Твоя тема

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Твоя тема » ­L-классика » Джанетт Уинтерсон "Праздник Рождества"


Джанетт Уинтерсон "Праздник Рождества"

Сообщений 1 страница 29 из 29

1

http://s5.uploads.ru/t/RkXVc.jpg
Перевод Gray
Литературный редактор Lea
 
От переводчика: Это одна из самых волшебных книг на свете.
Независимо от того, когда вы ее раскроете - счастливого вам Рождества и веселого Нового года!
Об остальном вы прочтете сами.

Скачать в формате PDF

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

Скачать в формате fb2

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

Скачать в формате mobi

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

Аудиокнигу можно послушать здесь

+3

2

Джанетт Уинтерсон

ПРАЗДНИК РОЖДЕСТВА

12 историй и 12 угощений на 12 дней

http://sd.uploads.ru/t/SYarW.jpg

Тем моим любимым, кто по-настоящему умеет готовить.
Моей жене Сьюзи Орбах и моим друзьям,
Бибан Кидрон и Найджеле Лоусон.
Еврейское рождество никто не переплюнет.

СВЯТКИ
 
Волхвы идут по пустыне вслед за звездой. Пастухи стерегут стада ночью в полях. Ангел, быстрый, словно мысль, и яркий, как надежда, превращает вечность во время.

Спешите! Скоро родится дитя!
Верующие и неверующие знают эту историю.
А кто ее не знает?
Кто ее не знает?

Постоялый двор. Ясли. Ослик. Мария. Иосиф. Золото. Ладан. Смирна.

И в самом центре истории — мать и дитя.

До того как в XVI веке в Европе началась Реформация, Богоматерь с младенцем была символом христианства, который все и каждый могли видеть ежедневно — на витражах, картинах, в виде статуй и резьбы, а еще — в домашних святилищах, которые люди оборудовали сами для себя.

Представьте себе: большинство людей не умеют читать и писать, но их разум полон живых историй и образов, причем образы эти — больше, чем иллюстрации к истории — они и есть история.

Когда мы с вами входим в одну из старинных церквей в Италии, Франции или Испании, мы не в состоянии воспринять тысячи сцен, которыми пестрят сводчатые потолки, фрески и висящие на стенах картины, но наши предки могли. Мы стоим и роемся в путеводителях в поисках подсказки, а они запрокидывали головы и видели таинство мира.

Я люблю написанные слова — вот я их пишу сейчас, вот я их читаю — однако там, где люди неграмотны, но тянутся к культуре, живописные образы и произнесенное/спетое слово заключает в себе все. Это другой уровень деятельности разума.

После Реформации Дева Мария, к которой раньше относились как к четвертой ипостаси божественной сущности, отошла на задний план. Реформация не принесла женщинам ничего хорошего: вскоре по всей Европе заполыхали костры, на которых сжигали ведьм, а отцы-пилигримы, высадившиеся в Плимуте в 1620 году, оказались пуританами самого бескомпромиссного толка, о чем свидетельствует процесс над салемскими ведьмами в 1690-х.

[Отцы-пилигримы (англ. Pilgrim Fathers) — название первых поселенцев, прибывших для создания новой колонии в Северной Америке. Плимутская колония (в настоящее время Плимут, штат Массачусетс), основанная в 1620 году, стала первым английским поселением с постоянным населением и первым крупным поселением в Новой Англии. Будучи глубоко религиозными людьми, поселенцы Плимутской колонии отличались пуританскими нравами и приверженностью традициям. История Отцов-пилигримов, переселившихся за океан в поисках религиозной свободы, стала центральной в истории и культуре Соединенных Штатов Америки.

Охота на салемских ведьм — одна из самых знаменитых охот на ведьм в истории: судебный процесс, проходивший в новоанглийском городе Салем с февраля 1692 по май 1693 года. По обвинению в колдовстве 19 человек было повешено, один мужчина был раздавлен камнями и от 175 до 200 человек заключено в тюрьму (не менее пяти из них умерли).]

В 1659 году пуритане  Новой Англии запретили праздновать Рождество, и этот закон действовал до 1681 года. В Англии, когда у власти был Кромвель, Рождество тоже попало под запрет с 1647 по 1660 годы.

Почему так произошло?
Слишком языческими оказались корни этого события (как мы увидим позже), чересчур много времени уделялось празднованию, и слишком приятно было его проводить (зачем быть счастливым, если можно быть несчастным?) — а еще слишком опасно было позволить Марии выбраться с кухни и сыграть главную роль.

Чего обычным людям стало сильнее всего не хватать после столкновения с католической верой, так это культа Марии.

С древних времен в католических странах Европы, а в Латинской Америке и в наши дни культ Марии, мистерия девственного рождения, единение матери и ребенка по-прежнему сильны и убедительны. Каждый раз, когда женщина рожает дитя, она становится мимолетным отражением наисвященнейшего события. Жизнь обычная и жизнь духовная переплетаются в этом образе.

И корни этого образа уходят куда глубже, чем само христианство.

Если мы обратимся к истории древних греков и римлян, то увидим, что у богов и наделенных удивительными способностями смертных один из родителей обычно земного происхождения, а другой — божественного. Зевс был отцом Геракла. И тот же Зевс зачал Елену Троянскую. Она принесла много неприятностей, но красивая женщина с примесью божественной крови — это всегда не подарок.

Ромул и Рем, основатели Рима, утверждали, что их отцом был Марс.

Иисус родился в Римской империи. Новый завет писался на греческом языке. Авторы Евангелия хотели поместить своего Мессию в один ряд с великими героями божественного происхождения.

Но почему Мария должна была оставаться девственницей?

Иисус был евреем. В еврейской традиции происхождение определяется не по отцовской линии, а по материнской, поэтому тот упор, который в иудаизме делается на женской чистоте и непорочности, — это вполне разумный способ пытаться контролировать, кто есть кто.

Если Мария девственна, то божественное происхождение Иисуса не подвергается сомнению.

Во всем этом, помимо вполне рационального зерна, скрывается кое-что еще. За этой историей виднеется мощь Великой Богини.

Поклонение женскому началу в древнем мире совершенно не требовало такой добродетели, как целомудрие. Даже девственные весталки могли выйти замуж, если оставляли службу в храме Весты. Храмовая проституция была обычным явлением, а богиня — символом плодовитости и деторождения, и при этом важно то, что она никогда не принадлежала ни одному из мужчин.

Таким образом, миф о Марии блестяще сумел объединить две разнонаправленные силы: новая христианская религия впитала легенду о рождении, воплощении бога в теле человека. Мария здесь особенная, избранная, как в рассказах о героях. Ее беременность — это не обычное, приземленное состояние, ее посетил сам бог.

И в то же время ее чистота и покорность позволяют новой религии оторваться от буйных языческих сексуальных культов и обрядов плодородия, к которым евреи питали ненависть.

С самого начала христианство обладало умением сплавить воедино центральные элементы других религий и культов, отбрасывая все проблемное и пересказывая историю на новый лад. Это стало одной из причин его глобального триумфа.

И самым впечатляющим и радостным событием христианской истории является Рождество.

Рождество Иисуса описано только в двух евангелиях — от Матфея и Луки, да и у тех описания разнятся. Марк с Иоанном и вовсе не упоминают рождественские события. При этом в Библии нигде не упоминается дата 25 декабря.

Так как же это произошло?

Римский праздник сатурналий — часть нашей истории. Это типичный обрядовый праздник, характерный для середины зимы. Римляне праздновали солнцеворот (самый короткий день года, 21 декабря, зимнее солнцестояние). Языческий император Аврелиан объявил 25 декабря Natalis Solis Invicti — днем рождения непобедимого солнца. На праздник было принято дарить подарки, пировать, носить смешные головные уборы, напиваться, возжигать свечи, запускать салюты и шутихи как символ солнца и украшать общественные места вечнозелеными растениями. Праздник плавно перетекал в январские Календы (откуда берет начало наше слово "календарь"). Любили люди повеселиться в старые времена.

В Британии кельтских времен зимний праздник Самайн начинался с того же, что и наш Хэллоуин, канун Дня всех святых, — с праздника мертвых. Так же как в германских и скандинавских странах, кельты праздновали декабрьское солнцестояние. Жгли костры и веселились. Этот отрезок времени назывался Yule (Йоль) или Jуl (Юл), откуда пошли английские слова Yuletide — Святки и jolly — празднество, веселье. Вечнозеленые растения, остролист и плющ, символы вечной жизни, использовались как в качестве украшений, так и в качестве священных композиций.

Германские племена верили, что во время зимних праздников седобородый Один ночами бродит по миру живых, и его нужно ублажать, оставляя для него небольшие подарки.

Церковь приняла разумное решение: если это безобразие нельзя победить, его нужно возглавить, — и присвоила себе все детали, от которых люди не желали отказываться: песни, празднование, вечнозеленые растения, подарки и, конечно же, само время года. Теперь все это стало неотъемлемой частью Рождества.

25 декабря замечательно подходит для дня рождения Христа еще и потому, что это означает — Мария зачала от Господа 25 марта, на Благовещение, что позволило церкви совместить этот праздник с днем весеннего равноденствия (21 марта) и облагородить еще один языческий обычай. Также это придало зачатию и распятию Христа (Пасхе) красивую симметричность.

В истории Санта-Клауса тоже много всякого намешано.

Святой Николай был епископом в городе Смирна (на территории нынешней Турции). Он родился примерно через 250 лет после смерти Христа, был богат и раздавал нуждающимся деньги в качестве подарка. Самая чудесная из историй о нем гласит, что однажды ночью он пытался забросить мешочек с монетами в окно бедного дома, но окно оказалось закрыто, и ему пришлось вскарабкаться на крышу и сбросить мешочек в дымоход.

Кто знает, как все было на самом деле? Но со временем вокруг его персоны вырос целый культ. В особенности Николая почитали моряки, которые, как нетрудно догадаться, постоянно плавали куда-то за море. Когда они добрались до северных стран, бородатый даритель из Турции соединился с бородатым богом Одином, у которого для путешествий имелся крылатый конь с восемью ногами.

Святой Николай у голландцев звался Sinta Klaus, и именно голландцы привезли его в Америку.

Нью-Амстердам, нынешний Нью-Йорк, был голландским поселением. К 1809 году, вопреки всем усилиям потомков пуритан Новой Англии, Санта уже разъезжал на фургоне, летящем над верхушками деревьев, о чем написано в "Истории Нью-Йорка" Вашингтоном Ирвингом.

[Вашингтон Ирвинг (англ. Washington Irving; 1783 —1859) — американский писатель-романтик, которого часто называют "отцом американской литературы". Его книга "История Нью-Йорка" — комическая летопись старого Нью-Йорка тех времен, когда он был небольшим голландским поселением. Уинтерсон имеет в виду цитату: "Смотрите, добрый святой Николай приехал, промчавшись над вершинами деревьев в той самой тележке, в которой он каждый год развозит детям подарки".]

В 1822 году еще один американец, Клемент Мур, окончательно сформировал образ Санты, описав его в своей поэме "Визит святого Николая" или "Однажды ночью перед Рождеством". Все знают ее первые строки:  "Однажды ночью, перед Рождеством, когда уснул и дом, и все кругом…"

С этого момента у Санты завелась оленья упряжка.

Но он все еще носил зеленые одежды — цвет, в дохристианскую эпоху символизировавший плодородие.

Ваш выход, "Кока-кола"!

В 1931 году компания "Кока-кола" наняла шведского художника, Хэддона Сандблома, чтобы он нарисовал Санта-Клауса — естественно, в цветах компании. С тех самых пор, благодаря рекламной силе "Кока-колы", у Санты полушубок красного цвета.

Рождественская ель — это древний символ жизненной силы, способной не просто выжить, но и зеленеть, пускай на улице и стоит зима. О чем думали наши предки, когда пробирались сквозь голый зимний лес и вдруг видели вечнозеленое дерево?

Известно, что первую фотосессию современности устроили королева Виктория и принц Альберт в 1848 году, в Виндзорском замке. Они позировали на фоне рождественской елки.

Строго говоря, это был рисунок в газете "Иллюстрированные лондонские новости", но с тех пор рождественская ель стала обязательным атрибутом для всех и каждого.

Принц Альберт был немцем, а самое раннее упоминание об установке в доме елей для празднования зимнего солнцестояния относится к району Шварцвальд в Баварии.

Мартин Лютер, отец протестантской реформации, тоже был немцем, и рассказывают, что он украсил свою рождественскую ель свечками, чтобы огоньки напоминали ему о миллионах звезд, сияющих в небе, сотворенном Господом.

Деревья сами по себе священны. Вспомните яблоню из райского сада, Мировое дерево Иггдрасиль — исполинский ясень, которому поклонялись скандинавы и древние германские племена, вспомните дуб — священное дерево друидов. В "Аватаре" Джеймса Кэмерона деревья посвящены богине-матери, а в саге Толкина выведены энты, деревья, которые могут ходить и разговаривать, и которых безжалостно уничтожают орки Сарумана, враги священного леса.
Христос, как и многие приносившие себя в жертву боги, умирает на дереве, на деревянном кресте.

Вот и выходит, что дерево — это символ, растущий сквозь столетия и культуры, а вечнозеленое дерево — символ стойкости и постоянства жизни.

Пуритане Массачусетса ненавидели все эти языческие традиции, но и они не смогли предотвратить тот момент в 1851 году, когда двое груженых елками саней прибыли из Катскилла в Нью-Йорк сити, положив начало первому рождественскому елочному базару в Соединенных Штатах.

[Катскилл (англ. Catskill) — горный хребет в северных Аппалачах, в юго-восточной части штата Нью-Йорк, США, к северо-западу от Нью-Йорка и к юго-западу от Олбани. Сформировались в результате разрушения плато. Являются излюбленным местом отдыха жителей Нью-Йорка и других городов. В этих горах, по легенде, заснул на 20 лет Рип ван Винкль.]
                                                                                                     
В XIX веке Рождество обрело знакомые нам черты: рождественская ель, рождественские открытки, время добрых дел, подарки, птички-малиновки, благотворительность по отношению к беднякам, снег, сверхъестественные события разного рода — будь то призраки, видения или таинственная звезда.

[Малиновка традиционно изображается на рождественских открытках, как символ Рождества. Одна из легенд гласит, что, когда новорожденный Иисус лежал в яслях, Мария отвлеклась и не заметила, что согревавший их костер сильно разгорелся. Это заметила коричневая птичка — и прикрыла собой лицо божественного младенца; огонь опалил ее грудку, и с тех пор у всех малиновок на груди алое пятнышко. Другая легенда предполагает, что малиновка вытащила шип из тернового венца распятого Христа, и капля его крови попала ей на грудь, окрасив ее в ярко-красный цвет.
Еще один интересный факт — первые почтальоны в Англии носили красные мундиры, за что их прозвали “robins”, “малиновки”.]

И все великие рождественские гимны, которые мы любим исполнять, были написаны в XIX веке.

Тогда же были изобретены рождественские открытки. Генри Коул, один из реформаторов городской почты Лондона, сообразил, что Лондонская пенни-почта идеально подходит для рассылки обычных поздравительных открыток. В 1843 году он попросил своего друга-художника нарисовать несколько экземпляров, и никто не успел и глазом моргнуть, как началась рождественская поздравительная лихорадка.

[Лондонская пенни-почта (англ. London Penny Post) — созданная в 1680 году частная городская почта в Лондоне. Для пенни-почты использовался единый тариф в размере 1 пенни за письмо или посылку весом до 1 фунта, что отразилось и в названии самой почты.]

Прошло более тридцати лет, прежде чем рождественские открытки захватили Америку. Вина целиком лежит на пуританах, и я их не оправдываю.

Открытки, гимны и — самое викторианское явление из всех — рождественские истории с привидениями.

Рассказывать истории, собравшись у огня, — столь же древняя традиция, как и сам язык. А поскольку огонь разжигают по ночам и чаще — зимой, то праздники в это время года становятся прекрасной возможностью рассказать или услышать историю.

Но рассказы о привидениях  стали феноменом именно XIX века. Одно из объяснений предполагает, что привидения и призраки, весьма часто являвшиеся многочисленным наблюдателям, были результатом слабого отравления угарным газом, выделяющимся при горении газовых ламп (это вещество вызывает смазанные, нечеткие галлюцинации). Добавьте густой туман на улице, излишек джина — и предположение обретет смысл.

Но в этом кроется и психологическая сторона. XIX век сам себя наводнил призраками. Новая индустриализация, казалось, вызвала к жизни силы самого ада. Приезжавшие в Манчестер гости называли его преисподней. Английская писательница Элизабет Гаскелл описала посещение хлопкоперерабатывающей фабрики так: "Кажется, я видела ад. Он белый. Белый, как снег".

А бедняки, фабричные рабы, обитатели подвалов, работники, не имеющие возможности покинуть рабочее место, изнывающие от жары и грязи, утратившие человеческий облик, обернулись подобием призраков — иссохших, бледно-желтых, оборванных,  наполовину живых, наполовину мертвых.

То, что именно в этом веке появилась организованная благотворительность и филантропия, — не совпадение. И то, что это век Рождества в его самом вдохновенном и сентиментальном проявлении, тоже не должно нас удивлять. Рождество стало магическим кругом, временем для добрых дел, когда те, кто наиболее преуспел и вознесся за счет тех, кого механизация опустошила, могли попытаться загладить свою вину и успокоить собственную совесть.

Именно поэтому "Рождественская песнь" Диккенса начинается с отказа Скруджа пожертвовать деньги беднякам: "Разве у нас нет работных домов?"

Скрудж, полярная противоположность (извините за каламбур) Санта Клаусу, не способен отдавать и не хочет жертвовать, и тогда к нему являются три духа, а еще — призрак его почившего делового партнера, Джейкоба Марли.

Это рассказ о жестоком сердце и втором шансе. Об удивительном времени Рождества, когда обычные законы не действуют, когда время перестает измеряться в часах и становится чем-то большим (и за одну ночь проходит целая жизнь). А еще — о жареном гусе, пудинге, фейерверках, свечах, внушающих ужас горячих коктейлях ("Дымящийся епископ", например), о снеге — таком сильном, что может накрыть пеленой весь город, и отовсюду звенящем: "Веселого Рождества всем нам!.. Боже, благослови нас всех!"

Это настолько сильная история, что она, пожалуй, и самих маппетов переживет.

["Дымящийся епископ" — вид праздничного напитка по типу глинтвейна или пунша. Был особенно популярен в викторианской Англии, упоминается в "Рождественской песни" Диккенса. Его готовили из портвейна, красного вина, лимонов или померанцев (гибрид  мандарина и памело), с добавлением сахара и специй (гвоздики). Фрукты с сахаром обжаривались до стадии карамелизации, затем ингредиенты смешивались и нагревались. Название напитка, возможно, происходит от чаши специальной формы, похожей на митру епископа.
Маппеты (англ. the Muppets) — семейство кукольных персонажей, созданных Джимом Хенсоном с 1954 года (изначально для кукольного шоу Sam and Friends, затем для Улицы Сезам и других). Термин часто применяется и к другим куклам, выполненным в стиле Маппет-шоу.
Впервые слово "Muppet" было употреблено в 1956 и, видимо, образовано из слов Marionette и puppet (марионетка и кукла).]

В Америке Рождество не было государственным праздником до 1870 года (после Гражданской войны оно стало способом объединить Север и Юг общей традицией).

И все же, несмотря на все усилия пуритан, и невзирая на тот факт, что Рождество — уж точно не еврейский праздник, американцы и американские иудеи внесли в рождественский фольклор вклад, не меньший, чем любая звезда, пастух, Санта или ангел.

"Эта прекрасная жизнь", "Чудо на 34-й улице", "Встреть меня в Сент-Луисе", "Полярный экспресс", "Гринч — похититель Рождества", "Поменяться местами", "Новая рождественская сказка", "Один дома-2", "Светлое рождество" — список фильмов все увеличивается…

А когда вы подпеваете таким песням, как "Светлое рождество", "Рудольф — красноносый олень", "Милый Санта", "Зимняя сказка", "Let it Snow, Let it Snow, Let it Snow" или тихонько мурлычете их себе под нос, пока обжариваете каштаны на открытом огне, поднимите бокал за тех еврейских композиторов, которые подарили нам прекрасные мелодии, ставшие классикой.

Пуритане запрещали Рождество в Соединенном Королевстве и США потому, что оно само по себе — яркий мешок со всякой всячиной, сборный праздник, позаимствованный отовсюду: у язычников, римлян, викингов, кельтов, турок; а еще — из-за вольного духа празднества, когда все идет кувырком, люди дарят друг другу подарки, никто не работает и не обращает внимания на власти. Это праздник, праздный день самого лучшего толка, посвященный радости и счастью.

А жизнь должна быть радостной.

Я знаю, что Рождество превратилось в бесстыдные набеги на магазины, но мы — поодиночке или вместе — можем и должны этому воспрепятствовать. Верующие и атеисты повсюду в мире празднуют Рождество. Это возможность объединиться, отбросить разногласия. В языческие и древнеримские времена это был праздник света и единения с природой.

Деньги никогда не были его сутью.

Хотя на самом деле история Рождества начинается как раз с требования денег.

"В те дни вышло от кесаря Августа повеление сделать перепись по всей земле" (Лука 2:1).

