей не нравилась эта показушность в повадках Артема, не нравилась его молчаливая жена, не нравилось и то, как суетилась тетя Катя, бегая туда-сюда из кухни в комнату с тарелками, салатниками и мисками.

Когда сели за стол, дядя Женя открыл бутылку шампанского, разлил всем по чуть-чуть. Артем отвел его руку в сторону:

— Я предпочитаю коньяк.

Какое-то время все суетились, искали новую бутылку, потом искали коньячный бокал, потом выяснилось, что нужен лимон… Танька молча наблюдала за всей это вакханалией, не понимая, что вообще делает в этой странной компании.

Дядя Женя встал на ноги с бокалом в руке и произнес тост:

— Сынок, я рад, что ты приехал, рад наконец лично познакомиться с твоей очаровательной женой, и хочу выпить за то, чтобы мы виделись хоть немного, но все же почаще.

Зазвенели бокалы, Танька сделала глоток шампанского, подвинула к себе тарелку. Тетя Катя ухаживала за гостями: передавала салатники, заботливо предлагала Мэйси взять еще одну порцию рыбы, кивала дяде Жене, чтобы подлил ей шампанского. На Таньку она не смотрела.

— Расслабься, — горячий шепот обжег ухо. — У тебя скоро пар из ноздрей пойдет.

Танька выдавила улыбку и подавила усиливающееся раздражение. Это Машина семья, и нужно быть вежливой и милой, даже ценой невероятных усилий.

— Когда вы поженились? — спросила она у Артема, с отвращением глядящего на очередной салат тети Кати.

— О, это была прекрасная… Как по-русски? История, да. Мы планировали свадьбу на весну, но вышло так, что я должен был уехать в… командировку? Да, командировку. И нам пришлось просить консульство о переносе даты, а они неожиданно пошли нам навстречу.

На Танькин взгляд, ничего прекрасного в этой истории не было, да и на вопрос Артем так и не ответил. Она посмотрела на Мэйси: похоже, та тоже чувствовала себя не слишком уютно в компании новых родственников.

— Артемка, расскажи, какие у вас планы, — попросила тетя Катя. — Вы собираетесь остаться в Лондоне?

— Если так, вам нужно покупать свое жилье, — кивнул дядя Женя.

Артем замотал головой.

— Что вы, это слишком дорого. Мы арендуем милую квартирку в пригороде, и несмотря на… — он поискал слово, — высокую стоимость аренды, это все равно выгоднее, чем покупать собственную недвижимость.

Тетя Катя с дядей Женей переглянулись.

— Мы могли бы вам помочь, — неуверенно сказал он. — У нас с матерью есть кое-какие средства, оставшиеся от продажи бабушкиной квартиры.

Танька вздрогнула и посмотрела на Машу. Та внимательно слушала, опершись подбородком на ладонь, и никак не демонстрировала беспокойства. А беспокоиться было о чем: месяц назад, когда они стали подумывать о том, чтобы купить в ипотеку квартиру в Подмосковье, мама и папа всячески поддержали их желание, но помощи не предлагали.

— Артемушка, спроси у Мэйси, нравится ли ей рыба? Она слишком худая, ей нужно больше есть.

Артем с видимым удовольствием заговорил по-английски, Мэйси заверила его, что все в порядке.

— Все нормально, мам. Кстати, я хотел поговорить о военных наградах деда. Если вы с папой не возражаете, я бы хотел увезти их с собой.

Танька нащупала под столом Машину руку и крепко сжала. Но та и на сей раз не отреагировала.

— Думаю, это неплохая идея, — сказал дядя Женя. — Награды должны храниться в семье, и когда у вас будут дети, вы передадите их им. Маш, они же в твоей комнате? Принесешь?

Маша улыбнулась, и по этой улыбке стало ясно, что все ее спокойствие было лишь видимостью. Она злилась, и злилась очень сильно.

— Ты даже не спрашиваешь, не против ли я? — преувеличенно вежливо уточнила она. — Я тоже внучка деда, разве нет? И у меня тоже могут быть дети.

Дядя Женя поднял брови, посмотрел на Машу, перевел взгляд на Таньку, и снова на Машу.

— Да, я помню вашу странную идею о том, чтобы заняться искусственным оплодотворением. Но сложится это или нет — еще большой вопрос, верно?

— У Артема тоже пока еще нет детей, — вмешалась Танька. — Ситуация совершенно одинаковая.

Дядя Женя не обратил на ее снова никакого внимания, зато тетя Катя услышала, громыхнула подносом с отварным картофелем, предложила снова разлить шампанского.

— Пап, это нечестно, — сказала Маша. — Артем ничем не лучше меня, и ты не имеешь права принимать такие решения.