А заканчивается она подарком — "ибо Младенец родился нам" (Исайя 9:6).

Вслед за даром новой жизни последовали дары волхвов — золото, ладан и смирна.

В одном из самых любимых рождественских гимнов поэтесса Кристина Росетти пишет о том, что мы можем отдать — и это не деньги, не власть, не успех и не талант:

Что мне отдать Ему, когда я так бедна?
Была бы пастухом — ягненка принесла,
Будь я волхвом — тогда великий дар,
А так лишь сердце я могу Христу отдать.

Мы отдаем себя. Мы отдаем себя другим. Отдаем себя самим себе. Мы отдаем.

И как бы мы ни справляли Рождество, мы наполняем его собой, а не тем, что приобрели в магазине.

Дружеское застолье для меня — замечательная часть рождественских праздников, поэтому я включила в книгу несколько рецептов и связанных с ними личных историй. Я не умею отмерять продукты, поэтому готовлю на глаз, руководствуясь консистенцией и вкусом. Если тесто слишком тугое, добавьте воду или яйцо. Если оно расплывается, подсыпьте муки — примерно так.

Редактор этой книги устроила серьезный спор: в метрической или английской системе мер нужно приводить рецепты.
— Даже Найджела перешла на метрическую, — привела она аргумент.

Я уточнила у Найджелы, и та ответила: "Приведите обе".

[Найджела Лоусон (р. 6 января 1960) — британская журналистка, телеведущая, редактор, ресторанный критик и автор книг на тему кулинарии.]

Там, где у меня написано "капуста", возник новый вопрос: капуста какого размера имеется в виду?

Нам столько всего приходится решать за день, и вряд ли стоит тратить время на размышления о правильном размере капусты.

Рецепты вышли немного беспорядочными, словно мы готовим с вами вместе, и я вдруг говорю: "Черт, совсем забыла про грибы", и дальше мы просто обходимся без них. Так что особо не переживайте. Готовка в каком-то смысле очень похожа на велоспорт. Я имею в виду, что раньше люди просто садились на велосипеды и ехали, а теперь им непременно нужны велошорты из лайкры, защитные очки и новые личные рекорды. Готовить дома — это вам не Олимпийские игры. Домашняя еда и ее приготовление — это ежедневное обычное чудо.

Я люблю готовить, но предпочитаю писать.

Я живу в своих историях, для меня они трехмерны и физически ощутимы. Когда я была маленькой, меня запирали в угольном погребе за разные провинности, и у меня был выбор: либо пересчитывать куски угля (ограниченная деятельность), либо рассказывать себе сказки (бескрайний простор для воображения).

Я пишу потому, что мне это нравится. Это словно играть музыку, но на компьтерной клавиатуре. А на Рождество это особенно прекрасно — само время года подбадривает вас. Это время сказок, которым руководит дух Рождества, Ответственный за беспорядок, дух творчества, один из самых древних святочных существ.

["Ответственный за беспорядок" (англ. Lord of Misrule) — в старой Англии — глава рождественских увеселений, человек, которого на Рождество по жребию выбирали для того, чтобы он возглавил святочные гуляния.]

Когда я росла, в нашем доме все были, в общем-то, несчастны. Но странным образом Рождество оказывалось счастливым временем. Мы не теряем эти связи, прошлое тянется за нами, и, к счастью, мы можем выдумать его заново, переиграть. Именно это я и предлагаю сделать с Рождеством. Историей может стать все.

Истории — это камин и собравшиеся вокруг него, это морозное дыхание на зимней прогулке, это волшебство и тайна, это сам праздник.

Писать — это озарение, это обнажение чего-то неожиданного и доселе скрытого. Рождество, которое кажется таким привычным и даже немного устаревшим, на самом деле праздник неожиданности.

Вот написанные мной истории. Двенадцать — по числу святочных дней. Это истории о привидениях, волшебных событиях, обычных встречах, которые оказываются совсем не обычными, о маленьких чудесах и ожидании света.

О радости и веселье.

0

3

http://sd.uploads.ru/t/rY3R6.jpg

ДУХ РОЖДЕСТВА

Вечером накануне Рождества все в доме затихло. Даже распоследняя мышка — и та выбилась из сил.

Повсюду громоздились подарки: украшенные бантиками прямоугольные коробки; перевязанные ленточками продолговатые коробки; квадратные, приземистые упаковки, обернутые в бумагу с изображением Санты. А еще — узенькие, интригующие футлярчики, в которых мог оказаться как браслет с бриллиантами, так и пара китайских палочек для еды.

Запасы еды были уложены так, словно мы готовились к войне. Пудинги размером с минометную мину так и норовили вывалиться с полок. Финики, словно патроны, заполняли картонные коробки. Эскадрилья рябчиков, смахивавших на игрушечные бомбардировщики, висела на задней двери. Каштаны были готовы обжариваться и взрываться. Индейка, выращенная в естественных условиях на органической, одобренной ветеринарами пище, притаилась в засаде за баррикадой из рулонов с фольгой.

— Слава богу, что наша будущая крещенская свинина все еще хрюкает и поедает яблоки-падалицу где-нибудь на ферме в Кенте, — сказала ты, пытаясь протиснуться мимо кухонного стола.

Я подняла рождественский пирог и зашаталась под его весом. Средневековые каменщики вполне могли использовать такие штуки как закладной камень для постройки собора. Ты отобрала у меня пирог и потащила его к машине. Туда должно было поместиться все, потому что сегодня мы уезжали в деревню. Чем больше ты запихивала в автомобиль, тем сильнее мне казалось, что в итоге его поведет индейка. Для меня места не осталось, придется приткнуться на сиденье рядом с плетеным из лозы оленем.

— Ершик! — сказала ты.

О боже, мы забыли кота.

— Ершики Рождество не празднуют, — ответила я.

— Обмотай его корзинку мишурой и полезай в машину.

— Мы сейчас устроим праздничную ссору или попозже, когда будем в пути и выяснится, что ты забыла вино?

— Вино здесь, под коробкой с хлопушками.

— Это не вино, это индейка. Она такая свежая, что мне пришлось замотать ее пленкой, чтобы она не выскочила наружу и не сбежала, как что-то жуткое из книжки Эдгара По.

— Не говори гадостей. Эта индейка прожила счастливую жизнь.

— У тебя тоже вполне счастливая жизнь, но я же не собираюсь тебя съесть.

Я подскочила к тебе и куснула тебя за шею. Мне нравится твоя шея. Ты оттолкнула меня — в шутку, но почему у меня такое ощущение, что в последнее время ты поступаешь так совсем не в шутку?

Ты коротко улыбнулась и пошла к машине утрамбовывать вещи.

Тем временем наступила полночь. Кот, мишура, елка с гирляндами, олень, подарки, еда… Мне пришлось выставить руку в окно, потому что внутри места для нее не нашлось, — и мы отправились в деревенский домик, который сняли, чтобы отпраздновать Рождество.

Мы проехали мимо компании наклюкавшихся ради праздничка алкашей — они размахивали бумажными гирляндами и голосили песню об олене Рудольфе — видимо, принимая его за своего на почве взаимной красноносости. Ты сказала, что быстрее будет проехать через центр города, все равно ночью там не будет заторов, но когда огни светофоров на главной улице медленно проплыли мимо нас, мне показалось, что я заметила какое-то шевеление.

— Остановись! — попросила я. — Можешь сдать назад?

Улица была абсолютно пустой, ты включила заднюю передачу и поехала назад. Двигатель взвыл от усилий: машина была перегружена. Со скрипом она довезла нас до "BUYBUYBABY", крупнейшего универсального магазина в мире, который с большим трудом, можно сказать, нехотя, прервал обслуживание покупателей в полночь перед Рождеством на целых двадцать четыре часа (онлайн-торговля ведется круглосуточно).

Я вылезла из машины. Витрина "BUYBUYBABY" была оформлена в виде рождественского вертепа: там стояли Мария с Иосифом в горнолыжных костюмах и толпились козочки и овечки, утепленные клетчатыми курточками, в которых обычно выгуливают собак. Ни золота, ни ладана, ни смирны — современные волхвы покупают подарки, одобренные обществом защиты потребителей. Младенцу Иисусу достались игровая приставка, велосипед и небольшая ударная установка (можно использовать в вашей квартире).

Его мама, Мария, получила в подарок утюг с функцией генератора пара.

А перед вертепом, с прижатым к витрине носом, стоял маленький ребенок.

— Ты что там делаешь? — спросила я.

— Меня заперли.

Я вернулась к машине и постучала в водительское стекло.

— Там, в магазине, запертый ребенок. Нужно ее выпустить.

Ты вышла посмотреть. Ребенок помахал тебе рукой.

— Это, наверное, дочка охранника, — с сомнением произнесла ты.

— Она говорит, что ее там заперли! Звони в полицию.

Ты вытащила телефон, но девочка улыбнулась и покачала головой. Что-то такое было в ее улыбке, что я засомневалась.

— Кто ты? — спросила я.

— Я — Дух Рождества.

Я прекрасно расслышала ее слова. Она говорила отчетливо.

— Сигнала нет, — сказала ты. — Попробуй со своего.

Я попробовала набрать номер. Глухо. Мы оглядели странно безлюдную улицу. Я начала нервничать. Потянула магазинную дверь. Толкнула ее. Заперто. Ни уборщиц, ни дворников. Конечно, ведь Сочельник на дворе.

— Я — Дух Рождества, — вновь донесся до нас голос.

— А, понятно! — выпалила ты. — Это такой рекламный трюк!

Но я тебя не слушала. Я неотрывно смотрела на личико за стеклом — было такое ощущение, что оно меняется каждую секунду, словно на нем играет свет, скрадывая, а потом снова проявляя черты. И глаза… это не были глаза ребенка.

— Мы за нее в ответе, — негромко сказала я. Не совсем тебе.

— Вот уж нет, — ответила ты. — Поехали, я вызову полицию по дороге, — ты повернулась и пошла к машине.

— Выпустите меня! — окликнуло нас дитя.
— Мы пришлем помощь, обещаю. Найдем телефон и…

— Меня должны выпустить вы, — перебил ребенок. — Вам нужно оставить подарки и еду здесь, на пороге. Пожалуйста.

Ты отвернулась.

— Это сумасшествие.

Но ребенок смотрел на меня, не отрываясь.

— Да, — полуосознанно ответила я, подошла к машине, открыла багажник и начала относить разнообразные коробки и сумки с едой к дверям магазина. Едва я что-то опускала на землю, как ты тут же подхватывала эти вещи и тащила назад, в машину.

— Ты с ума сошла! — бормотала ты. — Это рождественский розыгрыш, нас наверняка снимают, я точно знаю! Это реалити-шоу!

— Нет, это не реалити-шоу. Это реальность, — ответила я. Мой голос звучал откуда-то издалека. — Мы не знаем, что это, но это на самом деле. Говорю тебе, это происходит по-настоящему.

— Ладно! — проговорила ты. — Если это нужно сделать, чтобы мы могли отсюда уехать, то ладно. Вот тебе сумки! И вот еще! — ты бухнула их у дверей, и на твоем лице смешались усталость и раздражение. Я хорошо знаю это твое лицо.

Ты выпрямилась и сжала кулаки. О ребенке ты и думать забыла.

Внезапно все огни в витрине потухли. В следующий миг ребенок уже стоял на тротуаре между нами.

Ты изменилась в лице. Потрогала гладкое стекло — прозрачное и цельное, как во сне.

— Нам это снится? — спросила ты у меня. — Как она это сделала?

— Я поеду с вами, — сказала девочка. — Куда вы едете?

И вот, в начале второго ночи, мы снова тронулись в путь. На этот раз моя рука поместилась в салон, а девочка уселась на заднем сиденье рядом с Ершиком. Он вылез из корзинки и замурлыкал. Я посмотрела в зеркало заднего вида и увидела, как оставленные нами подарки и еду разбирают темные фигуры.

— Это Те, Кто Живет у Дверей, — сказало дитя, будто читая мои мысли. — Они бедные, у них ничего нет.

— Нас точно арестуют, — произнесла ты. — Кража с витрины магазина. И мы загромоздили проход, а там люди ходят! Плюс похищение. И вас с Рождеством, господин полицейский!

— Мы поступили правильно, — ответила я.

— А что мы, собственно, такого сделали, — перебила ты, — кроме как оставили там половину нужных вещей и подобрали потерявшегося ребенка?

— Это случается каждый год, — отозвалась девочка. — В разных местах и по-разному. Если меня не освобождают до рождественского утра, мир становится тяжелее. Мир тяжелее, чем вы себе представляете.

Некоторое время мы ехали в тишине. Небо было черным, его пронзали звезды. Я представила, как поднимаюсь над дорогой все выше и смотрю на Землю издалека — голубая планета с белыми заплатками облаков и белыми полярными шапками в окружающей черноте. Наша жизнь и наш дом.

Когда я была маленькой, папа подарил мне стеклянный шарик — внутри мерцала засыпанная снегом планета, а если его потрясти, на нее падали звезды. Я часто лежала в кровати и поворачивала  его снова и снова, а когда закрывала глаза — видела звезды. Так тепло, легко и спокойно.

Невесомый мир, парящий в пустоте безо всякой поддержки, таинство гравитации… согреваемый солнцем, остужаемый атмосферой… Наш дар.

Я старалась продержаться и не уснуть как можно дольше, подглядывая слипающимся глазом за своим безмолвно вращающимся миром.

Я выросла. Мой отец умер. Шарик остался в его доме, в моей старой спальне. Когда мы разбирали вещи, я уронила его и маленький земной шар выпал из удерживавшей его вязкой, пронизанной звездами жидкости. Я тогда расплакалась. Сама не знаю почему.

Наверное, я машинально потянулась через сиденье и взяла тебя за руку, пока мы катили по ночной дороге.

— Что такое? — ласково отозвалась ты.

— Я вспоминала папу.

— Странно. А я думала о своей маме.

— О чем ты думала?

Ты сжала мою руку. Я увидела, как в зеленоватом свете приборной доски на твоем безымянном пальце блеснуло кольцо. Я знаю его, я сама его тебе подарила. Я вижу его каждый день, но сейчас я увидела его по-настоящему.

— Я бы хотела больше сделать для нее, больше сказать ей, но теперь слишком поздно.

— Вы с ней не ладили.

— Почему так выходит? Почему так много родителей не в ладах со своими детьми?

— Ты поэтому не хочешь, чтобы у нас были дети?

— Нет! Нет. Работа… Мы всегда говорили, что подумаем, но так и… Да. Вполне возможно… Зачем мне, чтобы мой ребенок меня ненавидел? Разве в мире и без того недостаточно ненависти?

Ты никогда так не говорила. Я посмотрела на твой профиль в бледно-зеленом свете и увидела, что ты сжала челюсти. Я так люблю твое лицо… Я почти собралась сказать тебе об этом, но ты перебила.

— Не обращай внимания. Это просто время года такое. Время для семьи, я так понимаю.

— Да. И во что мы это все превратили?..

— Что именно? Семьи? Или само Рождество?

— И то и другое. Ни то, ни другое. Неудивительно, что все носятся по магазинам, как угорелые. Вытеснение и подмена.

Ты улыбнулась, пытаясь разрядить обстановку.

— Я думала, тебе нравится находить подарки под елкой, — сказала я.

— Нравится. Но сколько их нужно?

Я хотела напомнить тебе о том, что ты кричала мне в лицо всего час назад, но тут с заднего сиденья донесся голос.

— Если бы только мир смог избавиться хотя бы от части того, что в нем содержится…

Мы обернулись. Я поняла, что мерцающий  зеленоватый свет исходил не от приборной панели, а от девочки. Она светилась.

— Ты как думаешь, она вдобавок ко всему еще и радиоактивная? — спросила ты.

— Вдобавок к чему?

— Вдобавок к… ну, я не знаю... к…

— А если предположить, что она та, кем себя называет?

— Она не сказала нам, кто она.

— Сказала. Она…

— Я — Дух Рождества, — произнесло дитя.

— Давай поверим, что с нами сегодня ночью происходит что-то необычное, — сказала я.

— Ребенок без имени и погоня за несбыточным?

— Ну, по меньшей мере, это в духе времени.

— Что?

— Несбыточное.

На этот раз ты сжала мою руку, и я увидела, как твое лицо чуть расслабилось.

Я хотела сказать тебе о любви, о том, как сильно я тебя люблю, люблю как рассвет, люблю каждый день, и что любовь к тебе сделала мою жизнь лучше и принесла в нее счастье. Я знаю, что это смутило бы тебя, так что я ничего не стала говорить.

Ты включила радио. “Вести ангельской внемли”.

[Вести ангельской внемли (англ. Hark! The Herald Angels Sing) — одна из наиболее популярных рождественских песен. Автором песни является Чарльз Уэсли, младший брат богослова Джона Уэсли и автор более чем 5000 гимнов; он включил её в сборник Hymns and Sacred Poems в 1739 году.
Hark! the herald angels sing,
"Glory to the new born King,
peace on earth, and mercy mild,
God and sinners reconciled!"
]

Ты стала подпевать. “Царь родился всей земли! Милость, мир Он всем дарит..."

Я заметила, что ты смотришь на ребенка в зеркало заднего вида.

— Если все идет по плану, — сказала ты, — то мы сейчас должны встретить Санту с  упряжкой оленей. Что скажешь, Дух Рождества?

— Поверните направо, пожалуйста, — ответил голосок с заднего сиденья.

Ты повернула. Не без сомнений, но повернула, потому что этого ребенка трудно было не послушаться.

Мы свернули на темную дорогу, проехали еще немного и остановились.

У крыльца симпатичного дома в георгианском стиле только что приземлились сани, запряженные шестеркой северных оленей. Тени их ветвистых рогов причудливо плясали на рождественском венке, украшавшем двери дома.

Санта-Клаус улыбнулся и помахал нам рукой. Девочка замахала ему в ответ и вышла из машины. Дверца была заперта, но она этого, кажется, не заметила. Ершик тоже выпрыгнул и пошел вслед за ней.

Санта хлопнул в ладоши. Дом был темным, но невидимая рука приподняла створку окна на первом этаже, и на землю шлепнулись три объемистых мешка. Санта взвалил их на плечо и забросил в сани.

— Он же грабит дом! — воскликнула ты и вылезла из машины. — Эй, вы!

Одетая в красное фигура бодро двинулась к нам, топая сапогами и потирая руки.

— Мы оказываем такую услугу только раз в году, — объяснил он тебе.

— Какую еще услугу?

Санта Клаус неторопливо набил трубку и выпустил в ночной морозный воздух звездчатые клубочки дыма.

— В прежние времена мы оставляли подарки, потому что люди были бедны. А сейчас у всех всего с излишком, и они пишут нам письма с просьбой приехать и забрать подарки. Вы не представляете, насколько это здорово — проснуться в рождественское утро и обнаружить, что вы избавились от лишнего хлама.

Санта пошарил в одном из мешков.

— Глядите: бигуди, годовой запас соли для ванн, куча носков — никаких ног не напасешься, чтобы их сносить; печеный чеснок в оливковом масле, набор для вышивания Эйфелевой башни и две фарфоровые свинки.

— А куда вы это денете? — спросила ты, наполовину зло, наполовину обескураженно. — Продадите на нью-йоркской барахолке?

— Что ж, вы можете сами увидеть, если хотите, — ответил Санта. — Следуйте за мной.

Он спрятал трубку в карман и двинулся к саням. Девочка пошла за ним, и Ершик тоже.

— Эй, это же наш кот! — крикнула ты вслед взмывающим в воздух саням.

Дух Рождества выглянула из них с довольной усмешкой.

Мы бросились в машину и поехали за ними вслед, если это можно так назвать. Ехать пришлось напрямую через поля.

— Это какое-то корыто на воздушной подушке! — воскликнула ты. — Господи, и как нас угораздило в это вляпаться?

Теперь мы съехали с дороги и подпрыгивали в колее, которая вдрызг разбивала  автомобильную подвеску. Ты сжимала руль обеими руками.

Сани приземлились. Через несколько минут мы их догнали.

Мы оказались у темного, потрепанного ветрами коттеджа.  На крыше не хватало черепицы, а водосточные желоба обросли сосульками — похожие рождественские украшения с подсветкой люди покупают для красоты, только вот в этих сосульках ни красоты, ни подсветки не было. Окружавший дом забор был подвязан кусками проволоки, а ворота подперты камнем. В открытом дверном проеме заброшенного автомобиля-фургончика дремал старый пес.

Едва он поднял голову, чтобы залаять, Санта Клаус бросил ему косточку. Та прочертила в воздухе мерцающую дугу, и пес ее радостно поймал.

Олени принялись поедать мох из висевших у них на мордах мешков, а Санта и Дух Рождества тем временем подошли к дому и распахнули входную дверь.

— Это ловушка? Как в фильме "А теперь не смотри"? Нас убьют? — перепугалась ты. Я не боялась, потому что верила в происходящее.

["А теперь не смотри" (англ. Don't Look Now) — мистический триллер англичанина Николаса Роуга (1973), действие которого происходит в современной Венеции. Экранизация одной из самых поздних новелл Дафны Дюморье, изданной в 1971 году.]

Санта вышел из коттеджа, слегка склонившись под весом траченного молью мешка. В руках он держал мясной пирог и стакан виски.

— Нынче совсем немногие оставляют угощение, — сказал он и одним глотком прикончил виски, — но этот дом мне знаком, а его обитатели знают меня. Боль и Нужда сегодня должны отступить. Раз в году мне дана такая власть.

— Какая власть? — спросила ты. — А где ребенок? И куда вы подевали моего кота?

Санта махнул в сторону дома — теперь его окна светились странным зеленоватым светом, который излучало дитя. Даже на расстоянии мы ясно видели, что внутри стоит накрытый чистой скатертью стол и девочка расставляет на нем ветчину, пирог и сыр, а наш кот Ершик вьется вокруг и мурлычет, и его хвост маячит в воздухе.

Санта улыбнулся и вытряхнул мешок в сани. Оттуда посыпалось что-то затхлое, старое и сломанное. Последними выпали осколки битой тарелки, рваная куртка и кукла без головы. Мешок опустел.

Ни слова не говоря, он протянул его тебе и кивнул в сторону машины. "Он хочет, чтобы ты наполнила его, — подумала я. — Сделай это, пожалуйста, сделай это".

Но я не осмелилась произнести эти слова вслух. Это касалось тебя. Только тебя.

Ты поколебалась, а потом распахнула все дверцы автомобиля и принялась запихивать еду и подарки в мешок. Он был таким маленьким, но, сколько бы ты в него ни укладывала, а наполнить не могла. Я заметила, что ты озираешься в поисках оставшихся вещей.

— Отдай ему все, — сказала я.

Ты наклонилась и начала освобождать заднее сиденье. Машина к этому времени почти опустела, там остался только плетеный из лозы олень — настолько дурацкий, что его неловко было кому-либо предлагать.

Ты протянула тяжелый мешок одетому в красное незнакомцу. Он пристально посмотрел на тебя.

— Ты не все отдала мне.

— Вы имеете в виду плетеного оленя?

Дух Рождества вышла из дома. Ершик сидел у нее на руках и тоже светился зеленым. Я в жизни никогда не видела зеленых котов.

— Отдай ему то, чего ты боишься, — произнесло дитя.

На мгновение стало тихо, неимоверно тихо. Я отвела взгляд, как тогда, когда просила тебя стать моей женой и не знала, что ты ответишь.

— Да, — сказала ты. — Да.

Мешок с тяжелым стуком шлепнулся на землю. Санта кивнул, с трудом поднял его и забросил в сани.

— Пора в путь, — сказала Дух Рождества.

Мы забрались в машину и поехали назад.
Мороз покрыл землю яркими блестками и усилил сияние звезд. За каменными изгородями в полях сбилось в кучу стадо овец. Две верховые лошадки бежали вдоль стены, выдыхая клубы пара, будто драконы.

Через некоторое время ты остановила машину и вышла наружу. Я пошла за тобой вслед. Обняла тебя и почувствовала, как бьется твое сердце.

— Что нам делать теперь, когда мы все отдали? — спросила ты.

— Разве у нас ничего не осталось?

— Сумка с едой за передним сиденьем и вот это… — ты полезла в карман и вытащила завернутого в фольгу шоколадного снеговика.

Мы рассмеялись. Так глупо… Ты отломила кусочек для ребенка на заднем сиденье, но девочка спала.

— Я ничегошеньки не понимаю, — сказала ты. — Совсем ничего. А ты?

— Нет. Дай еще шоколадку.

Мы разделили последний кусочек на двоих, и я сказала:

— Помнишь, когда мы только познакомились, и у нас совсем не было денег — мы обе выплачивали кредит за высшее образование, и я работала на двух работах, а на Рождество у нас были сосиски и фарш, потому что индейку мы не могли себе позволить? И ты связала мне свитер.

— У которого один рукав вышел длиннее, чем другой.

— А я сколотила тебе табурет из ясеня, который спилили городские службы. Они оставили половину ствола лежать на улице. Помнишь?

— Господи, да, и было жутко холодно, потому что ты жила в этом кошмарном плавучем домике и не хотела приходить ко мне домой, потому что терпеть не могла мою маму.

— Это не я, это ты свою маму терпеть не могла.

— Да… — медленно сказала ты. — Сколько же жизни ушло впустую, на ненависть…

Ты развернула меня к себе. И стала такой серьезной и тихой.

— Ты все еще любишь меня?

— Да, люблю.

— Я тоже тебя люблю, но я нечасто об этом говорю, да?

— Я знаю, что ты это чувствуешь. Но иногда я…

— Что?

— Иногда у меня такое ощущение, что ты меня не хочешь. Я не хочу тебя принуждать, но мне не хватает твоего тела. Поцелуев, близости и да, всего остального тоже.

Ты помолчала, а потом произнесла:

— Когда этот… Санта, или кто он там есть, попросил меня отдать ему то, чего я боюсь, я осознала, что если бы все осталось в машине, а ты ушла — то что бы я делала тогда? Что, если бы наш дом, моя работа, моя жизнь, все, что у меня есть, было бы на месте, но ты ушла? И я подумала: вот чего я боюсь. Боюсь настолько, что даже не могу подумать об этом. И не думать тоже не могу, это не оставляет меня. Словно надвигающаяся война.

— Ты это о чем?

— О том, что я медленно, постепенно, шаг за шагом отталкиваю тебя.

— А ты хочешь меня оттолкнуть?

Ты поцеловала меня — так, как мы привыкли целовать друг друга, и я почувствовала слезы на своих щеках, а потом поняла, что они — твои.

Мы вернулись в машину, и ты медленно проехала несколько миль, отделявших нас от деревни. Неровные крыши уже вырисовывались на горизонте в бледнеющем свете луны. Скоро начнется новый день.

По обочине шагала фигура в капюшоне. Ты поравнялась с ней, остановилась и открыла окно.

— Вас подвезти?

Фигура повернулась к нам. Это была женщина с ребенком. Она откинула капюшон; ее лицо светилось красотой и силой. Молодое и ясное. Она улыбнулась нам, и дитя у нее на руках тоже улыбнулось. Это был ребенок, но глаза у него были совсем не детские.

Я машинально обернулась. На заднем сиденье наш кот свернулся в корзинке, а ребенок исчез.

В небе над нами горела похожая на каплю звезда, а на востоке занималась заря.

— Уже почти день, — сказала я.

Ты вздрогнула. Оперлась локтем на руль и обхватила ладонью лоб.

— Я не понимаю, что происходит. А ты?

— Она исчезла. Дух Рождества.

— Нам что, это все приснилось? Мы дома, спим и вот-вот проснемся?

— Поехали, — сказала я. — Если уж мы спим, давай пройдемся, как лунатики, до коттеджа. Много вещей теперь носить не придется.

Женщина с ребенком оказалась впереди нас. Она шагала, шагала, шагала…

Мы вышли из машины. Ты взяла меня за руку.

И мы увидели все, как в первый раз: капельки воды, блестевшие на ягодах плюща; омелу на темных ветвях дуба; сарай, под крышей которого примостилась сова; дым горящих дров, поднимавшийся над трубами, словно послание; извечное, древнее время и нас самих — как часть всего.

Зачем мы в спешке несемся через каждый день, если этот день — все, что у нас есть?

Женщина по-прежнему шагала, неся на руках будущее, обнимая чудо, великое диво, рождающее мир снова и дающее нам второй шанс.

Почему настоящие, истинные, важные вещи так легко затеняются тем, что вовсе не имеет значения?

— Я разожгу огонь, — сказала я.

— Это потом, — ответила ты. — А сейчас я хочу снова оказаться с тобой в постели. Пусть даже это сон.

Ты вдруг застеснялась. Ты так уверена в себе, но я помню это стеснение. Да. Да и да. Во сне или наяву. Тысячу раз да.

И я услышала, как издалека, над подернутыми туманной дымкой полями до нас донесся звон колоколов, возвещающих начало Рождественского дня.

0

4

http://s9.uploads.ru/t/gIP6r.jpg

ПИРОЖКИ С НАЧИНКОЙ ОТ МИССИС УИНТЕРСОН
 

Миссис Уинтерсон никогда не прекращала держать "запас на случай войны". С 1939-го по 1945-й она вносила свой вклад в победу, маринуя яйца и лук, консервируя фрукты, припрятывая соленые или сушеные бобы и выторговывая на черном рынке банки с бараньей тушенкой. Ей нравились вещи, которые можно было хранить, и, пока она коротала время то в ожидании ядерной войны в 50-60 годах, то в преддверии грядущего Апокалипсиса, который должен был вот-вот наступить, она консервировала говядину и готовила блюда с сухофруктами.

В нашей пристроенной к дому кухне было две достопримечательности: отжимной каток для белья и многофункциональная мясорубка. Оба устройства были снабжены ручками. Мясорубка была огромной — самая большая из всех, которые только можно купить за деньги, она была намертво прикручена к краю нашего кухонного стола из жаростойкого пластика. Одним из ее многочисленных применений было приготовление фарша и начинки для пирожков. Миссис Уинтерсон готовила начинку осенью, потому что у нас было полно яблок-падалицы.

Тем, в чьи рождественские традиции не входит изготовление "mince pies", дословно — "пирожков с фаршем", может показаться странным, что на самом деле внутри этих пирожков вместо мяса находятся фрукты.

Ответ таков: традиция готовить пирожки с фаршем восходит к временам правления Елизаветы I (1558—1603), и в те дни для начинки миниатюрных пирожков и вправду использовали мясной фарш, фрукты и цукаты.

Почему?

Фрукты и специи были призваны замаскировать неизбежно тухлый душок мяса, хранившегося без холодильников. Возможно, именно поэтому фрукты были столь популярным ингредиентом английской кухни вплоть до конца шестидесятых годов ХХ века. Здесь вам не Америка, и холодильники тогда стоили дорого. У нас он появился только в семидесятых, когда я уже ходила в среднюю школу. Папа выиграл его в лотерею.
Это был крохотный холодильничек, помещавшийся под столешницу, и большую часть времени он пустовал. Мы понятия не имели, что в нем хранить. Молочник поставлял свежее молоко каждый день, овощи мы приносили с огорода или с рынка, куда ходили дважды в неделю; яйца несли наши куры, а поскольку мы были бедными, то мясо покупалось не чаще раза в неделю. Приготовленная еда тут же съедалась, а продукты и без того были свежими. Так кому он был нужен, этот холодильник?

Но если вы хотите приготовить пирожки с фаршем, который на самом деле не фарш, а начинка, то вот вам рецепт.
Да, вы можете воспользоваться электрическим блендером, но механическая мясорубка с ручкой обеспечит более правильную структуру помола. Если вы не хотите делать начинку сами, купите готовую, только хорошего качества (прочтите список ингредиентов — поменьше сахара, никакого богомерзкого пальмового масла и подобной дряни). Перед использованием высыпьте содержимое консервных банок в миску, добавьте бренди и перемешайте. Готовая магазинная начинка всегда слишком сухая.

ДЛЯ НАЧИНКИ ВАМ ПОНАДОБЯТСЯ:

1 фунт (450 граммов) яблок зимних сортов — удалите сердцевину и кожуру, яблоки натрите на терке.

1 фунт (450 граммов) мелко нарезанного нутряного жира (да, нутряного жира, представьте себе).

По 1 фунту (450 граммов) желтого изюма без косточек, смородины, обычного изюма и нерафинированного тростникового сахара. Можете добавить цукаты, если они вам нравятся. Я лично их терпеть не могу.

6 унций (170 граммов) миндаля — его нужно пробланшировать и растолочь в ступке пестиком.

Цедра и сок двух лимонов (органических, не покрытых воском, вам же это все есть придется, в конце концов).

Чайная ложка тертого мускатного ореха.

Чайная ложка корицы.

Чайная ложка соли.

Четверть пинты бренди — или рома, если он вам больше нравится.

Пропустите сухофрукты через мясорубку в большую миску. Добавьте остальные ингредиенты, смешайте и добавьте еще рома или бренди, если вас не устраивает консистенция. Смесь должна получиться не слишком жидкой, но и не слишком вязкой. Разложите по банкам и поставьте в прохладное темное место по меньшей мере на месяц.

Я готовлю начинку в ночь Гая Фокса, 5 ноября. Вы можете с тем же успехом заняться этим на Хэллоуин: такой же суматошный праздник, вечер все равно ничем не занят, так почему бы не провести его с пользой, наряду с выпрашиванием сладостей, разведением костров или выпивкой?

А потом наступает декабрь и приходит пора делать тесто.

[Ночь Гая Фокса (англ. Guy Fawkes' Night), также известная как Ночь костров (англ. Bonfire Night) или Ночь фейерверков (англ. Fireworks Night) — традиционное для Великобритании ежегодное празднование (но не государственный праздник) в ночь на 5 ноября. В эту ночь, пятую после Хэллоуина, отмечается провал Порохового заговора, когда группа католиков-заговорщиков попыталась взорвать Парламент Великобритании в Лондоне.
В Великобритании в ночь Гая Фокса зажигают фейерверки и костры, на которых сжигают чучело Гая Фокса. А накануне дети выпрашивают монетки "для отличного парня Гая", чтобы накупить петард.]

http://s7.uploads.ru/t/gdBwS.jpg

ДЛЯ ПИРОЖКОВ С НАЧИНКОЙ ВАМ ПОНАДОБЯТСЯ:

Сама начинка — приготовленная вами или купленная в магазине.

1 фунт (450 граммов) обычной муки — я использую органическую; миссис W брала муку марки "Homepride".

Чайная ложка пекарского порошка.

1/2 фунта (225 граммов) несоленого масла. Я кладу в тесто органическое масло. Она использовала смалец.

Чайная ложка сахарной пудры или сахара ультрамелкого помола.

Обычная холодная вода (подготовьте ее заранее, а не то вам придется тащить миску с тестом под кран).

Яйцо — тщательно взбейте его в отдельной чашке и отставьте, оно понадобится чуть позже.

Также вам понадобится форма для выпечки с небольшими углублениями для пирожков; смажьте ее оберткой от масла или смальцем, если желаете, чтобы все было как в шестидесятых.

http://sd.uploads.ru/t/iwN0Y.jpg

МЕТОД

Наденьте фартук. Этот рецепт подразумевает возможность запачкаться. Миссис W величала свой фартук "передником", потому что в наших краях 1960 год мало чем отличался от 1860-го.

Включите рождественские гимны, колядки, Бинга Кросби, Джуди Гарленд или "Мессию" Генделя (она была написана для Пасхи, но вскоре стала неотъемлемым атрибутом Рождества).

[Гарри Лиллис "Бинг" Кросби (1903 —1977) — американский певец и актёр, один из самых успешных исполнителей в США. Зачинатель и мастер эстрадно-джазовой крунерской манеры пения. Известен как исполнитель многих "вечнозеленых" джазовых шлягеров и хитов в стилях свинг и диксиленд.

Джуди Гарленд (1922 —1969) — американская актриса и певица, лауреат премий "Золотой глобус", "Грэмми", "Тони" и Молодёжной награды киноакадемии, дважды номинировалась на премию "Оскар". Мать актрис Лайзы Миннелли и Лорны Лафт. В 1999 году Джуди Гарленд была включена Американским институтом киноискусства в список величайших американских кинозвезд.

"Мессия" (англ. Messiah, HWV 56, 1741) — оратория для солистов, хора и оркестра Георга Фридриха Генделя, одно из наиболее известных сочинений в жанре оратории. "Мессия" — самое известное произведение Генделя (по популярности к нему приближается только "Музыка на воде"), остающееся необычайно популярным среди любителей классической музыки. Хотя оратория задумывалась и была впервые исполнена на Пасху, после смерти Генделя стало традиционным исполнять "Мессию" в период адвента, рождественского поста. В рождественские концерты обычно включается только первая часть оратории и хор "Аллилуйя", но некоторые оркестры исполняют ораторию целиком. Это произведение можно услышать также на пасхальной неделе, а отрывки, повествующие о воскресении, часто включаются в пасхальные церковные богослужения. Арию сопрано "I know that my Redeemer liveth" ("А я знаю, Искупитель мой жив") можно услышать во время заупокойных служб.]

Высыпьте все ингредиенты, кроме воды и яйца, в большую миску и вымешайте обеими руками. Когда миссис W учила меня, как это делается (мне тогда было лет семь), она велела мне хорошенько "выбить тесто", а я все не могла взять в толк, где мне раздобыть палку и как сделать это в миске.

Когда содержимое вашей миски станет выглядеть как панировочные сухари, добавьте достаточное количество холодной воды, чтобы смесь превратилась в тесто.

Теперь подпылите стол или разделочную доску мукой, выверните на него тесто и начинайте раскатывать с помощью скалки (хорошее упражнение для трицепсов). Стучите, гремите, поминайте своих врагов, если вы похожи на миссис Уинтерсон, пока тесто не приобретет нужную консистенцию: если вы запустите им в кого-нибудь (например, во врагов), им должно не поздоровиться.
Положите эту рождественскую бомбу назад в миску, накройте полотенцем с вышитой малиновкой (малиновка — необязательное условие) и отправьте на час в холодильник, а если погоды стоят холодные, то просто поставьте на подоконник. Снег и мороз — это хорошо. Главное, чтобы не дождь.

Миссис W подобные манипуляции делать никогда не приходилось, потому что в нашем доме не было центрального отопления. Мы отапливали дом углем, и у нас всегда было жутко холодно. В современных домах слишком тепло, и это плохо сказывается на качестве теста. Раньше говорили, что хорошее тесто можно сделать только холодными руками. Если вы хотите полностью погрузиться в шестидесятые, со смальцем и всем прочим, выключите отопление за день до выпечки и наденьте два  джемпера под передник.

Достаньте начинку — собственного приготовления или магазинную. Высыпьте ее в миску и гляньте, не нужно ли добавить еще рома или бренди. Смесь не слишком сухая? Это важно.

Теперь — и это мой вам совет, миссис W так не делала — налейте себе бокал вина, пойдите и подпишите несколько рождественских открыток или оберните пару подарков. Займитесь чем-то веселым и праздничным. Глажка белья не подойдет.

Разогрейте духовку до 200 градусов Цельсия. Если у вас газовая плита, поставьте ручку на отметку "6". Вы знаете, сколько времени нужно вашей духовке, чтобы прогреться, так что сделайте это заранее, в течение того часа, пока тесто отдыхает.
У меня плита марки "AGA", так что с духовками я обращаться абсолютно не умею, а вот у миссис W была газовая плита, разогревавшаяся до чудовищных температур. Ревущая, пышушая жаром, она выглядела как слегка уменьшенная модель доменной печи. Приземистая. Квадратная. Чугунная. На коротеньких ножках.
Поверните газовый кран. Прислушайтесь к шипению. Метните внутрь горящую спичку. Отскочите назад. Бум! Рев, треск синего пламени, которое постепенно превращается в ярко-оранжевое. Внутри духовки, словно мячик на корте для сквоша, мечется и подпрыгивает огонь. Попробуйте здесь что-то испечь!

Я надеюсь, что у вас дома стоит более смирная, одомашненная версия этого бешеного адского котла.

[AGA — самая известная марка кухонных плит в Англии. Изобретена более 80 лет назад лауреатом Нобелевской премии Густавом Даленом. В отличие от обычных плит, в чугунных печах AGA используется непрямое излучение тепла, благодаря чему приготовленные продукты не теряют свой естественный вкус и влагу.

Сквош — игровой вид спорта с мячом и ракеткой в закрытом помещении. Название игры (от англ. Squash) связано с использованием в ней относительно мягкого полого мяча диаметром около 40 мм, а её прародителем считается игра в рэкетс (дословно "ракетки"), в которой, в отличие от сквоша, используется достаточно жесткий мяч. Игра (одиночная — два игрока; или парная — четыре) ведется специальными ракетками на окруженном с четырёх сторон стенами корте.]

Но вернемся к холодильнику.

Примерно через час достаньте ваше тесто, разрежьте его пополам и раскатайте эту половину на посыпанной мукой столешнице. Должно получиться не слишком толсто. Чашкой или специальной выемкой нарежьте тесто на кружочки, уложите их в смазанные жиром формы и плотно прижмите.

А теперь щедро (но не до безумия) наполните каждый из них начинкой.

Дальше у вас есть два варианта.

Традиционно полагается раскатать вторую половину теста, наделать крышечек, склеить края пирожка при помощи взбитого белка, смазать верх взбитым яйцом и проделать в верхней части отверстие, чтобы дать выход пару.

ИЛИ — вы можете сделать больше пирожков, просто прикрыв начинку двумя полосками теста крест-накрест, в виде буквы “X”  — это для тех, кто предпочитает меньше теста. И это определенно не я.

Такие пирожки испекутся быстрее, так что не дайте им подгореть.

Выпекайте закрытые пирожки около 20 минут, а открытые — примерно 15. Моя духовка печет всякий раз по-разному. Из печи миссис Уинтерсон вы либо успевали выхватить их через 20 минут, либо ели горелыми.

Храните пирожки в старой жестяной коробке, которая никому не нужна, но у вас рука не поднимается ее выкинуть.