— Артем мужчина, как и я. И я имею полное право решать, кому из детей достанутся награды моего отца.

Танька прикусила губу. Ей было что сказать, но, памятуя историю с камин-аутом в кругу друзей, она старательно молчала, боясь сделать хуже. Маша держала под столом ее руку, и этого было достаточно, чтобы знать: они на одной стороне. Все еще на одной.

— Мария, принеси награды, — напомнил дядя Женя.

— Нет.

Артем залпом допил свой коньяк и закусил долькой лимона.

— Машка, ты ведешь себя как дура, — сказал он без всякого акцента. — Медали и ордена должны передаваться по мужской линии, это же очевидно.

— Ни черта это не очевидно! Просто папа с мамой решили, что я отрезанный ломоть, и потому так поступают!

— Мария!

— Что, пап? — Маша сердито посмотрела на отца. — Ты посмотри, как вы себя ведете сегодня весь вечер. Тане двух слов не сказали, зато Мэйси обхаживаете. Что это за демонстрация? Что вы хотите мне показать?

Она отпустила Танькину руку и выбралась из-за стола. Демонстративно достала из сумки пачку сигарет, продемонстрировала всем присутствующим и кивнула:

— Тань, идем покурим.

— Мария, ты еще и куришь? — схватилась за сердце тетя Катя.

Маша нахмурилась, открыто схватила Таньку за руку и сплела пальцы.

— «Еще и», мам? Еще и к чему? Начала говорить — договаривай!

— Марья, не смей так говорить с матерью! — рявкнул дядя Женя.

— Маш, ты правда перегибаешь, — согласился Артем.

Скандал прервала Мэйси: она вдруг оказалась рядом с Танькой и Машей, улыбнулась им тепло, и сказала по-английски:

— Я тоже не откажусь покурить, если вы не возражаете.

Под ошарашенными взглядами родственников, все трое отыскали в прихожей обувь, накинули на плечи куртки и вышли в подъезд. Маша и Мэйси закурили, Танька молча стояла рядом и смотрела, как трясутся мелкой дрожью Машины пальцы, как наливаются слезами обиды глаза.

— Что произошло? — спросила Мэйси на чистом английском. — Я не умею разбирать русские слова, но интонации понимаю прекрасно.

Танька вздохнула, вспоминая правила употребления английских глаголов.

— Артем хочет забрать себе награды их дедушки, — тщательно выговаривая слова, произнесла она. — А Маша возражает.

Мэйси глянула на Машу, та кивнула.

— Но разве вы не должны решать этот вопрос вместе? Я хочу сказать, вы одна семья и то, в чьем доме будут храниться награды, должно быть общим решением.

Маша отвернулась, с силой затягиваясь, Танька пожала плечами.

Мэйси, кажется, поняла: похлопала Машу по плечу сочувствующим жестом, пальцем вытерла с ее щеки кусочек прилипшего пепла. Дверь в квартиру распахнулась, оттуда выглянул Артем.

— Девочки, вы идете назад? Мама спрашивает, накрывать ли горячее.

— Скоро придем, — за всех ответила Танька.

Маша докурила сигарету и тут же прикурила следующую, но Танька отобрала, затушила, посмотрела строго.

— Давно ли вы вместе? — спросила Мэйси.

Не было ясно, что конкретно она имеет в виду, и Танька на всякий случай ответила нейтрально:

— Мы дружим с детского возраста.

Мэйси улыбнулась, замотала головой.

— Нет-нет, я имею в виду, давно ли вы в отношениях?

Было неясно, Артем рассказал ей или сама догадалась, но уже за то, как легко и свободно был задан этот вопрос, как будто Мэйси спрашивала о чем-то обыденном и простом, Танька была готова ее расцеловать.

— Четыре с половиной года, — ответила она, чуть споткнувшись на слове «половина». — Верно, Маш? Я не путаю?

Ответа она так и не дождалась. С пугающей решимостью на хмуром лице Маша первой вернулась в квартиру и не разуваясь прошла в комнату. Танька поспешила за ней, следом шла улыбающаяся Мэйси.

В комнате они обнаружили идиллическую картину: Артем сидел на диване, рядом устроилась его мама, она рассматривала в телефоне какие-то фотографии. Дядя Женя стоял сзади, положив руки им на плечи и опустив голову вниз.

Во всей этой позе Танька с легкостью прочитала: «Мы семья, мы вместе, мы команда». И, похоже, Маша увидела то же самое.

— Машенька, — тетя Катя подняла взгляд от телефона. — Мэйси! Садитесь, девочки, сейчас горячее принесу.