СОВЕТ: приготовьте двойную порцию теста. Если завернуть его в фольгу, оно может храниться в холодильнике до пяти дней. И тогда вы сможете легко и быстро приготовить еще рождественских пирожков с начинкой. 

http://s7.uploads.ru/t/k5Xls.jpg

0

5

http://sg.uploads.ru/t/OI4Xf.jpg

СНЕЖНАЯ МАМА

Снег идет. Куда он идет, и кто ему велел? Неизвестно. Может, Бог. А может, нет.
Это неважно. Идет снег.
Какой он, снег?
Он разный. Вы об этом знали?
Горный снег и снег полярный. Снег, по которому хорошо скользить на лыжах, и снег, в который проваливаешься. Снег, трепещущий, словно стайка крохотных мотыльков, и порывистый, как порхание бабочки. Снег, падающий крупными хлопьями, словно кто-то там, наверху, просеивает небо сквозь решето.

А еще — снег, колючий, как укус насекомого, и снег мягкий, словно мыльная пена; снег мокрый, тяжелый, и снег сухой, пушистый, обволакивающий мир до такой степени, что вы просыпаетесь в ночи и понимаете — все звуки исчезли. Тогда вы зарываетесь поглубже в подушку, и этой ночью вам снятся с-нежные сны, глубокие, словно свежевыпавший снег.

А утром…
Занавески распахнуты…
И вы ахаете!
Все вокруг в снегу, все вокруг в снегу, все вокруг в снегу.
Таком глубоком, что собаки проваливаются в него полностью, и над сугробами видны только их уши, взлетающие и исчезающие, словно крылышки. Машины совсем замело. Дети кричат и смеются.
Давайте слепим снеговика!

Ники и Джерри начали скатывать снежный шар. Он делался все тяжелее и тяжелее, все круглее и круглее, пока не  стал больше них самих.
— Может, она слишком толстая? — спросила Ники.
— Откуда ты знаешь, что это она?
— Да я и не знаю. Видно будет, когда мы ее нарядим.
— Ты снова говоришь, что это она!
— Потому что она толстая.
— А что, можно сделать худого снеговика?
Они попытались. Скатали из снега узкий цилиндр, поставили его стоймя, прилепили сверху голову, но она упала.
Ники это не понравилось. Она скривилась и сказала:
— Мы можем сделать ее такой... немножко в форме пирамиды... приладим ей шею или что-то в этом роде. Толстая шея портит весь вид.
Джерри не хотелось лепить снеговика в форме пирамиды, и она сказала:
— Все снеговики всегда толстые. Они такими и должны быть, чтобы сохранять тепло.
Ники подумала, что это глупо.
— Если им будет тепло, они же растают!
— Внутри тепло, глупая! Ладно, Ники, давай, помогай мне скатать ей голову!

На улицу вышла мама Ники с двумя чашками горячего какао.
— Ух ты! Классный снеговик!
— Это она. А у нас найдется, во что ее одеть?
— Конечно! Иди, посмотри в коробке с надписью "На благотворительность".
Ники побежала в дом, оставив свою чашку испускать пар.

Мама у Ники была красивая. Худая, а волосы выкрашены в три оттенка светлого. Она улыбнулась Джерри. У нее были красивые зубы.
— Как твоя мама, Джерри? Все хорошо?
Джерри кивнула. Ее маме приходилось много и тяжко работать, ей вечно доставались ночные смены в гостинице. Иногда она выпивала лишнего и вырубалась. Папа Джерри ушел от них в прошлом году, как раз перед Рождеством, и больше не вернулся.
Мама Ники перенесла вес (которого у нее было совсем немного) с ноги на ногу.
— Хочешь, оставайся у нас с ночевкой? Ники будет рада.
— Надо у мамы спросить, — ответила Джерри.
— Можешь ей позвонить, — сказала мама Ники, но Джерри не могла позвонить, потому что мамин телефон отключили за неуплату. Рассказывать об этом ей не хотелось, так что она ответила, что попозже сбегает домой и спросит.

Вернулась Ники с целой охапкой одежды. Они примерили свитер, кофту с капюшоном, платье на пуговках, но ничего не подошло.
— Это как в сказке про Золушку, — сказала Джерри.
— Ты хочешь сказать, она — Золушкина злая сестра? — спросила Ники.
— Она переодетая принцесса. Снежная Дама. Вот, примеряй!
Вязаная шапочка с помпоном подошла.
— Теперь она может ехать на бал!
— В вязаной шапке?
— Ага.
— А вот и не может, потому что у нее нет ног. И как же глаза? Ей нужны глаза, только не из пуговиц.
— Нет, только не из пуговиц! Дай мне твой браслет!.. Вот эти зеленые стекляшки — из них получатся хорошие глаза!
— Ты что делаешь? Это мой браслет!
Но Джерри не слушала, она разломала браслет — раз, два! — и теперь у Снежной Дамы оказались большущие, зеленые, вытаращенные глаза.
— Она теперь совсем как настоящая! — сказала Ники.
— Где взять нос, вот вопрос? — отозвалась Джерри.
На Ники она уже не обращала внимания. Она сделала Снежной Даме нос из сосновой шишки и большой красный улыбающийся рот. На самом деле это была половинка кольца, которое бросают собакам, но выглядело оно в точности как большая красная улыбка.
Теперь Ники играла в какую-то игру на своем айпаде. До вечера оставалось совсем немного, день выдался холодным. Начинало темнеть. Мама Ники встала в дверях кухни и окликнула ее:
— Джерри! Иди, отпросись у мамы, если собираешься у нас ночевать!
Джерри пустилась бегом, пообещав Снежной Даме, что скоро вернется. Но когда она прибежала домой, мамы там не оказалось. В окнах было темно. Иногда им отключали и электричество тоже. Когда такое приключалось, домофон не работал, и Джерри приходилось перелезать через забор и нашаривать запасной ключ за мусорными контейнерами. Она так и сделала, но ключа на обычном месте не оказалось, а дом сзади был таким же темным, как и спереди.

— Маму потеряла, а? — спросил мистер Базз, державший магазинчик по соседству, который назывался "База Базза".
Джерри кивнула, но отвечать не стала. Тогда мистер Базз сказал:
— Нету твоей мамки — ушла и не вернулась. А ты как хотела?
Мистер Базз был противным. У него было противное лицо, противные вытаращенные глаза и противный коричневый комбинезон, который он носил, не снимая. Иногда мама Джерри просила его отпустить молока или хлеба в долг, обещая расплатиться на следующий день. Он всегда отказывал. А сейчас он запихал свои противные руки в коричневые карманы своего противного комбинезона и пошел в дом.
Джерри решила чуток подождать и пристроилась на ступеньках крыльца: там было не так холодно.
Она думала о Снежной Даме — та была минимум восемь футов в высоту, выше всех. Когда Джерри вырастет, она тоже, может, будет восемь футов ростом. Тогда она им покажет!
Она им покажет, кто она есть.

Наступила ночь. Почему мы так говорим? Как будто она совсем не собиралась оказаться здесь, но, проходя мимо Луны, оступилась и завернула к нам.
Луна светила ярко. Люди возвращались домой, день подходил к концу, к ночи становилось холоднее. Окна вдоль улицы одно за одним вспыхивали светом. Джерри встала, чтобы размяться и согреться. Она прошлась по улице, заглядывая в освещенные окна там, где это было можно. Люди усаживались ужинать. Люди смотрели телевизор. Люди переходили из комнаты в комнату и что-то говорили — она не слышала, что именно, но рты у них открывались и закрывались, как у золотых рыбок.
А вот птичка в клетке... вот немецкая овчарка лежит поперек входной двери и хочет наружу.
Теперь во всех домах горел свет — кроме ее.
Может, мама подумала, что я останусь у Ники? Может, надо скорее вернуться туда?
Джерри пустилась в обратный путь к дому Ники. Дорога заняла полчаса. Наверное, было гораздо позднее, чем ей казалось, — на улицах стояла тишина, ни одной встречной машины. Черный кот неторопливо вышагивал по верху белой от снега стены.
А вот и дом Ники, и в нем горит свет. Джерри пустилась бегом, но едва она оказалась у калитки, как свет погас. Теперь дом был таким же темным, как и ее.
Который час? На подъездной дорожке стоял автомобиль-фургон. Джерри отскребла снег со стекла и заглянула внутрь. Часы на приборной панели показывали 11.30. Половина двенадцатого ночи? Да не может быть!
Джерри вдруг стало страшно. Она устала и ничего не понимала. Не понимала, сколько сейчас времени, и не знала, что ей делать. Может, стоит заночевать в сарае? Джерри повернулась от темного дома к саду, странно светлому и белому, даже слегка светящемуся от снега.

Снежная Дама смотрела на нее в оба ярких зеленых глаза.
— Вот бы ты была живая... — сказала Джерри.
— Жива я? — переспросила Снежная Дама. — Живая-оживая.
— Это ты сказала? — недоверчиво спросила Джерри.
— Я, — ответила Снежная Дама.
— У тебя рот не шевелится!
— Ну, это ты его таким сделала, — сказала Снежная Дама. — Но ты же меня слышишь, правда?
— Да, — ответила Джерри. — Я тебя слышу. А ты правда живая?
— Ты только посмотри! — сказала Снежная Дама и скользнула чуть в сторону. — Неплохо, с учетом того, что у меня нет ног. Это тоже ты меня такой сделала.
— Извините, — сказала Джерри, — я не знала, как слепить ноги.
— Нечего терзаться тем, что не в силах изменить. Как могла, так и слепила, главное — с душой. И вообще, я умею скользить. А ну-ка! Поскользили с ветерком!

Снежная Дама пустилась в путь на удивление быстро для объекта без ног, колес или двигателя. Джерри пришлось бежать бегом, чтобы не отстать.
— Я бы предложила тебе взять меня за руку, — сказала Снежная Дама, — только вот руками ты меня не снабдила...
— Погоди! — воскликнула Джерри. — А вилы подойдут? Среднего размера?
— Это было бы мило, — ответила Снежная Дама.
Джерри вытащила из сарая двое садовых вил (среднего размера) и крепко прижала их к бокам Снежной Дамы. Та слегка повела плечами, чтобы приспособиться, сосредоточилась и смогла пошевелить железными пальцами.
— Ого-го!
— Как ты это делаешь?
— Это волшебство, — ответила Снежная Дама. — А ты знаешь, как ты все делаешь? И вообще, хоть кто-нибудь знает? Просто делаю, и все. Ладно, поехали!
— А куда мы идем?
— На поиски остальных!

Джерри со Снежной Дамой вышли из сада и заскользили по дороге. Снежная Дама двигалась куда быстрее Джерри, которая все время поскальзывалась и падала.
— Я здесь как рыба в воде, — сказала Снежная Дама. — В своей стихии. Давай ко мне на плечи!
Джерри вскарабкалась наверх и оперлась ногами на зубья вил.
И они вдвоем заскользили вдоль улицы — все быстрее и быстрее. Джерри держала ноги в выгнутых зубья, как в стременах, а руками ухватилась за концы шарфа Снежной Дамы, словно за поводья. Так они и скользили, мимо школы и мимо почты, и уже почти проехали здание, когда их окликнул тоненький голосок.
— ПОДОЖДИТЕ!
Снежная Дама резко затормозила и остановилась.
— ЭТО ЕЩЕ ЧТО ТАКОЕ? — спросила она.
Какие-то мальчишки слепили маленького Снеговичка, нацепили ему на голову картонную шляпку и пристроили его на крышку почтового ящика.
— ЗДЕСЬ ТАК СКУЧНО, — сказал Снеговичок. — ВОЗЬМИТЕ МЕНЯ С СОБОЙ!
— Ты почему разговариваешь Заглавными Буквами? — спросила Снежная Дама. — Разве ты не знаешь, что разговаривать Заглавными Буквами — это Неприлично?
— Я сирота, — ответил Снеговичок. — И в школу никогда не ходил. Простите меня.
— Ну ладно, — сказала Снежная Дама. — Полезай ко мне на руки, потому что плечи уже заняты. Посмотрим, куда нас занесет!
— ПРИЯТНО С ВАМИ ПОЗНАКОМИТЬСЯ, МИСС! — пропищал Снеговичок, обращаясь к Джерри, а потом вспомнил, что это Невежливо, и прошептал так тихо, как только мог: — ПРИЯТНО С ВАМИ ПОЗНАКОМИТЬСЯ, МИСС!
И они снова заскользили, мимо гаража, мимо фабрики, сквозь безмолвную, тихую ночь под усыпанным бриллиантовыми звездами небом.

Так они прикатили в городской парк.
Весь день дети лепили здесь Снеговиков, но теперь все дети разошлись по домам, а Снеговики остались.
На их белых, поблескивающих шубах переливался белый, алмазный свет Луны. Жутковатое зрелище.
А потом Джерри заметила, что некоторые Снеговики медленно перемещаются к озеру, а двое из них стоят на берегу и рыбачат.
Должно быть, дети слепили Снеговиков-Рыбаков и дали им по удочке, сделанной из очищенной от коры ветки и куска бечевки.
Когда Джерри, Снежная Дама и Снеговичок приблизились к озеру, один из Рыбаков-Снеговиков повернулся к ним и приподнял шляпу-котелок в знак приветствия.
— Добро пожаловать! В озере полно Снежной Рыбы! Снегурочки уже разводят костер, и мы надеемся, вы присоединитесь к нашему барбекю. Отличная погодка!
В этот самый миг удочка у него в руках изогнулась, леска задрожала, и где-то с минуту он водил что-то сильное и невидимое под водой, а потом ловким движением дернул леску и выудил Снежную Рыбку — чуть больше фута в длину, а вместо чешуи у нее были снежинки.
— Их можно поймать только в это время года, — объяснил Снежный Рыбак. — Поторопишься — выудишь звенящую ледышку, промедлишь — а они уже растаяли, будто их и не было никогда.
— Я никогда не видела Снежных Рыб, — сказала Джерри.
— Ничего удивительного, — ответил Снежный Рыбак. — Большинство из нас способно видеть только то, что мы уже видели.
— ОЙ-ОЙ-ОЙ-ОЙ-ОЙ, УХ ТЫ! — закричал Снеговичок. Он так разволновался, что перевернулся вниз головой, и слова у него вышли задом наперед: ЫТ ХУ ЙО-ЙО-ЙО-ЙО-ЙО!
— А потише нельзя? — спросил Снежный Рыбак. — Он мне так всю Снежную Рыбу распугает.

Снежная Дама ухватила Снеговичка за ноги и потащила в сторону, где группа Сестричек-Снеговичек строила шалаш из белых, покрытых изморозью веток. Они все носили в ушах серьги из красных ягод.
— Останетесь на барбекю? — спросила та, что была повыше остальных. — А это у вас человечек, да?
— Да, — ответила Снежная Дама, — ее зовут Джерри.
— А как же Я? — завопил Снеговичок. — Про МЕНЯ что, забыли?
— Можно оставить его с вами? — спросила Снежная Дама. — Ему необходима дисциплина. Он может таскать ветки для костра.
— Конечно! А ну-ка, дружок-снеговичок, торопись, на работу становись! Мы его кое-чему научим.
— Я вообще сирота! — заявил Снеговичок. — Со мной нужно обходиться Осторожно и Аккуратно!
— Будет тебе и Осторожно, и Аккуратно, когда солнце припечет и тебя растопит, — пригрозила Сестричка-Снеговичка. — А теперь давай, шевелись!
— Давай-ка мы с тобой пройдемся и посмотрим, как здесь все устроено, — сказала Снежная Дама Джерри. — Я так понимаю, тебе это в новинку.
— А тебе разве нет? — спросила Джерри. — Я же только сегодня утром тебя слепила!
— Это часть тайны мироздания, — ответила Снежная Дама. — Меня не было. Я есть. Меня не станет. Но я буду.
Для Джерри эта мысль оказалась слишком глубокой, как, впрочем, и снег. Она пустилась бегом за скользящей Снежной Дамой, споткнулась и увязла в сугробе по самый подбородок.
— Снолли! Одолжи мне удочку, а? — Снежная Дама замахала руками одному из Снеговиков-Рыбаков. Тот подошел, забросил леску и выудил Джерри из сугроба, словно сазана из-под льда.
— Спасибо, Снолли, — поблагодарила Снежная Дама. — Удачный для нас год выдался, правда?
— Точно так, Дама, — ответил Снолли. — Если погода продержится, мы тут еще недельку пробудем, пока не придет пора уходить.
— Уходить? — переспросила Джерри.
— Я же говорила — тайна мироздания. Давай я расскажу тебе, откуда мы взялись.

Снежная Дама уселась на заснеженную скамейку рядом со слепленной из снега фигурой, махнула Джерри, чтобы та садилась между ними, обхватила пальцами-зубьями свое белое колено и начала...
— Когда каждый год выпадает снег, дети лепят снеговиков. Они дарят нам варежки и шляпы, галстуки и косынки, и красивые глаза, как те, что ты сделала для меня из зеленых стекляшек.
Взрослые думают, что Снежные Люди — это просто снег, но дети знают правду. Они шепчутся с нами и доверяют нам свои тайны. Когда им грустно, они садятся рядом с нами на землю и приваливаются к нам спинами. Они нас любят, и так мы становимся живыми.
Погляди на парк. Видишь, сколько Снежных Людей вокруг? Каждый год мы снова собираемся здесь, потому что, однажды ожив, живем вечно. Ты увидишь, как мы таем — мы и правда таем, но это только способ уйти, перенестись туда, где сейчас идет снег. А когда дети лепят снеговиков, мы снова возвращаемся.
Джерри задумалась.
— Но если ты растаешь...
Снежная Дама прервала ее, подняв руку.
— Нашу Сне-жность растопить нельзя. У каждой Снежной Личности есть снежная душа. Она проходит сквозь время и пространство, сквозь мороз и лед. Ты отыщешь нас рядом с белыми медведями, лосями и северными оленями. Подними голову к снеговым тучам — мы там, мы ждем мига, чтобы воплотиться снова. А когда выпадает снег, вслед за ним приходим и мы.
Джерри поглядела на фигуру из снега, неподвижно сидевшую рядом с ней на скамейке.
— А с ним что? Почему он не разговаривает?
Снежная Дама покачала головой.
— Он не заговорит. Это не Снеговик, это просто снег. Его слепил взрослый, который в него не верил и не любил. Поэтому он неживой.
— Моя подруга Ники тебя не любила, — сказала Джерри. — Она думала, ты слишком толстая.
— Я как раз такая, какая надо, — ответила Снежная Дама, — и ты меня любишь, поэтому я ждала тебя в саду.
— А если бы я не пришла? — спросила Джерри.
— Я знала, что ты вернешься, — ответила Снежная Дама. — Любовь всегда возвращается.
Мимо прошествовал Снежный Кот в искрящемся ошейнике.
— Не могу не согласиться! — сказал он. — Счастье и любовь! — и приветственно поднял лапу.
— Они разожгли костер! — воскликнула Джерри. — Вон там! Но он горит не желтым и не оранжевым — он белый!
— Это холодное пламя, — ответила Снежная Дама. — Необычный огонь. Идем! Пора со всеми познакомиться.

Пламя горело сильно и высоко, потрескивая и выстреливая в воздух снопья снежинок, взлетавших в ночное небо. Странное дело — заснеженные ветки горели, но не сгорали. Холодное пламя охватывало их прозрачными мерцающими вспышками.
Снежные Люди стояли и сидели у костра, охлаждая ладони и ноги.
— Пойдем, охладимся! — предложила Снежная Дама.
— Да мне и так уже холодно, — ответила продрогшая Джерри.
— Смотрите, кто пришел, — сказала одна из Сестричек-Снеговичек.
— РАССТУПИСЬ! РАССТУПИСЬ!
Это был Снеговичок. Он тащил за конец палку, на которой висела Снежная Рыба из озера — хрустальная рыбка с жемчужными глазами.
Другой конец палки нес Снолли и командовал Снеговичку:
— А сейчас мы перекинем палку через огонь, как...
Но Снеговичок так разволновался, что прошел прямо сквозь костер и вышел с другой стороны.
— Ой, — воскликнула Джерри, — да он вырос!
Снеговичок и правда подрос, причем сильно.
— Холодное пламя всегда такое, — объяснила Снежная Дама. — В обычном огне все сгорает, делается меньше и исчезает совсем. А холодное пламя увеличивает все, к чему прикасается. Посмотри на рыбу!
Рыба готовилась, запекаясь внутри снежных чешуек, но теперь она стала в два раза больше!
— Разбирайте рыбу, народ, — сказал Снеговик-Рыбак. — Ешьте, пока холодная!
— А можно мне тройную порцию? — завопил БОЛЬШОЙ СНЕГОВИчок.
— Вырасти-то он вырос, а вместо мозгов все равно талая вода! Ну ничего, мы вернем его к нужному размеру. Эй, парень, лови!
Одна из Сестричек-Снеговичек бросила что-то похожее на сосновую шишку бывшему Снеговичку, который все рос и не мог остановиться. Теперь это был огромный СНЕГОВИК.
— СПАСИБО! СПАСИБО! СПАСИБО! — прокричал СНЕГОВИК из заснеженных ветвей дерева, где скрылась его голова.
— А с ним все будет хорошо? — спросила Джерри.
— Конечно, — ответила Снежная Дама. — В крайнем случае — он растает.
— А ты растаешь? — спросила Джерри.
— Да, растаю.
— Я не хочу, чтобы ты таяла!
— А знаешь, о чем я думаю? — спросила Снежная Дама. — Думаю я, что пора отвести тебя домой. Не хочу, чтобы ты превратилась в Кая из "Снежной королевы": руки ледяные, ноги тоже, и в сердце кусочек льда.
— Но она же была плохая, — сказала Джерри. — Снежная королева...
— Да, она была плохой, но даже если ты хорошая, то не факт, что все будет хорошо... Никогда не угадаешь, чем все обернется. Ты ведь всего-навсего человек.
С этими словами Снежная Дама подхватила Джерри, оставив Снежный народ распевать зимние песни у костра — "‘Let it Snow, Let it Snow, Let it Snow", "Зимнюю страну чудес", "Снежную любовь" и "С нежностью я помню о тебе".
Они были уже на краю парка, и звуки песен постепенно затихли. Теперь Джерри слышала только, как шумит ветер в верхушках деревьев и как Снежная Мама скользит по тропинке. Она негромко напевала себе под нос низким, красивым голосом.
— Это что за песня? — спросила Джерри.
— Шекспир. "Не бойся жара солнечных лучей..." Это утренняя песня. Мы поем ее, когда таем.
— Ты знаешь Шекспира?
— Это тоже волшебство, — ответила Снежная Мама.

[ "Не бойся жара солнечных лучей..." (‘Fear no more the heat o’ the sun’) — погребальная песня из пьесы Шекспира "Цимбелин".]

Вскоре они оказались на улице, где жила Джерри, как раз у ее дома. Свет в окнах по-прежнему не горел.
— Так, — сказала Снежная Мама, — пусти-ка меня к двери. Я выморожу замок.
В доме было холодно и пусто. В раковине громоздилась гора посуды, тарелки с остатками еды стояли на кухонном столе. Пол был грязным, а на приткнувшейся в углу комнаты елке совсем не было украшений.
— Через пару дней наступит Рождество, — сказала Снежная Мама.
— На прошлое Рождество от нас ушел папа, — ответила Джерри. — Кажется, мама тоскует.
К Джерри давно уже никто не приходил в гости. Ни поиграть, ни просто навестить. Она к этому даже привыкла. Беспорядок, грязь и грусть. Теперь она посмотрела на свой дом глазами Снежной Мамы.
— Давай уберем здесь вместе! — сказала Снежная Мама. — Разберись с посудой, а я вымою пол.
У нее был уникальный метод уборки. Она немного подтаяла в районе подола, разогнала воду по комнате, а потом, когда грязь откисла, вымела ее вместе с водой прямо за дверь. Скоро посуда тоже была перемыта и перетерта, а пол заблестел.
— Отлично! — сказала Снежная Мама. — А теперь собери грязную одежду, постельное белье и всякие полотенца. Мы идем в прачечную!
— Она же закрыта! — воскликнула Джерри. — И у нас все равно денег нет.
— Не переживай, я же снежный человек все-таки!

В прачечной Снежная Мама легко вскрыла замок, и они вошли внутрь. Разобраться со стиральной машиной не составило труда. Снежная Мама просто приподняла переднюю панель монетоприемника своими стальными пальцами.
— На всех хватит, стирай не хочу, — сказала она, осторожно возвращая панель на место.
Пока белье кружилось и переваливалось в стиральной машине, Джерри согрелась и ей захотелось спать. Ей привиделось, что она угодила в метель из стирального порошка и что вместо неба над ней простыни.
По улице шел выпивший мужичок со второй бутылкой водки в кармане. Он потом всем рассказывал, что видел, как снежная баба затеяла стирку.
— Я вам отвечаю, она была восемь футов ростом! Белая, вся квадратная, с жуткими зелеными глазищами, с вилами вместо рук! А рядом с ней на двух стульях прикорнула спящая девочка!
— Ага, а это точно был не Санта Клаус? Ха-ха-ха...

Когда Джерри проснулась, белье уже было выстирано, высушено и сложено, и они со Снежной Мамой отправились домой.
— Застилай кровати, а я сейчас кое-куда сбегаю и вернусь, — распорядилась Снежная Мама.
Джерри застелила чистым бельем свою кровать и мамину. Впервые за целую вечность кровати стали выглядеть уютными, чистыми и теплыми. В них так и хотелось улечься. Джерри одолела зевота. На часах было почти четыре утра.
Как раз в этот момент вернулась Снежная Мама, толкая перед собой магазинную тележку, доверху набитую припасами: фруктами, кофе, овощами, беконом, яйцами, молоком, хлебом, а еще там были индейка и рождественский пудинг. Ее красный рот, сделанный из половинки пластикового обруча для тренировки собак, расплылся в еще более широкой усмешке.
— Я вломилась в "Базу Базза!"
— Но это же... воровство?
— Ага, оно самое.
— Но так же нельзя!
— Нельзя, когда ребенок голодный. Так, сейчас...
Снежная Мама подогрела молоко, отрезала большой кусок сыра и сделала Джерри бутерброд. Та сидела в кровати, ела, прихлебывала молоко и почти спала.
— Мне пора идти, — сказала Снежная Мама. — Завтра увидимся у Ники в саду.
— Я не хочу, чтобы ты уходила, — сказала Джерри.
— Мне нужно на холод. Спокойной-преспокойной ночи! Я бы тебя поцеловала, да согнуться не могу.
Джерри подскочила в кровати и поцеловала Снежную Маму. И почувствовала, как на губах у нее тает снег.

На следующее утро Джерри проснулась от хлопка входной двери. Она выскочила из кровати. Мама вернулась — уставшая и мрачная. Она не заметила ни чистоты в кухне, ни блестящих окон, ни того, что в доме было тепло и уютно. Джерри сунула хлеб в тостер.
— Скоро Рождество, — сказала она.
— Знаю, — вздохнула мама. — Я куплю тебе подарок, обещаю. Мы нарядим елку вместе. Мне просто нужно немного отдохнуть... Я... — Она вдруг поднялась на ноги. Пошла в спальню. Вернулась. — Это ты все так прибрала? В жизни у нас так чисто не было!
— Я все вымыла. И у нас есть еда, смотри!
Мама Джерри заглянула в холодильник и буфет.
— А где ты взяла денег на всю эту еду?
— Это Снежная Мама принесла.
О том, что Снежная Мама украла еду в "Базе Базза", Джерри ничего говорить на стала.
— Это что, что-то благотворительное? В честь Рождества?
— Да, — ответила Джерри.
Мама вдруг стала похожа на себя прежнюю — ту, какой она была до того, как от них ушел папа.
— Поверить не могу, что кто-то нам помог... отнесся к нам с добротой. Она оставила свой телефон?
Джерри покачала головой.
Мама снова обвела взглядом их маленький дом.
— Это чудо какое-то! Это чудо, Джерри! Беги на улицу, поиграй, а когда вернешься, я приготовлю обед. Как раньше!

Джерри побежала к дому Ники. Она дождаться не могла, чтобы рассказать подружке обо всем, что приключилось ночью. И она рассказала ей о Снежной Рыбе, и о БОЛЬШОМ СНЕГОВИчке, и как она проехалась у Снежной Мамы на плечах. О прачечной и ограбленном магазине она умолчала. Но Ники ей все равно не поверила. Она подскочила к Снежной Маме и выдернула ей нос.
— Видишь? Была б она живой, она бы на меня наорала!
Джерри выхватила шишку у Ники из рук, а саму Ники изо всех толкнула на снег. Та расплакалась, из дома выскочила ее мама.
— А ну, прекратите! Джерри, мы сегодня идем по магазинам за рождественскими покупками. Хочешь с нами?
— Я не хочу, чтобы она с нами шла! — выкрикнула Ники.
Джерри сделала вид, что уходит домой, но на самом деле притаилась за сараем. Едва машина отъехала, Джерри подбежала к Снежной Маме.
— Они уехали! Теперь можно шевелиться!
Ничего не произошло. Снежная Мама стояла неподвижно, словно статуя. Джерри ждала, ждала, и ей становилось все холоднее и холоднее. Глупая ситуация! Ей стало совсем грустно, и она пошла домой через парк. Снеговики были на месте — удили рыбу и стояли группами. Под деревом она увидела Снежного Кота и подбежала к нему.
— Привет! Счастье и любовь?
Но кот ничего не ответил.
И Джерри пошла домой, думая, а на самом ли деле в доме чисто, на самом ли деле в холодильнике есть еда, и на самом ли деле мама готовит обед.
По дороге она прошла мимо "Базы Базза". Мистер Базз угрюмо стоял на крыльце в своем противном комбинезоне. Он помахал Джерри.
— Слыхала? Меня прошлой ночью ограбили! Воры вломились и украли еду. Один из них был одет снеговиком. Я сам видел, у меня камеры наблюдения стоят. Представляешь?
Джерри не сдержалась и улыбнулась. Мистер Базз так нахмурился, что его противные брови наползли на его противные усы.
— Нечего тут хихикать, юная леди!
Джерри открыла дверь в дом. Дома было чисто и светло — так же, как и когда она уходила. Из кухни вкусно пахло. Мама слушала по радио рождественские песни. Она приготовила лазанью. Они вместе поели, и мама вдруг заговорила о своих планах.
— Я найду другую работу. Больше никаких ночных смен! Мы будем держать дом в чистоте и порядке. Нам помогли, и я вдруг увидела все в совершенно другом свете, понимаешь?

Вечером маме пришлось пойти на работу, но она уже не выглядела такой расстроенной и подавленной, как раньше. Джерри было надумала сбежать из дома и проникнуть в парк, но оказалось, что мама заперла дверь на оба замка. Джерри подумала, а не выбраться ли ей наружу через окно спальни, чтобы никто ее не заметил, но тут услышала, как кто-то стучится в кухонное окно.
Там стояла Снежная Мама.
Джерри распахнула створки.
— У тебя там так тепло, что я не могу войти, — сказала Снежная Мама. — Я принесла тебе елочные украшения.
Она протянула Джерри мешок, полный сосновых шишек — совсем таких, как ее нос, но они все сияли и переливались белой изморозью.
— Почему ты не заговорила со мной там, у Ники? — спросила Джерри. — Я ждала, ждала, а ты молчала, словно кусок снега.
— Это волшебство, — ответила Снежная Мама. — Давай ты нарядишь елку? А я посмотрю сквозь окно.
Шишки оказались отличным украшением, и в доме запахло праздником и весельем.
— А ты знаешь, что в одном литре снега больше миллиона снежинок? — спросила Снежная Мама.
— И все снежинки разные? — спросила Джерри.
— Снежинки рождаются в воздухе, когда кружатся и падают. И ни одно кружение, ни одно падение не повторяются; они всегда разные, — ответила Снежная Мама. — А как твоя мама нынче?
— Она сегодня была счастливой, — сказала Джерри. — Приготовила лазанью. А я помыла посуду.
— Вы должны приглядывать друг за другом, — сказала Снежная Мама. — Потому как иначе вам обеим будет холодно и грустно, даже в разгар лета.
— Это родители должны заботиться о детях, — возразила Джерри.
— В жизни бывает иначе, — сказала Снежная Мама.
Джерри посмотрела сквозь окно в ночное небо, полное ледяных звезд.
— А ты могла бы остаться и жить у нас? — спросила она. — Если мы придумаем, как сохранить тебя в холоде? Ну, купим тебе отдельный холодильник или что-то в этом роде?
Зеленые глаза Снежной Мамы заблестели.
— Тогда все узнают то, что знаем мы, а этого допускать нельзя. Об этом каждый должен догадаться сам.
— О чем? — спросила Джерри.
— Что любовь — это волшебство. То самое волшебство, которое движет всем на свете.
Всю темную ночь Джерри проспала в мягкой тишине под светом бесчисленных звезд.
Когда она услышала, что мама вернулась, то выскочила из кровати, побежала в кухню и поцеловала ее. Мама восхищалась елкой.
— Откуда ты взяла эти украшения?
— Снежная Мама принесла, — ответила Джерри.
— Я бы хотела ее лично поблагодарить. Она точно не оставила визитную карточку?
Джерри решила, что сбегает и попросит Снежную Маму познакомиться с ее мамой. Пока мама собиралась поспать после ночной смены, Джерри оделась и побежала через парк к дому Ники.
Она влетела в калитку и остановилась.
Рядом с машиной, на которой ездила семья Ники, стояла другая. Как раз на том месте, где раньше была Снежная Мама.
Джерри вбежала во двор и подскочила к машине. На земле валялась вязаная шапочка и двое старых вил. Джерри бухнулась на четвереньки и принялась судорожно рыться в снегу. Нашла изумрудные глаза Снежной Мамы и расплакалась.
Из дома вышла Ники, в леггинсах и свитере.
— Что случилось, Джерри?
Джерри не могла говорить, и тогда Ники объяснила:
— Снеговика сбила машина моих друзей. Они сдавали задним ходом... прости.
Но Джерри не могла успокоиться. Ники не знала, что делать.
— Она же была ненастоящая, Джерри! Мы слепим ее заново, если захочешь. Ты хочешь?
Но погода уже менялась. Заморосил дождь, снег просел, с крыши сарая съезжали и падали целые пласты. Джерри побежала в парк и увидела, что Снежный Народ собрался уходить.
Кто-то уже лишился голов. От Снежного кота осталась груда снега, увенчанная одним ухом. Замерзшее озеро меняло цвет, на поверхности проступала талая вода. Рыбак-Снеговик выронил свою удочку.
Джерри поплелась домой. Когда мама проснулась, она попыталась рассказать ей о Снежной Маме, но та ее не поняла. Но она увидела, что Джерри расстроилась, обняла ее, прижала к себе и пообещала, что отныне они будут жить по-другому. У них будет еда, в доме будет тепло и чисто, и они будут больше времени проводить вместе.
— Я больше не буду пить. Я выберусь из депрессии. Я не оставлю тебя одну, — пообещала она, и, хоть такие вещи легче озвучить, чем выполнить, мама Джерри свое слово сдержала. В их доме больше никогда не было холодно и голодно на Рождество.

И настало Рождество — оно всегда настает, хотите вы этого или нет, и всегда уходит, хотите вы этого или нет, потому что такова жизнь. Джерри под елкой ждали подарки, а самыми лучшими из них были микроскоп и книга о снежинках.
Все началось в Вермонте, в 1885-м, когда Уилсон Бентли по прозвищу Снежинка попробовал фотографировать снежинки через микроскоп. Он стал первым в мире человеком, сфотографировавшим снежинку. На момент своей смерти он сделал 5381 снимок, и на каждом фото снежинки были разные.
Джерри пришла и постояла на том месте, где раньше стояла Снежная Мама. Но теперь здесь было пусто.

С тех пор каждую зиму Джерри снова лепила Снежную Маму, обычно в парке у озера, но та больше так ни разу и не ожила.
Джерри выросла. Теперь у нее было двое детей, и они обожали слушать историю о Снежной Маме, хоть сами ни разу ее не видели.
Настал Сочельник.
Дети Джерри уже лежали в кроватках.
В изножьях кроватей висели чулки для подарков, а под елкой дремал кот.
Джерри пошла выключить свет. На улице мягко падал снег. Она зачем-то открыла ящик стола, где лежал старый микроскоп — подарок от мамы на то давнее Рождество. Потом она натянула сапоги и вышла из дома.
Ее дети слепили троих Снежных Людей — вот они все, выстроились в ряд. Джерри пристроила микроскоп к ближайшей холодной фигуре и стала рассматривать снежинки в окуляр. Как может жизнь быть такой разной, непредсказуемой, обычной и чудесной?
— Как и любовь, — произнесла она вслух.
И знакомый голос ответил:
— Любовь всегда возвращается.

Это была Снежная Мама. Она стояла в саду.
— Это ты! — воскликнула Джерри.
— Всегда, — ответила Снежная Мама.
— Но все эти годы... где же ты была?!
— Это волшебство...
— Я позову детей! Они знают о тебе!
— Не сейчас, — ответила Снежная Мама. — Может быть, однажды.... Кто знает? Кажется, я просто хотела снова повидать тебя. Всегда надеялась, что у меня получится.
И что-то, похожее на снежную слезу, скатилось по ее щеке.
— Подожди! — крикнула Джерри. — Подожди!
Она вбежала в дом и бросилась к ящику стола.
Зеленые стеклянные глаза все это время хранились вместе с микроскопом.
— Они твои, — сказала Джерри. — Я их тебе вставлю?
Потом она поцеловала Снежную Маму и почувствовала, как на губах у нее тает снег.
— Все получилось, — сказала Джерри.
— Я знаю, — ответила Снежная Мама. — Иногда все, что нам нужно, — это чуток помощи со стороны.
— Не уходи! — попросила Джерри, когда Снежная Мама повернулась и двинулась прочь.
— Я за тобой присмотрю, — ответила Снежная Мама. — Ха-ха! Кто знает, что ждет нас в будущем?
И она ушла, ускользнула, безмолвно и тихо, как падающая звезда, и растворилась вдали, словно звездный свет.
Свет бесчисленных звезд, счастья и любви.

http://sh.uploads.ru/t/3KCk7.jpg

+1

6

http://s8.uploads.ru/t/60W4I.jpg

КРАСНАЯ КАПУСТА ПО РЕЦЕПТУ РУТ РЕНДЕЛЛ

Я познакомилась с Рут Ренделл в 1986 году. Ей тогда было пятьдесят шесть лет, а мне — двадцать семь. Мы дружили до самой ее смерти в 2015-м. На тот момент ей исполнилось восемьдесят пять, а мне пятьдесят шесть.

[Рут Барбара Ренделл, баронесса Ренделл из Баберга (1930 — 2015) — британская писательница, автор популярных детективов и триллеров. Писала также под псевдонимом Барбара Вайн (Barbara Vine). Лауреат многих литературных премий, включая несколько "кинжалов" (серебряный, три золотых и бриллиантовый кинжал Картье) от Ассоциации писателей-криминалистов, премии газеты The Sunday Times за литературное мастерство и премии Эдгара По (как Барбара Вайн).
Пожизненный член палаты лордов от лейбористской партии. Кавалер ордена Британской империи (1996), баронесса.]

Мы встретились, когда ей было столько же лет, сколько мне сейчас, и наша встреча изменила мое представление о дружбе. Рут проявила исключительную заботу обо мне.
Я тогда была автором одной опубликованной книги — "Не апельсинами едиными". Рут пользовалась международной популярностью и носила титул "Королева детективных романов".
Мы познакомились потому, что ей нужен был кто-то, кто присмотрел бы за ее домом, пока она уедет на полтора месяца в Австралию, чтобы провести встречи с читателями. А я писала свой второй роман — "Страсть".
С характерным для нее вниманием к молодым писателям Рут сказала, что тоже пишет свой второй роман — как Барбара Вайн. Такой псевдоним она выбрала для себя в качестве автора триллеров с закрученными психологическими сюжетами.
Мы с Рут на самом деле очень понравились друг другу. Как-то вот так просто все сложилось. С годами мы завели традицию вместе праздновать первый или второй день Рождества. Ее сын живет в Америке, а после того, как ее муж, Дон, скончался, наше с ней Рождество стало еще более значимым для нас обеих.

Ритуал всегда был одинаковым. Она сообщала, когда мне следует приехать, чтобы мы могли предпринять долгую совместную прогулку по Лондону. Маршрут планировала она, всегда включая в него определенные объекты для осмотра. Ее поздние работы полны лондонской географии. Рут любила гулять по этому городу, а в рождественские дни улицы особенно тихие.
После прогулки мы обедали. Готовила всегда Рут. Она делала это быстро и ловко, безо всякой суеты. Вообще-то, еда ее не очень привлекала, но рождественский обед она готовила с удовольствием.
Какие блюда были у нас на столе? Фазан, запеченный картофель, морковь, разная зелень и овощи, которые я вырастила в своем саду и смогла уберечь от слизней и голубей. При должном везении мы лакомились брюссельской капустой, а если побеждали вредители, то довольствовались обычной. Да, еще много соуса и гвоздь программы — маринованная красная капуста от Рут Ренделл.
Рут мариновала ее ранней осенью. Она всегда звонила мне в этот день.
— Джанетт, это Рут. Я мариную капусту, а потом схожу на заседание.
Она имела в виду заседание палаты лордов, членом которой была от лейбористской партии.
Немногие знают, что Рут была большой поклонницей музыки в стиле кантри и что капуста мариновалась под Тэмми Уайнетт и k. d. lang.

[Тэмми Уайнетт (1942—1998) — американская исполнительница кантри, получившая на родине звание "Первая леди кантри".

Кэтрин Дон Ланг (англ. Kathryn Dawn Lang, родилась 2 ноября 1961 года), более известная под своим сценическим псевдонимом k.d. lang (свои инициалы и фамилию она специально пишет с маленьких букв), является известным канадским автором-исполнителем поп-музыки и кантри. Обладательница четырёх премий "Грэмми", она также известна как буддистка, вегетарианка, борец за права животных, открытая лесбиянка и ЛГБТ-активист.]