Все было предельно открыто и ясно. На Машиных глазах выступили слезы, а Танька едва удержалась от того, чтобы схватить стул и с грохотом опрокинуть его на пол.

— Мы пойдем, — громко сказала она, обняв Машу за плечи и притянув к себе. — Спасибо, было очень вкусно.

Маша не сопротивлялась, и Таньке удалось под аккомпанемент «Куда же вы? А как же горячее?» вывести ее в коридор, набросить на плечи пальто и натянуть на голову шапку. Вспомнив, она прямо в обуви прошла по коридору в Машину комнату, ухватила стоящую на полке подушку с медалями, сунула ее под куртку и вышла обратно.

В прихожей Машу обступили тетя Катя и дядя Женя: они что-то говорили ей, Маша молча слушала, глядя исподлобья.

— …не так быстро. Это просто невежливо! Марья, немедленно разденься и вернись за стол. Нельзя так относиться к своей семье, к своему брату.

Увидев Таньку, дядя Женя вытер ладонью вспотевший лоб.

— Танюха, хоть ты ей скажи, пусть останется!

Поймав затравленный Машин взгляд, Танька молча схватила ее за руку и, отодвинув плечом дядю Женю, вышла из квартиры. Вслед ей неслись какие-то слова, но она больше не слушала.

На улице стало легче: в легкие ударил поток холодного воздуха, отчего почти сразу перестало шуметь в ушах. Танька на всякий случай отвела Машу подальше, в соседний двор, и уже там усадила на лавочку.

— За что они так со мной? — сквозь слезы прошептала Маша. — А, Тань?

— Ни за что, — Танька быстро водила пальцем по экрану телефона, заказывая такси. — Они просто так видят свой родительский долг.

— Долг? Они же… Они же…

— Я знаю, — телефон пиликнул пришедшим сообщением «такси назначено», и Танька смогла обнять Машу и поцеловать ее холодный лоб. — Знаю, Маш. Тебе не обязательно проговаривать это вслух, потому что все ясно и так. Дай им время, хорошо? И им, и себе. Помнишь, что ты сказала, когда мама выгнала меня из дома? Ты сказала, что как раньше уже не будет, но будет как-то по-другому. Сейчас я могу сказать тебе то же самое.

В машине Маша согрелась, перестала всхлипывать, притихла в обнимающих ее Танькиных руках. Играла тихая музыка, в салоне пахло кожей и елочным освежителем, и жизнь уже не казалась такой уж пропащей и трудной.

Когда такси остановилось у Танькиного подъезда и они, расплатившись, выбрались наружу, Маша протестующе подняла руки.

— Ты что? Я не пойду к тебе!

Она была такой напуганной и такой слабой, что у Таньки лопнуло терпение. Не говоря ни слова, она ухватила Машу за руку и затащила за собой — сначала в подъезд, потом в лифт. На площадке Маша снова попыталась сбежать, но Танька не дала: прижала к себе одной рукой, другой нажимая на звонок.

— Танька, не надо, пожалуйста…

Дверь открылась быстро, мама при виде них вытаращила глаза. Танька сглотнула подступающий к горлу комок и быстро сказала:

— Мам, Машкины родители повели себя как полные засранцы, и теперь ей некуда идти. Я все понимаю и не прошу ни о чем, но…

Мама остановила ее жестом руки, вгляделась пристально в прячущую на ее плече лицо Машу, и сказала:

— Господи, ну что ж вы у меня неудалые какие-то, а? Заходите, раздевайтесь, я только-только суп с плиты сняла. Машенька, давай пальто, испачкалась-то как, небось и не отстираешь теперь. Тань, принеси Маше ее футболку и брюки, они в твоей комнате на средней полке в шкафу.

Танька не верила своим ушам, Маша, похоже, тоже.

— Тетя Тома…

— Тань, ну что ты стоишь как каменная? Неси футболку и брюки, а пальто завтра в химчистку снесем — может, отойдет еще.

Она захлопотала, доставая для Маши тапочки, сама стянула с нее пальто и за плечи подтолкнула в сторону ванной.

— Иди умойся, Машуль, все лицо вон красное.

Дождавшись, пока Маша скроется за дверью, Танька шагнула к маме и поцеловала ее морщинистую щеку.

— Мам…

— Все знаю, не говори ничего, — вздохнула мама. — Иди футболку и брюки принеси, сколько раз говорить? И не бойся, какая б я ни была и как бы ни ругалась, из дома вас не выгоню. Живите сколько хотите.

***

Поздно ночью Маша лежала без сна и смотрела в потолок. Сколько раз она оставалась ночевать в этой квартире? Сколько раз тетя Тома стелила им с Танькой одну постель и л