Я при процессе маринования ни разу не присутствовала. Рут была сама себе алхимиком, и, что бы она ни делала, она делала это лучше, чем я. У меня есть рецепт, но нет нужной сноровки. Женщины ее поколения знали толк в таких вещах. Рут родилась в 1930-м. Годы ее отрочества пришлись на Вторую мировую войну, и она мариновала овощи для фронта. Ее мама была родом из Швеции, так что, если задуматься, таланты Рут имеют давние корни и берут начало в традициях народа, чье выживание во время долгих зим полностью зависело от умения солить и мариновать.
Сама Рут выросла в Лондоне. Ее детство пришлось на времена Великой депрессии, потом началась война, потом продукты выдавались по карточкам — и ни у кого не было холодильников.
Когда ее муж был еще жив, она мариновала для него корнишоны. Он их любил. Она рассказывала мне, что во время войны они мариновали кроликов.
— И какие они были на вкус?
— Откуда мне знать? Выглядели они отвратительно. Я не собиралась их есть, Джанетт! — здесь она смеялась. У Рут был чудесный смех, она любила пошутить над комедией и абсурдностью жизни.

Нужно признать, что она знала толк в маринадах. Она любила маринованную селедку. Я обожаю маринованные огурцы и всегда заказываю их, когда прихожу в ресторан "The Wolseley" на площади Пикадилли в Лондоне.
Рут любила, когда я приглашала ее туда. Вообще-то, чаще всего в этой жизни счета приходилось оплачивать ей — бог благословил ее как богатством, так и щедростью; ей нравилось, когда ее куда-то приглашали, но в "The Wolseley" она не платила никогда — такое у нас с ней было правило. Я всегда приходила в ресторан первой, чтобы заказать шампанское и не пререкаться с Рут...
Я обнаружила, что шампанское и маринованный огурец составляют изумительное сочетание. Рут, однако, никогда не была особо высокого мнения о маринованных огурцах, которые подавали в "The Wolseley".
— Мои намного вкуснее, знаешь ли...
Так оно и было.

У Рут был набор старинных банок для консервирования с резиновыми прокладками и завинчивающимися крышками. Заполненные до краев, они стояли в задней части кладовой и являли собой вопрос, на который никто не знал ответа.
Момент, когда вы открывали банку, всегда был полон предвкушения и волнения. Соленья и маринады непредсказуемы. Вы можете получить что-то неимоверно вкусное или же вонючее.
Все всегда оказывалось в порядке — но до тех пор, пока вы не откроете банку, вы этого наверняка не знаете.
У маринованной красной капусты потрясающий цвет, тот самый оттенок красного, что идеально подходит к Рождественскому пиршеству. Рут подавала свою капусту в бледно-зеленой миске. Острый вкус закуски прекрасно оттенял разнообразие рождественского обеда.

Кроме овощей, я отвечала за вино к столу. Рут ничего не смыслила в винах, и если бы я оставляла выбор за ней, то мы пили бы европейское "шардоне" из ближайшего супермаркета. Но она любила шампанское, так что его я и приносила — "вдову Клико".
После еды наступало время телевизора. Программы выбирала Рут, но они должны были идти в реальном времени — никаких DVD, никаких передач, которые можно посмотреть в записи.
Рут усаживалась на диван вместе со своим любимым котом Арчи и поджимала ноги. Я укладывалась на другой диван, и мы начинали хаять телепрограммы. Это очень важно — иметь возможность обругать телевизор.
Около десяти вечера Рут хватала пульт и произносила: "Я больше не могу смотреть эту чепуху, а ты" (и это не было вопросом). За ним следовал другой не-вопрос: "А не попробовать ли нам рождественский пудинг".
Пудинг — его всегда готовила подруга Рут из палаты лордов — был размером с пушечное ядро и почти таким же тяжелым. Это было смертоносное оружие, замаскированное под десерт. Рут несколько часов разогревала его на водяной бане, обернутым в полотенце, — по старому дедовскому способу. Поскольку хорошей вентиляцией ее кухня похвастаться не могла, оставшуюся часть вечера мы проводили в облаке пара, пахнущего вывариваемым бельем. Даже кот — и тот кашлял.

[Рождественский пудинг традиционно делался за пять недель до Рождества. Его заворачивали в чистое полотенце и варили на очень медленном огне в течение 6 — 8 часов, постоянно подливая выкипающую воду. После этого пудинг оставляли на месяц в сухом прохладном месте, чтобы он созрел и напитался ароматами. В день Рождества пудинг повторно подогревали на пару в течение пары часов, подавая на стол горячим.]

Когда Рут решала, что пудинг готов — при этом она никогда не пользовалась таймером, хотя была одним из самых дотошных людей, — тогда наступало время готовить заварной крем. В процессе она напевала — обычно что-то из музыки кантри, а иногда — Генделя; она была его страстной поклонницей. Иногда у нее получалось попурри из "Джолин" со вставками "Мессии".

["Jolene" (рус. Джолин) — кантри-песня, автором и исполнителем которой является Долли Партон. Впервые была выпущена в октябре 1973 года в качестве сингла, а год спустя вошла в одноимённый альбом певицы. Песня стала одной из самых успешных записей Партон.
"Мессия" (англ. Messiah, HWV 56, 1741) — оратория для солистов, хора и оркестра Георга Фридриха Генделя, одно из наиболее известных сочинений в жанре оратории. "Мессия" — самое известное произведение Генделя, остающееся необычайно популярным среди любителей классической музыки.]

Заварной крем был правильным, собственного приготовления, на молоке и яйцах. Усилия вознаграждались еще одной бутылкой шампанского — но только маленькой, вполовину от обычного размера.
Затем пудинг помещался на блюдо, я обливала его бренди, а Рут поджигала.
Рут всегда говорила, что слишком объелась и в нее не поместится ни кусочка, а потом потихоньку расправлялась с половиной пудинга.
На следующий день она отправляла меня домой с остатками маринованной капусты.
Последнее Рождество мы провели вместе в 2014-м. 7 января 2015 с Рут Ренделл случился инсульт, от которого она так и не оправилась.
Мне очень не хватает наших праздников. И красной капусты.
Вот ее рецепт.

ВАМ ПОНАДОБЯТСЯ:

Органическая красная капуста — не старая и не жесткая. Один большой кочан или два маленьких.
Уксус, настоянный на специях. Подробнее см. ниже.
100 граммов сахара. Не во всех рецептах он есть, но Рут его использовала.
150 граммов качественной морской соли крупного помола. Количество соли зависит от того, сколько капусты вы планируете приготовить. Ее задача — извлечь из капустных листьев сок.

Об уксусе: вы можете купить готовый, но Рут делала свой, домашний и держала его под рукой в буфете на тот случай, если захочет приготовить фальшивую красную капусту (мгновенный эффект маринада). Такой уксус может храниться практически вечно, если вы держите его в герметично закрывающейся бутылке и переливаете в тару меньшего объема по мере расходования.

Вот как его готовят:
Налейте 2 пинты (чуть больше литра) солодового уксуса в большую кастрюлю, добавьте 6 лавровых листьев, пару чайных ложек черного перца горошком, немного семян тмина или кориандра (если есть), семена горчицы или вместо них (я предупреждала, что это личный рецепт) — несколько соцветий гвоздики. Или что вам угодно. Для Рут это действительно не имело значения, она просто знала, что нужно добавить для отличного результата.
Доведите смесь до кипения. Остудите, но так, чтобы ваша кухня не пропахла уксусом. Я обычно накрываю кастрюлю и выставляю ее на ночь на улицу.
Специи оставьте в уксусе, а на следующий день отфильтруйте смесь. Некоторые помещают специи в полотняный мешочек, который затем можно просто вытащить, но Рут считала, что это лишняя суета. "Процедить им трудно, что ли" (еще один не-вопрос).

МЕТОД

Удалите с капусты все верхние листья. Вы же ее потом есть будете.
Тщательно нарежьте капусту на кусочки такого размера, которые удобно подцеплять вилкой. Переложите капусту в миску и перемешайте с солью. Накройте крышкой и поставьте на ночь в холодильник.
На следующий день заново доведите уксус до кипения, дайте остыть, добавьте сахар и хорошо размешайте. Если вы добавите сахар в еще горячий уксус, то получите что-то вроде уксусного сиропа, а это нехорошо. Как неудачный химический опыт.
Промойте капусту от соли и дайте ей хорошенько высохнуть.
Выстройте банки в ряд. Они должны быть простерилизованными, абсолютно сухими и чистыми. Мы все неизбежно умрем, но не от отравления капустой.
Наполните каждую банку уксусом на треть, затем плотно набейте капустой. Я сказала ПЛОТНО! Затем залейте уксусом до самого верха. Никаких воздушных карманов оставаться не должно!
Закройте банки крышками, протрите все потеки и храните вашу идеальную капусту в темном, спокойном месте до тех пор, пока она вам не понадобится.

Проблема еще и в том, что Рут была виртуозом маринования, поэтому если ей хотелось добавить в маринад немного красного вина или использовать яблочный уксус, она это делала. С той же легкостью она иногда добавляла в капусту резаные яблоки-падалицу или немного лука (я понимаю, я все ПОНИМАЮ).
Она просто не могла сделать что-то неправильно. В отличие от меня.
Помните старину Сэма Беккета? "Попробуй еще раз. Ошибись снова. Ошибись лучше".
Счастливого Рождества, Рут.

[Сэмюэл Баркли Беккет (1906 — 1989) — ирландский писатель, поэт и драматург. Представитель модернизма в литературе. Один из основоположников (наряду с Эженом Ионеско) театра абсурда. Получил всемирную известность как автор пьесы "В ожидании Годо" (фр. En attendant Godot), одного из самых значительных произведений мировой драматургии XX века. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1969 года.]

http://sh.uploads.ru/t/hdnPA.jpg

0

7

http://s7.uploads.ru/t/1bvEr.jpg

ТЕМНОЕ РОЖДЕСТВО

На праздник мы сняли дом у нашего общего знакомого, о котором толком ничего не знали.
"Хайфоллен Хаус" стоял на возвышенности, из его окон открывался вид на море. Это была солидная усадьба викторианских времен, когда-то здесь жил местный землевладелец. Большие окна с эркерами выходили на поросший соснами склон, ведущий к берегу. Пройдя шесть каменных ступеней, вы оказывались у двустворчатой двери парадного входа. Дальше нужно было потянуть за кованую, в готическом стиле ручку — и откуда-то из глубин дома раздавался громкий, заунывный звон колокольчика, возвещавший о вашем визите.
Подъездная аллея по бокам заросла вечнозеленым кустарником. Конюшнями давно никто не пользовался. Обнесенный стеной сад стоял под замком с 1914-го, когда все садовники ушли на войну. Назад вернулся только один. Меня предупредили, что к окружающей сад высокой стене лучше не подходить. Я медленно проезжала мимо нее и заметила на облупившейся двери выцветшую, покосившуюся табличку: НЕ ВХОДИТЬ.

Я приехала первой. Мои друзья добирались поездом, и я должна была забрать их на местной железнодорожной станции на следующий день. А потом мы вместе займемся подготовкой к празднику.
Всю дорогу от Бристоля я просидела за рулем и порядком устала. На крыше моего внедорожника красовались перемотанная веревкой елка и бокс с провизией. Я угодила в настоящую глухомань, ближайший городок отстоял довольно далеко. Но экономка, что приглядывала за домом, оставила в кухне дрова, чтобы я могла затопить печь, а у меня с собой был припасен пастуший пирог и бутылка испанского вина, чтобы скоротать одинокую ночь.

[Пастуший пирог (англ. shepherd’s pie) — слоеная запеканка из баранины (в современности — из мясного фарша, ранее — из рубленого ножами мяса) и с покрытием из картофельного пюре, традиционное блюдо британской кухни.]

После того как я развела огонь, в кухне стало вполне уютно. Я распаковала наши праздничные припасы под мурлыкание радиоприемника. Проверила мобильный — сигнала не было. Однако я знала, в котором часу завтра приходит поезд, а оказаться в стороне от суеты большого мира было даже здорово. Я поставила пирог в духовку — разогреваться, налила бокал вина и поднялась наверх, чтобы выбрать себе спальню.

Лестница привела меня к трем дверям. Обстановка каждой комнаты состояла из траченного молью ковра, металлической кровати и комода красного дерева. На дальнем конце лестничной площадки виднелся второй лестничный марш, ведущий в мансарду.
Я не испытываю романтических чувств по отношению к детским и комнатам для горничных, но этот второй лестничный пролет меня насторожил. Сама площадка была освещена неожиданно ярко — как будто ее заливал свет полуденного зимнего солнца. Но у самого начала ступенек свет неожиданно обрывался, словно туда ему было нельзя. Мне не хотелось оказаться рядом с этой лестницей, поэтому я выбрала спальню в передней части дома.

Я спустилась вниз за сумкой, и тут ожил дверной звонок: его отрывистое, металлическое дребезжание донеслось откуда-то из недр дома. Я удивилась, но не испугалась, потому что поджидала экономку.
Я открыла входную дверь. Там никого не было. Я спустилась по ступенькам и огляделась. И поняла, что напугана. Луна светила ярко, вокруг стояла полнейшая тишина. Ни звуков проезжающих вдали машин. Ни следов на снегу.
Я решила побороть свой страх и несколько минут прогуливалась взад-вперед. А на обратном пути заметила, что проволока, ведущая от крыльца к колокольчику, проходит по стене дома под прикрытием водосточной трубы, и на ней вверх ногами висит штук тридцать, а то и сорок летучих мышей. Они то улетали, то прилетали снова, образуя темную, шевелящуюся массу. Наверняка это они зацепили проволоку и растревожили колокольчик. Я люблю летучих мышек. Умнейшие создания. Ну хорошо, теперь можно и поужинать.
Я поела. Выпила вина. Поразмыслила над тем, почему любовь так жестока, а жизнь так коротка, и пошла укладываться. Спальня уже прогрелась, и я готова была отойти ко сну. Шум моря переплелся с моими сновидениями.

Я спала как убитая и проснулась в мертвой тишине от... отчего? Что я услышала? Звук был таким, словно над моей головой по голым доскам пола перекатывался металлический или стеклянный шарик. Он катился и громыхал, а потом ударился о стену. Потом покатился назад. Может, в этом ничего страшного и не было, только вот покатился он наверх. Все может расшататься, упасть и покатиться — но только под уклон, а не наверх! Разве что кто-то...

Эта мысль была такой неприятной, что я тут же отбросила ее вместе с законом всемирного тяготения. Что бы там ни каталось у меня над головой, этому должно быть рациональное объяснение. По дому гуляли сквозняки, здесь долго никто не жил. Свесы крыши были такими, что сквозь них на чердак могла проникнуть любая непогода. Любая непогода или живность. Помните летучих мышей? Я натянула одеяло по самые брови и сделала вид, что ничего не слышу.
И вот снова: катится... громыхает... тук!.. пауза... снова покатился.
Я не могла уснуть до самого рассвета.

Нам везет. Даже самым поганым людям везет, потому что всегда наступает рассвет.
21 декабря принесло с собой много раздумий. Самый короткий день в году. Выпить кофе, надеть пальто, взять ключи от машины. Или все-таки проверить чердак?

Второй лестничный марш был нешироким — для слуг и такой сойдет. За ним обнаружился узкий, буквально в ширину плеч коридорчик. Крыша протекала, штукатурка местами осыпалась и влажными кучами лежала на полу, стены ощетинились дранкой. Я закашлялась. Дышать было тяжело.

Как и внизу, здесь было три двери. Две из них заперты. Дверь комнаты, располагавшейся над моей спальней, была распахнута настежь. Я заставила себя шагнуть вперед.
Комната находилась под скатом крыши, как я и думала. Шероховатый пол. Кровати нет, только умывальник и вешалка для одежды.
И странное дело — в углу стоял рождественский вертеп.

[Рождественский вертеп — воспроизведение сцены Рождества Христова средствами различных искусств (скульптура, театр и др.). Словом "вертеп", однако, не принято называть изображения, являющиеся предметом религиозного поклонения (например, икону, изображающую Рождество).
Вертепная композиция — воспроизведение сцены Рождества с использованием объемных фигур или фигурок, выполненных из различного материала. В католических странах именно такой вертеп получил наибольшее распространение.]

Около двух футов в высоту, он, скорее, был похож на кукольный домик, чем на рождественское украшение. Передней стенки не было. Внутри хлева стояли фигурки животных, пастухов, Иосиф и ясли. Наверху, над крышей, на кусочке проволоки была прикреплена потускневшая звезда.
Явно не фабричного производства, сделанный вручную, теперь он постарел — краска осыпалась, а само дерево выцвело от времени.
Я подумала, что снесу вертеп вниз и поставлю под елкой. Должно быть, его сделали для детей, когда здесь жили дети. Я набила карманы деревянными фигурками и быстро вышла, оставив дверь открытой: мне было пора на станцию. Стивен и Сьюзи позже помогут мне снести все остальное.

Едва я оказалась на улице, как мне стало легче. Наверное, я надышалась пылью от штукатурки.
Дорога к станции шла вдоль берега. Пустынная и неприветливая, она представляла собой череду крутых поворотов и зон ограниченной видимости. Ни одной встречной машины, ни единой живой души по сторонам. Над морем кружили чайки.
Станция оказалась простым павильоном, стоящим возле уходящей вдаль одноколейки. Ни расписания, ни объявлений. Я вытащила свой телефон. Связи не было.

Наконец, вдали появился поезд. Я заволновалась. Воспоминания о том, как в детстве мы приезжали к папе — он тогда служил на базе ВВС, — до сих пор наполняют меня удовольствием, без разницы, сама я еду на поезде или кого-то встречаю.
Поезд замедлился и остановился. Проводник шагнул на перрон. Я окинула взглядом вагоны: это был местный поезд, небольшой, но ни одна из дверей не открылась. Я помахала проводнику, и он подошел.
— Я встречаю друзей.
Он покачал головой.
— Поезд пустой. Следующая остановка — конечная.
Я ничего не понимала. Они что, вышли на остановку раньше? Я описала их. Проводник снова покачал головой.
— Приезжих я бы заметил. Они всегда садятся в Карлайле и просят меня сказать, когда им пора выходить. Все так всегда делают.
— А сегодня еще будет поезд?
— По расписанию движение раз в сутки — и то это слишком часто для этой дыры. А вы где остановились?
— В "‘Хайфоллен Хаус". Слышали о таком?
— О да. Мы все о нем слышали, — казалось, он хотел еще что-то добавить, но вместо этого дунул в свисток. Порожний поезд укатил, оставив меня глядеть на убегающие вдаль рельсы. Красный огонек на последнем вагоне выглядел зловеще.

Нужно было найти место, где мой телефон поймает сеть.
Я проехала мимо станции к вершине крутого холма. Может, с высоты мне удастся выйти на связь с остальным миром? Наверху я остановилась, вышла из машины и подняла воротник пальто. Срывавшийся снег швырял мне в лицо пригоршни снежинок, жаливших не хуже насекомых. Они были острые и колючие, словно иголки.
Я глянула на другой берег белесой бухты. Вон, должно быть, "Хайфоллен Хаус". А это еще что? По пляжу брели два человека. Может, это Стивен и Сьюзи? Неужели они все-таки приехали? Но потом я присмотрелась и поняла, что расстояние сыграло со мной шутку — одна из фигурок была намного меньше другой. И они целенаправленно шагали к дому.

Когда я добралась домой, уже почти стемнело.
Я включила свет, развела в камине огонь. Никаких следов загадочной парочки, которую я видела с холма. Может, здешняя экономка приходила посмотреть, все ли в порядке? И прихватила с собой дочку. У меня был номер телефона миссис Вормвуд, но позвонить я ей не могла, связи так и не было.

Снегопад усилился, начиналась метель. Успокойся. Выпей виски.
Я привалилась к теплой кухонной плите со стаканом виски в руке. На столе лежали деревянные фигурки, которые я снесла с чердака. Надо бы подняться и принести сам вертеп.
Не хочу.

Первый лестничный пролет я одолела вприпрыжку, пытаясь показной энергичностью подавить беспокойство. Включила свет в своей спальне. Вот так-то лучше. Ступеньки, ведущие на чердак, притаились в тени на том конце лестничной площадки. Мне снова стало трудно дышать. И что это я цепляюсь за перила, словно старичок?
Единственная на весь чердачный этаж лампочка висела наверху, над ступеньками. Я отыскала старый коричневый круглый выключатель. Щелкнула клавишей. Лампочка неохотно зажглась. Комната была прямо передо мной. С запертой дверью. Разве я не оставила ее открытой?

Я повернула ручку и встала на пороге. Комнату освещал тусклый свет лампочки из коридора. Умывальник. Вертеп. Вешалка для одежды, а на ней — детское платьице. Я его раньше не видела. Не заметила? Наверное, я тогда торопилась. Отбросив опасения, я целенаправленно вошла в комнату и наклонилась, чтобы взять вертеп. Он оказался тяжелым, и едва я поудобнее его перехватила, как свет в коридоре погас.
— Эй! Кто там?

Там кто-то дышал. Еле-еле. Не слабо, нет. Наоборот, силясь вдохнуть. И мне нельзя было оборачиваться, потому что этот кто-то — или что-то — был у меня за спиной.
Я постояла, пытаясь успокоиться. Потом на негнущихся ногах пошла на свет, пробивавшийся с нижнего этажа. Уже у порога я услышала сзади звук шагов, пошатнулась, выставила руку, чтобы удержаться, и ухватилась за что-то влажное. Одежная стойка. Ааа, это, наверное, платьице.
Сердце колотилось, как сумасшедшее. Только не паниковать! Старый выключатель. Старая проводка. Загадочный дом. Темнота. И я совсем одна.
А ведь ты не одна, правда?

Внизу, в кухне, в компании виски, радио и кипящих макарон я осмотрела платьице. Вязаное, для малыша. Шерсть отсырела и пахнет плесенью. Я выстирала его и повесила над кухонной раковиной, пусть стечет. Наверное, крыша прохудилась, и платьице постоянно промокало от дождя.
Я поужинала, попыталась читать, повторяя про себя, что ничего такого не произошло. Ничего страшного. На часах было всего восемь вечера. Спать мне не хотелось, хотя на улице снег валил стеной.
Я решила собрать вертеп. Ослик, овцы, верблюды, волхвы, пастухи, звезда, Иосиф. Ясли-колыбель на месте, но почему-то пустые. Где же младенец Иисус? И Марии нет. Я что, выронила их в темной комнате? Но я не слышала звука падения, а фигурки были деревянными и немаленькими, шесть дюймов в высоту.
Иосиф был одет в шерстяную тунику, но на ногах у него были нарисованы солдатские обмотки. Я стащила с него одежку. Под ней деревянная фигурка оказалась раскрашенной. Иосиф носил солдатскую униформу времен Первой мировой войны.
Я повертела его в руках. На спине фигурки обнаружилась выщербина, похожая на след от колотой раны.
И тут тренькнул мой телефон.

Я отбросила Иосифа и схватила мобильный. Сьюзи прислала сообщение: "Не можем дозвониться. Завтра выезж..."
Я нажала кнопку вызова. Тишина. Попыталась отправить сообщение. Безрезультатно. Ну да какая разница? Меня вдруг охватило спокойствие и чувство облегчения. Они просто задержались, вот и все. Завтра они должны приехать.
Я снова присела перед вертепом. Может, недостающие фигурки у него внутри? Я пошарила в соломе и нащупала что-то металлическое. Маленький железный ключик с круглой головкой. Может, это ключ от двери на чердаке?
Снаружи "все покрыто снегом, и снег валит стеной..." Но небо уже прояснялось. Над морем плыла луна.

["И все покрыто снегом, и снег валит стеной..." (Snow had fallen, snow on snow, snow on snow) — цитата из рождественской баллады Кристины Россетти In the Bleak Midwinter.]

Я улеглась в постель и уже успела крепко уснуть, когда вдруг ясно услышала шаги. Там, наверху. Как раз надо мной. Спускаются. Подходят к моей комнате. Замирают. Уходят. Возвращаются.
Я лежала в кровати и невидяще глядела в невидимый в темноте потолок. Зачем открывать глаза, если все равно ничего не разглядеть? И на что здесь смотреть? Я не верю в привидения.
Я хотела зажечь свет, но что, если он не загорится? Эту темноту я выбрала сама, а та, что наступит против моей воли, может оказаться еще хуже. Намного хуже. Я села в кровати и чуть отодвинула занавеску. Луна сегодня светит так ярко, на улице наверняка светло.
Там действительно было светло. Снаружи, у дома, рука в руке, стояли две молчаливые фигуры. Мать и дитя.

Сон пришел ко мне только на рассвете. Проснулась я почти в полдень, но мне показалось, что за окном уже начинает темнеть.
Я поспешила на кухню, чтобы заварить кофе, и тут заметила, что платье исчезло. Я оставила его стекать над раковиной, а теперь его там не было. Пора выбираться из этого дома.
Я поехала на станцию. Заморозок покрыл деревья блестящей изморозью. Такая красивая и холодная. Мир сковало льдом.
Дорога была нетронутой, никаких следов. И ни звука, лишь рокот набегающих и откатывающихся волн.
Я ехала медленно. Ни души вокруг. Посреди этого белого замершего безмолвия я вдруг подумала: да остался ли в мире еще кто-то живой?

Дальше оставалось только ждать. И я дождалась: свисток, шум — и на станцию въехал поезд. Когда он остановился, на перрон сошел проводник. Он поглядел на меня и покачал головой.
— Никого нет. Совсем никого.
Я подумала, что сейчас расплачусь. Вытащила молчащий телефон. И нашла сообщение: "Не можем дозвониться. Завтра выезж..."
Проводник прочел его.
— Может, это вам стоит уехать? До 27 числа поездов больше не будет. Завтра должен был идти последний, но его отменили. Из-за погоды.
Я записала свой телефонный номер и протянула листок проводнику.
— Не могли бы вы связаться с моими друзьями и сообщить им, что я уезжаю домой?

Я осторожно вела машину по направлению к "Хайфоллен Хаус" и мысленно планировала свой отъезд. Ехать придется медленно, да и вообще, ночью это опасно, но оставаться в одиночку в этом доме? Или не в одиночку...

Всего-то и нужно одолеть сорок миль до ближайшего городка. А там будет паб, небольшая гостиница и далекая от благ цивилизации, но все-таки нормальная жизнь.
Я снова и снова прокручивала в голове сообщение. Неужели там говорилось, что это мне нужно уезжать? Но почему? Потому, что Стивен и Сьюзи не смогли выбраться? Им помешала погода? Болезнь? Гадать можно сколько угодно. Но факт в том, что мне нужно уезжать.

Дом казался притихшим. Я не стала выключать фары и пошла прямо в спальню, чтобы собрать вещи. И сразу же заметила, что на чердаке горит свет. Я замерла. Продышалась. Ну конечно же, он включен. Я ведь его так и не выключила. Что подтверждает версию о проблемах с проводкой. Надо сказать экономке.
Я упаковала сумку, прихватила коробку с едой и отнесла все это на заднее сиденье машины. На переднее я положила бутылку виски, одеяло, которое стащила с кровати, и грелку с горячей водой — просто на всякий случай.
Было только пять вечера. В худшем случае я доберусь в Инчбарн к девяти.

Я села в машину и повернула ключ. Радио на секунду ожило и умолкло. Механизм зажигания защелкал, и я поняла, что автомобильный аккумулятор полностью разряжен. Но два часа назад, на станции, машина завелась с пол-оборота! Даже если бы я оставила фары включенными... но я же их не оставляла! Меня охватила холодная, липкая паника. Я отхлебнула порядочный глоток виски. Всю ночь я в машине не просплю. Замерзну насмерть.
Умирать мне не хотелось.

Я вернулась в дом и задумалась, чем же занять себя на всю ночь. Засыпать было нельзя ни в коем случае.
Вчера, проходя по первому этажу, я заметила несколько старых книг и журналов — разрозненные, пыльные истории приключений и рассказы времен расцвета Британской Империи. Я порылась в них, и мне под руку попался альбом в выцветшей бархатной обложке. Сидя в нетопленой, гулкой гостиной, я начала восстанавливать прошлое по фотографиям.
"Хайфоллен Хаус", 1910-й. Женщины в длинных юбках с умопомрачительно тонкими талиями. Мужчины в твидовых охотничьих костюмах. Мальчишки-помощники конюхов в жилетах, помощники садовника в кепках. Горничные в накрахмаленных фартуках. А вот все они собрались вместе, принарядившись для праздника. Это свадебная фотография Джозефа и Мэри Лок. 1912-й. Он был садовником, она — горничной. Между последней страницей и обложкой нашлась пачка перемешанных фотографий и газетных вырезок. 1914-й. Мужчина в военной форме. Это Джозеф.
Я перенесла альбом в кухню и положила его рядышком с деревянным солдатом. Пальто и шарф я снимать не стала, устроилась на двух составленных у печки стульях и принялась ждать. Задремывала. Просыпалась. Снова задремывала. И ждала.

Было около двух ночи, когда я услышала детский плач. Не о разбитой коленке, не о потерянной игрушке — нет, это плакало и кричало покинутое дитя. Ребенок, у которого не осталось ничего, кроме звука собственного голоса. Ребенок, который плачет и знает, что к нему никто не придет.
Звук доносился сверху. Не прямо надо мной, а еще выше. Я знала, откуда он идет.
Я зажала уши руками и сжалась в клубок. Звук не прекращался. Запертый, голодный, замерзший, мокрый, испуганный ребенок плакал наверху.

Дважды я поднималась на ноги и шла к двери. И дважды возвращалась.
Плач прекратился. Настала мертвая тишина.
Я вскинула голову. По ступенькам кто-то спускался. Не шаг за шагом, а слегка подволакивая ногу — шаг, пауза, шарканье, остановка, снова шаг.

На нижней ступеньке звуки замерли. А потом тот, кто там находился, сделал то, что я и предполагала — прошаркал к двери кухни. Что бы это ни было, сейчас оно стояло в двенадцати футах от меня, по ту сторону двери. Я встала у дальней стороны стола и вытащила нож.

Дверь распахнулась с такой силой, что латунная дверная ручка оставила вмятину в оштукатуренной стене. В кухню ворвались ветер и снег, вихрем закружив лежавшие на столе фотографии и вырезки. Я увидела, что входная дверь открыта нараспашку, а прихожая превратилась в подобие аэродинамической трубы.
Сжимая нож, я пробралась в коридор, чтобы закрыть дверь. Свисающий с потолка металлический фонарь бешено раскачивался на длинной цепи. Внезапный порыв ветра швырнул его вперед, словно ребенка, слишком сильно разогнавшего качели. Фонарь с силой врезался в большое полукруглое световое окно над входной дверью, и стекло брызнуло и опало вокруг меня сплошным дождем из осколков. Свет замигал. Жужжание. Темнота. Свет погас во всем доме. Ветер затих. Ни звука. Снова полная тишина.
Хрустя битым стеклом, я прошла по залитому лунным светом коридору, миновала входную дверь и вышла в ночь. На подъездной аллее я свернула налево и увидела их — мать и дитя.

Девочка была одета в шерстяное платьице. Ботинок на ней не было. Она жалобно протянула руки к матери, но та стояла, словно каменная.

Я рванулась вперед. Подбежала к ним и подхватила ребенка.
Мои руки обхватили пустоту. Я рухнула ничком на снег.

Помоги мне...

Это не мой голос.

Я снова на ногах. Впереди меня фигура матери. Я иду за ней. Она двигается к обнесенному стеной саду. Кажется, она прошла сквозь дверь, а я осталась по эту сторону.

НЕ ВХОДИТЬ

Я дернула ржавое металлическое кольцо. Оно сломалось, вывалившись вместе с куском доски. Я пнула дверь ногой, и она слетела с петель. Передо мной раскинулся разрушенный и заброшенный сад. Акр земли, с которого в свое время кормилось двадцать человек. Как давно это было...

[Акр (англ. acre) — земельная мера, применяемая в ряде стран с английской системой мер, первоначально обозначал площадь земли, обрабатываемую в день одним крестьянином с одним волом. В метрической системе 1 акр равен 4047 кв. м (примерно 40,5 соток в привычном нам исчислении).]

На снегу отпечатались следы. Я пошла по ним. Они привели меня к каменному сарайчику, крытому рифленым железом. Двери не было, но внутри помещение оказалось сухим и неповрежденным. Отрывной календарь на стене. 22 декабря 1916 года.
Я сунула руку в карман и что-то нащупала. Это был ключик из вертепа. И тут я услышала, как в задней комнате кто-то передвинул стул. Мне больше не было страшно. Сначала замерзающее тело бьет дрожь, а потом оно цепенеет от холода. То же произошло и с моими чувствами. Словно во сне, я двинулась сквозь тени.
В дальней комнате в маленькой открытой печке неспешно горел огонь. По ту сторону огня сидели мать и дитя. Девочка сосредоточенно катала по полу стеклянный шарик. Ее босые ноги посинели, но, кажется, она не чувствовала холода, как и я.
Выходит, мы все мертвы?

Укутанная в шаль женщина подняла голову и посмотрела сквозь меня — невидяще и пристально. Я узнала ее. Это была Мэри Лок. Она неотрывно смотрела на высокий шкаф. Я знала, что ключ в моем кармане — от него и что я должна его открыть.
Иногда секунды растягиваются в вечность. Кем ты был. Кем ты станешь. Поверни ключ.

Пыльная военная форма выпала на пол, складываясь, словно марионетка — вместе с тем, что осталось от ее прежнего хозяина. На спине выцветшего шерстяного мундира красовался длинный разрез, как раз напротив левого легкого.
Я опустила глаза и увидела в своей руке нож.

— Откройте дверь! Вы там? Откройте дверь!
Я очнулась посреди слепящей белизны. Где я? Что-то раскачивалось и тряслось. Это машина. Я в своей машине. Плотная перчатка смахнула снег с лобового стекла. Я села, нащупала ключи и нажала кнопку "UNLOCK". Уже утро. Снаружи стоял проводник с поезда и женщина, представившаяся как миссис Вормвуд.
— Хорошенький переполох вы здесь устроили, — сказала она.
Мы пошли в кухню. Меня бил такой озноб, что миссис Вормвуд сменила гнев на милость и принялась готовить кофе.
— Это Альфи меня сюда притащил, — сообщила она. — После того, как позвонил вашим друзьям.
— Там тело, — сказала я. — В саду, за стеной.
— Так вот оно где, оказывается? — отозвалась миссис Вормвуд.

Уходя на войну в 1914-м, как раз на Рождество, Джозеф Лок смастерил игрушечный вертеп для своей маленькой дочки. Во Фландрии он угодил под газовую атаку и вернулся домой в 1916-м. Домашние услышали, как он карабкается по ступенькам, задыхаясь и силясь вдохнуть воздух выжженными легкими.
Поговаривали, что он лишился рассудка. Они с женой и дочкой жили в комнате на чердаке. По ночам он стоял, привалившись к стенке, и катал по ней дочкин стеклянный шарик — вверх-вниз, вверх-вниз... и все вышагивал, вышагивал, вышагивал по комнате.
Однажды ночью, накануне Рождества, он набросился на жену и ребенка и стал их душить. Потом ушел, оставив их лежать мертвыми на кровати. Но жена не умерла. Она очнулась и пошла за ним.
Утром ее обнаружили сидящей у вертепа. Ее платье было в крови, а на шее красовались синяки, оставленные его пальцами. Она напевала колыбельную и вгоняла кончик ножа в спину деревянной фигурки. Джозефа так и не нашли.

— Вы вызовете полицию? — спросила я.
— А зачем? — ответила миссис Вормвуд. — Это дело прошлое.
Альфи пошел посмотреть, что с моей машиной. Она завелась с первого поворота ключа, выпустив в морозный воздух клубок сизоватого дыма. Я оставила их наводить в доме порядок и собралась уезжать, но вспомнила, что оставила в кухне свой радиоприемник, и вернулась. В кухне никого не было. Альфи с миссис Вормвуд возились на чердаке. Я взяла приемник. Вертеп стоял на столе в том же виде, как я его оставила.
Нет, не совсем в том.
Иосиф, животные, пастухи и поблекшая звезда были на месте. В центре стояли ясли. А рядом с ними — деревянные фигурки матери и ребенка.

0

8

http://s5.uploads.ru/t/GOz8J.jpg

НЬЮ-ЙОРКСКИЙ ЗАВАРНОЙ КРЕМ КЭТИ АКЕР

В начале девяностых Кэти Акер вернулась из Лондона в США. Гарольд Роббинс попытался подать на нее в суд за то, что она взяла часть текста из его книги "Пират" и вставила ее в переиздание своего провокационного сборника "Юная страсть".

[Кэти Акер (англ. Kathy Acker, урождённая Карен Леман, англ. Karen Lehmann; 1947 — 1997) — американская постмодернистская и феминистская писательница, драматург, панк-поэтесса и эссеист, открытая лесбиянка.
Гарольд Роббинс (англ. Harold Robbins, также известен под именем Фрэнсис Кейн; 1916 — 1997) — известный американский писатель. Книги Роббинса можно характеризовать как остросюжетные романы, где доминантами являются секс, деньги и власть, в них широко используются светские сплетни и завуалированные факты из биографий известных людей.]

Роббинс, писавший для массового рынка внешне занимательные, в меру порнографические романчики, был совершенно не заинтересован в работах Акер — ни в ее исследованиях общественной иерархии, ни в присущем ей методе письма, а вернее, глубокого препарирования текста: она брала существующий текст — без разницы, великий или незначительный, разбирала и выворачивала его наизнанку, создавая новый, полностью разрушавший представление читателя о том, что он только что прочел.
Чтение произведений Гарольда Роббинса не требует абсолютно никакого умственного напряжения, поэтому Кэти весьма удивилась тому, что человек, продавший под видом книг 75 миллионов экземпляров шаблонной жвачки для глаз, приложил столько усилий, чтобы выставить ее литературной воровкой.
Однако сам Роббинс был высокого мнения о себе как о писателе. То, что Кэти "присвоила его работу", с потрясающей ясностью выявило: если лишить его книги амплуа "увлекательные байки о сексе", где язык — не более чем смазка, позволяющая читателю скользить от одной горячей сцены к другой, то окажется, что проза Роббинса ужасна. В этом и крылась проблема. Кэти Акер разоблачила Роббинса перед ним самим.
Роббинс настаивал на извинениях — что по сути было равносильно тому, чтобы прогнуться и унизиться перед ним. Кэти такое отношение на дух не переносила.
Тогда она написала извинения в своей неподражаемой манере — еще более провокационные, чем ее наделавшая столько шума взрывная проза.
А потом — и это тоже характерно для Акер — храбрая литературная преступница вдруг почувствовала себя непонятой, уязвленной и несправедливо раскритикованной. Она собрала вещи и вернулась на Манхэттен.
Но Манхэттен тоже оказался не совсем правильным местом — для Кэти правильного места, похоже, вообще не существовало, и вскоре после этого она переехала пожить в квартиру, которую для нее подыскала я. Через несколько дней должно было наступить Рождество.
Квартира была необычной — одно из последних проявлений английской оригинальности перед тем, как все и вся в Лондоне окончательно поглотила жадность и жажда наживы. Это был пустой, огромный георгианский особняк со сводчатым, гулким полуподвальным этажом, вымощенным каменными плитами. Владелец недавно скончался, наследники ожидали, пока завещание вступит в законную силу, и Кэти могла там жить за чисто символическую сумму. А я обитала буквально в двух шагах.
Но у всего есть свои недостатки. Когда я рассказала обо всем этом своей жене, Сьюзи Орбах — она американка еврейского происхождения, ровесница Кэти и сама долгое время прожила на Манхэттене, — она ответила:
— Погоди минутку, ты засунула еврейскую девушку, уроженку Саттон-Плейс, в квартиру без холодильника?
Я не могла понять, что здесь не так.
— Холодильник ей и не нужен, дом не отапливается.
Это был неправильный ответ. Сьюзи обхватила голову руками и воскликнула:
— Саттон-Плейс — это один из самых престижных районов Манхэттена. Это как Белгрейвия!

[Георгианский особняк — здание, построенное в георгианскую эпоху (1720-1800), как правило, симметричной планировки, с чёткими линиями.
Саттон-Плейс (англ. Sutton Place) — небольшой квартал в районе Ист-Сайд в боро Манхэттен, Нью-Йорк. Одно из самых дорогих и элитных мест Нью-Йорка.]
Белгрейвия (Belgravia) — район Вестминстера к юго-западу от Букингемского дворца. Один из самых дорогих и фешенебельных районов Лондона, место проживания многих поколений британской элиты, а также состоятельных иностранцев.]

— Но Кэти фактически изгой, ей больше некуда податься!
— Тем не менее, она остается принцессой, пусть даже в изгнании.
Истинно так. Вот и объяснение тому, что на Рождество Кэти явилась в шапочке собольего меха и не снимала ее даже в доме. Тогда я этого не понимала. Теперь — могу.
Конечно же, она никогда об этом словом не обмолвилась. Все вспоминают о Кэти Акер как о бунтарке вольных нравов, иконе стиля пост-панк, но при этом часто забывают добавить, что она обладала безупречными манерами.

Тогда, на Рождество, я сказала:
— Кэти, нам нужно приготовить заварной крем.
Заварной крем придумали древние римляне, сообразившие, что молоко и яйца являются хорошим наполнителем практически для всех блюд, как острых, так и сладких. Римская империя распространялась по планете, и заварной крем вместе с ней. В Средние века заварной крем служил наполнителем пирогов типа современных кишей и пудингов — запеченных пирогов, в которых яйца и молоко использовались как связующий элемент для остальных ингредиентов.

[Киш (фр. quiche от нем. Kuchen — пирог) — блюдо французской кухни. Это слоёный открытый пирог с основой из рубленого теста, заливкой из смеси яиц, сливок/молока и сыра, и с копчёной грудинкой, нарезанной тонкими брусочками. Существуют разные вариации киша, от "эльзасского киша" с обжаренным луком до всевозможных овощных, рыбных и мясных сочетаний.]

Французы обожают заварной крем, но в их языке у него нет своего названия — для них это "crиme anglaise", английский крем, но что бы им ни наполняли, киш или эклеры, вы можете быть уверены: это все тот же заварной крем.
Жидкий, текучий крем стал очень популярным рождественским блюдом в ХІХ веке — собственно, вместе с самим Рождеством и его атрибутами. За это мы можем поблагодарить одного химика из Бирмингема — его звали Альфред Берд, и у его жены была аллергия на яйца. Бедняжка любила заварной крем, но есть его не могла. И вот, в 1837 году, Альфред изобрел порошковую версию, в которой вместо яиц использовалась кукурузная мука. Мистер Берд добавил в смесь сахар и желтый пищевой краситель, и вскоре "Заварной крем Берда" в жестянках симпатичной расцветки заполонил магазины Англии и всей Британской империи.
Огромная популярность порошкового крема, который для приготовления всего-то нужно было залить горячим молоком, перебралась через Атлантический океан вместе с братьями по фамилии Хорлик: они эмигрировали из Англии в 1873 и построили в Чикаго завод, где стали выпускать свой ставший знаменитым напиток.

[Horlicks — напиток из солодового молока (смесь из молотого солодового ячменя, пшеничной муки и сухого цельного молока), разработанный основателями Джеймсом и Уильямом Хорликом. В настоящее время продается и производится компанией GlaxoSmithKline.]

Конец ХІХ века отмечен появлением странной фобии: совершенно здоровые, вполне упитанные мужчины и женщины стали опасаться "ночного истощения". Эту несуществующую проблему прекрасно решал "Хорликс". Поговаривают, что само понятие "ночного истощения" было сфабриковано, чтобы увеличить продажи этого напитка.
Кэти Акер любила "Хорликс", и я его часто для нее готовила. Она прихлебывала его и смеялась над собственной неспособностью сделать заварной крем (она совершенно не умела готовить, даже размешать порошок без комков — и то было проблемой). Зато она где-то вычитала и сообщила мне, что Дилан Томас однажды выдумал шуточное целебное средство под названием "Ночной заварной крем".

[Дилан Марлайс Томас (1914 — 1953) — валлийский поэт, прозаик, драматург, публицист. ]

В тридцатых годах Дилан массу времени проводил пролеживая на диване в доме своего друга-рекламщика. Тому удалось заключить крупный контракт с "Хорликсом", приносивший хорошие деньги. Дилан шутил, мол, на его "Ночном заварном креме" тоже можно сколотить целое состояние, и утверждал, что его можно также использовать в качестве питательной маски для волос или вагинальной смазки.
На тот момент это как-то отбило у меня охоту готовить это блюдо. Но наступило Рождество, а Рождество — это заварной крем.
Так Кэти Акер с ее манерами синего чулка и нулевыми кулинарными навыками навсегда и намертво соединила для меня заварной крем и Нью-Йорк.
В конце концов, Боб Циммерман поменял имя на Боб Дилан в честь своего любимого поэта Дилана Томаса (может быть, и "Tambourine Man" появился на свет благодаря "Ночному заварному крему").

["Tambourine Man" — знаменитая композиция Боба Дилана, дважды включена в список величайших песен всех времен по версии Rolling Stone.]

А сам Дилан Томас умер в Нью-Йорке, в отеле "Челси".
Всякий раз, когда я готовлю заварной крем, я невольно думаю и представляю Нью-Йорк, теперь утраченный, словно Атлантида; "Бит-отель", вечно пьяных поэтов и великие голоса эпохи — Энди Уорхолла, Патти Смит, Боба Дилана, Дилана Томаса и Кэти Аркер… которая умерла вскоре после описываемых событий, в 1997-м, яростно сражаясь с раком и воплощая в жизнь строки стихотворения Дилана Томаса:
Не уходи безропотно во тьму…
Не дай погаснуть свету своему.*

Наши великие поступки и мелкие действия мало чем отличаются. Мы помним наших друзей благодаря незначительным вещам и глупостям, которые мы делали вместе. И за величие, которым они обладали, тоже.

[Бит-отель (Beat Hotel) — небольшая захудалая гостиница из 42 номеров в Латинском квартале Парижа. В середине ХХ века в ней постоянно проживали представители движения битников.
Бит-поколение (англ. The Beat Generation, иногда переводится как "Разбитое поколение") — название группы американских авторов, работавших над прозой и поэзией. Бит-поколение оказывало влияние на культурное сознание своих современников с середины 1940-х годов и завоевало признание в конце 1950-х гг.
Энди Уорхол (1928 года — 1987 года) — американский художник, продюсер, дизайнер, писатель, коллекционер, издатель журналов и кинорежиссёр, заметная персона в истории поп-арт-движения и современного искусства в целом. Основатель идеологии "homo universale", создатель произведений, которые являются синонимом понятия "коммерческий поп-арт".
Патриция Ли (Патти) Смит (род. 30 декабря 1946, Чикаго) — американская певица и поэтесса. Патти Смит принято называть "крёстной мамой панк-рока", отчасти благодаря её дебютному альбому "Horses", который сыграл существенную роль в образовании этого жанра.
* - перевод Василия Бетаки]

А вот и заварной крем.

ВАМ ПОНАДОБЯТСЯ

Пинта (570 мл) молока
Немного сливок
4 яичных желтка
1 унция (30 г) сахарной пудры или просеянного тростникового сахара
2 чайные ложки кукурузной муки (по желанию)

МЕТОД

Взбейте яичные желтки в миске до образования пушистой пены. Из белков потом можно испечь меренги или сделать белковый омлет.
В процессе взбивания добавляйте сахар.
Разогрейте молоко и сливки, но до кипения не доводите.
Влейте эту смесь в миску с желтками и взбивайте, взбивайте, взбивайте!
Перелейте содержимое миски в кастрюлю и поставьте на огонь. Кипятить ни в коем случае нельзя!
Да, можно еще добавить бренди или ром. Некоторые хозяйки любят добавлять ваниль — тогда ее нужно высыпать в молоко со сливками.
А еще, как и мистер Берд, вы можете добавить кукурузную муку в качестве загустителя — нужно всыпать буквально пару чайных ложек в яичную смесь ДО ТОГО, как вы добавили молоко. И взбить, взбить, взбить!
Взбивать лучше всего взбивалкой-венчиком. У меня она медная, и миска, и кастрюлька тоже медные, но это так, просто для красоты.
Самое главное — это постоянно помешивать крем, едва вы вылили его в кастрюльку и поставили на огонь. Если вы поэтическая натура и не прочь помечтать во время этого процесса, то можете получить на выходе яичницу-болтушку.
Готовый крем нужно сразу же разлить по креманкам. И съесть.

http://s3.uploads.ru/t/Q6aSG.png

0

9

http://s9.uploads.ru/t/PZGwT.jpg

РОЖДЕСТВО В НЬЮ-ЙОРКЕ

За неделю до Рождества мы вместе с приятелями с работы решили пойти выпить коктейлей и чего-нибудь съесть. Мы знаем одно местечко на Двенадцатой улице — называется "Застенчивая фиалка", потолки там из жестяных пластин с чеканкой, а на диванчиках — мягкие оранжевые сиденья. Плюс французская кухня и американские коктейли.

[Пластины с чеканкой (tin ceiling) как элемент декора потолка были очень популярны в викторианских зданиях в Северной Америке в конце 19-го и начале 20-го века.]

В тот вечер разговор зашел о том, как Рождество отмечалось раньше, преимущественно, в нашем детстве, когда, если верить воспоминаниям — единственному, что мы можем противопоставить ходу истории, — праздник еще не превратился в коммерческое предприятие, и хоть никто специально не ходил по магазинам, но под елкой всегда обнаруживались подарки. Дети гуляли, катались на санках, а по вечерам играли в настольные игры у камина. У каждого дома был старый пес и бабушка, умевшая играть на пианино. А еще мы все ходили в свитерах ручной вязки.
Все лепили снеговиков с морковками вместо носа и шарфами вокруг шеи, и все, как один, распевали "Зимнюю страну чудес".
А в Сочельник вы изо всех сил пытались не уснуть, чтобы увидеть пресловутого мужика в красной куртке на санях, — и никогда не видели, но он все равно приходил и выпивал виски, оставленный для него на кухонном столе.
— Так Санта, оказывается, был алкоголиком!
— Да, но весь остальной год он отлеживался в наркоклинике.
— Заказать еще бурбон? Мартини? "Мерцающую звезду"?

["Winter Wonderland" (рус. Зимняя страна чудес) — американская эстрадная рождественская песня, написанная в 1934 году Феликсом Бернардом (музыка) и Ричардом Б. Смитом (слова). "Winter Wonderland" прочно вошла в музыкальный репертуар рождественского сезона, несмотря на то, что о Рождестве, как таковом, в песне не поется (есть лишь упоминание праздничных саней). К настоящему времени песню записали множество оркестров, ансамблей и соло-музыкантов самых различных музыкальных жанров и на разных языках.
"Мерцающая звезда" (Twinkle) — коктейль из текилы, ананасового сока, сока лайма, сахарного сиропа и гренадина.]

— Давайте выпьем, ребята! Я угощаю!
Я встал и вышел в туалет. Вернулся, сел. В глазах двоилось.
— Сэм? С тобой все хорошо?
Это была Люсиль. Втиснулась на диванчик рядом со мной. Маленькое серое платье с белым воротничком. Она работает в чертежном отделе, а я — в команде дизайнеров. Я ответил, что со мной все в порядке.
— Ты весь вечер молчал, пока мы говорили о Рождестве. Ты что, не любишь Рождество?
Ну да, я не люблю Рождество. Это факт. Не постигаю, что такого все находят в этом празднике — кроме астрономических счетов, которые ты не можешь оплатить, и свар с родственниками. Я живу один, так что мне в этом смысле полегче. Я живу один. Это хорошо.
— Я на Рождество собираюсь домой, — пропела Люсиль. — А ты?
— Я останусь дома, — ответил я.
— Сам, один?
— Ага. Хочу провести время с собой. Ну, ты понимаешь?
Люсиль кивнула так, словно покачала головой. А потом попросила:
— Расскажи мне историю о своем Рождестве. Всего одну.
— Выбирай какую хочешь, они от этого не изменятся. Мы не отмечали Рождество.
— Ты что, из еврейской семьи?
— Нет. Но приятной мою семью не назовешь.
Больше мне ничего не удалось сказать, потому что в этот момент все затянули "Волшебную сказку Нью-Йорка". Каждый старался, как мог — в итоге им удалось спеть ее даже хуже, чем авторам.
Ну вот что это за панибратство? Раз мы сидим в ненастоящем французском баре, то должны испытывать поддельные французские чувства и целоваться друг с другом так, словно на самом деле этого хотим?
Это же все вранье — но вот они, мои коллеги, радостно чокаются бокалами и кормят друг друга креветками.
Люсиль отвлеклась от меня и влилась в коллектив. Я понял, что святочный допрос закончен, вздохнул, еще раз навестил туалет и решил, что самое время уйти домой.
Я снял с вешалки свое пальто, обернулся и посмотрел на компанию. Наслаждайтесь, ребята.

Снаружи, на улице, люди смеялись, шли куда-то рука в руке и запрокидывали головы навстречу падающему снегу.
И что в нем такого? Снег — это просто дождь, который выгнали на холод, и он замерз.
— Я так люблю снег! — сказала Люсиль, неожиданно появившись рядом. На ней была шапка-ушанка и пальто, как у доктора Живаго. Люсиль вообще ничего, но странноватая. Она приносит на работу цветы.
— Не хочешь прогуляться? — спросила она.
И мы пошли — сквозь белесый свет и тонкую пелену неспешно падающего снега. На улицах было шумно, но снег скрадывал звуки и приглушал бешеный ритм города. Воздух позднего вечера пах свежестью.
— "Непрочный мир..." — проговорил я.
— Что? — переспросила она.
— Харт Крейн.
— А...

[Харт Крейн (Harold Hart Crane, 1899 — 1932) — американский поэт.]

Мы пошли дальше, мимо баров и закусочных, мимо открытых допоздна магазинчиков и мимо парня, что торговал сумками под брезентовым навесом, и мимо похожего на кучу тряпья бомжа, сидевшего у двери под плакатом "СЧАСТЛИВОГО ВСЕМ РОЖДЕСТВА". Из отдушины рядом с ним валил пар и доносился шум работающей химчистки. Люсиль дала ему пять долларов.
— Так какие воспоминания у тебя связаны с Рождеством?
— Никакие. Абсолютно никакие, говорю тебе. Ни украшений, ни елки, ни подарков, ни праздничного застолья. Мой отец гонял грузовики по всей Канаде и всегда старался работать на Рождество — говорил, в такие дни платят по тройному тарифу. На что он тратил эти деньги, я не знаю.
— Тебе что, никогда не дарили рождественских подарков?
— Нет! Я уже взрослый. У меня были девушки. Есть друзья. Конечно, они дарили мне подарки! Но Рождество для меня ничего не значит.
Маленький пес на поводке подпрыгивал и хватал падающий снег так, словно его можно поймать.
— Рождество все-таки что-то значит для тебя, — сказала Люсиль. — Печаль.
"Ой, только не это, — подумал я про себя. — Она либо увлекается эзотерикой, либо ходит к психологу пять раз в неделю. Что за фигня!"
Мы подошли к палатке на углу. За полиэтиленовым фасадом виднелись елки в горшках. Я вдохнул морозный воздух, в котором смешались сосновый аромат и запах моющего средства.
— Мне в эту сторону, — сказал я.
— У тебя вся борода белая, — ответила она. — Как раз по сезону.
Я стряхнул снег с подбородка, сунул руки в карманы пальто и пошел вниз по улице. Пройдя половину квартала, я обернулся, сам не знаю почему. Люсиль уже ушла. Ну конечно, она ушла — негоже девушкам торчать на перекрестках под снегопадом.
Я поднялся в свою берлогу: у меня однокомнатная квартирка в доме с консьержем. Я так полагаю, он давно мертв, но хозяева держат его для вида, потому что это дешевле, чем нанимать кого-то живого. Он сидит в своей каморке перед включенным телевизором. Я живу здесь два года и за все это время ни разу не видел, чтобы он пошевелился.

Я отпер дверь — три замка в прямоугольном полотнище холодной стали — и включил свет. Квартира у меня под стать моей одежде: мне на нее плевать, но нужно же во что-то одеваться. Она досталась мне уже обставленной. Я ничего в нее не покупал.
Прямо передо мной, в центре комнаты, будто всегда здесь и была, стояла елка.
Я сбежал по ступенькам и постучал в каморку — туда, где по идее должен сидеть живой консьерж, к которому жильцы могут обратиться за помощью.
Реакции не последовало. Поклясться могу — он только добавил громкости телевизору.
Пришлось позвонить в полицию.
— Я хочу сообщить о правонарушении.
— Что за нарушение?
— У меня в квартире елка.
— Парень, ты сегодня много выпил?
— Нет. Да. Немного. Я хочу сказать — кто-то вломился ко мне в квартиру и оставил там елку.
— Какой-либо ущерб причинен? Что-то пропало?
— Нет.
— Вот что, дружище, позвони своим приятелям, скажи им "спасибо" и пожелай доброй ночи. И тебе тоже спокойной ночи. С праздниками!
На том конце линии повесили трубку. Я набрал номер консьержа. Он не ответил.

Следующий день был последним рабочим перед праздниками. Я поднялся рано — это было нетрудно, учитывая, что я вообще мало спал. Елка торчала там же. Мне пришлось ее обойти, чтобы добраться до двери. На пороге я обернулся, чтобы запереть дверь, и мне показалось, что чертово дерево улыбается.
Уже в офисе я спросил у Люсиль:
— Как ты думаешь, деревья умеют улыбаться?
Она улыбнулась мне в ответ — доброй, открытой улыбкой, которую я раньше никогда у нее не замечал.
— Это так непохоже на тебя, Сэм. Почти романтично.
— Я немного не в себе, — ответил я.
День выдался солнечным — окутанный снегом город сиял алмазными и жемчужными отблесками. Ярко-голубое небо полыхало неоновыми оттенками. Витрины универмагов казались волшебными порталами в другую реальность.
Я решил пройтись к Рокфеллер-центру, сам не знаю почему. Повсюду носились обезумевшие толпы, каждый встречный прижимал к груди минимум шесть пакетов, и никто не мог поймать такси.

[Рокфеллеровский центр (англ. Rockefeller Center) — крупный офисный центр в Нью-Йорке, который был построен в манхэттенском Мидтауне в 1930-е годы на деньги семьи Рокфеллеров. Наиболее известны 14 высотных зданий с отделкой в стиле ар-деко. Здесь находятся штаб-квартиры различных корпораций и крупнейший по доходности аукционный дом "Кристис".
На каждое Рождество в Рокфеллеровском центре устанавливается главная ёлка города. Церемонию первого зажжения огней на ёлке транслирует телеканал NBC.]

Каждый год городские власти устанавливают здесь семидесятифутовую елку, наворачивают на нее пять миль электрических гирлянд, а на макушку водружают гигантскую хрустальную звезду.
Я бесцельно брел вперед. Постоял под елкой. Ее масштабы заставляют взрослого мужчину снова почувствовать себя маленьким ребенком.

— Сэм! Сэм! Марш домой!
— Мама, я хочу посмотреть на елку! Ее привезли из леса!
— Ты слышал, что я сказала? Живо домой, иначе останешься без ужина!
Темный дом. Кровать. Ничего интересного.

— Сэм? — это была Люсиль. — Как ты здесь оказался?
— Я? А... да вот, по делам в центр вышел.
У Люсиль с лица не сходила улыбка. Она что, всегда улыбается? А если да, то почему?
— Я люблю приходить сюда и смотреть на елку, — сказала она. — Это счастье.
— Правда? Какое от этого дерева может быть счастье?
— Потому что от него веет свободой, которой в Нью-Йорке больше не осталось. И оно красивое. Посмотри, какие вокруг спокойные люди, они пришли с детьми... а вон та старушка — кажется, она мечтает о чем-то хорошем.
— Вполне возможно, что она проведет Рождество в одиночестве, — заметил я.
— А ты? — спросила Люсиль.
— Нет, конечно, нет. Слушай, Люсиль, всего тебе хорошего, мне пора...
— Я как раз шла в "Бушон", там вкусное какао. Хочешь со мной?
И вот мы сидим в кафе. Люсиль до сих пор улыбается, а я — до сих пор нет. Она щебечет о праздниках, и вдруг я говорю:
— Вчера вечером в моей квартире оказалась елка. Просто появилась, и все.
— Серьезно?
— Я звонил в полицию.
— Ты позвонил в полицию потому, что у тебя в квартире елка?
Парень в клетчатой флиске, несший два имбирных мокко, остановился, наклонился к Люсиль и сказал, явно имея в виду меня:
— Детка, найди себе кавалера получше!
Люсиль рассмеялась, но я не мог понять, что здесь смешного.
— Я ей не кавалер! — крикнул я ему вслед.
Клетчатая спина обернулась.
— Ну, тогда ты — идиот. Я все понял. Веселых праздников.
— Ко мне в квартиру кто-то вломился! Засранец!
Но он уже ушел, а я так и остался стоять. Мне стало неловко и одиноко. Но я был не один. Люсиль все еще сидела рядом.
— Тебе понравилось? — спросила она.
— Какао отличное, да... спасибо.
— Елка! Елка тебе понравилась?

Я шагал домой в одиночестве и думал о ее словах. Понравилось ли мне, что впервые за всю мою жизнь, впервые за тридцать два года у меня дома на Рождество стоит елка?
Я свернул за угол. Парни-афганцы, державшие закусочную, стояли на улице. Я спросил:
— Это не вы вчера вечером поставили елку в моей квартире?
Они покачали головами и угостили меня жареными каштанами — прямо с жаровни.
Собираюсь ли я домой на Рождество? Нет? А они бы с удовольствием съездили на родину. Один из них вытащил бумажник и показал мне мятую фотографию дома, где жили его родители, — одноэтажное бетонное здание на фоне крутой горы с усыпанной снегом вершиной. Он ничего не сказал — просто держал в руках фото, словно фонарик или зеркало. Так, словно в нем заключался ответ на вопрос.
Потом пришла покупательница, которой понадобились апельсины.
Я зашел в закусочную, купил готовую курицу с рисом и кешью, абрикосы и пошел домой. Квартира у меня на четвертом этаже, окно гостиной выходит на улицу.

Там, в моем окне, горел свет. Он шел изнутри, словно в комнате зажгли ночник. У меня нет ночника. Я люблю верхнее освещение.
Я поспешил домой.
Покойный Консьерж сидел в своей каморке и смотрел телевизор. Я стоял снаружи и махал руками, чтобы привлечь его внимание, но услышал только, как прибавилась громкость. У него так когда-нибудь телевизор взорвется.
У меня в доме нет лифта, так что я взбежал по лестнице, перепрыгивая по две ступеньки за раз и проливая соус из контейнера с курицей. Отпер дверь — все три замка щелкнули. Следов взлома не было. Я потянулся к выключателю, но понял, что в этом нет нужды.
Елка сияла огнями.

Снаружи, на лестнице, кто-то запыхтел. Я шагнул к двери, готовый противостоять любым неприятностям. Вместо этого я увидел, как по лестнице тяжело всползает миссис Нобловски с пятого этажа в сопровождении флотилии разнокалиберных сумок. Саму ее было едва видно из-за пакетов.
— Давайте, я вам помогу, — сказал я, потому что иначе было нельзя.
Миссис Нобловски, тяжело дыша, остановилась у моей двери. Увидела безмятежно сияющую в глубине квартиры елку и вздохнула.
— Так мило, Сэм. А у меня всего лишь плазтиковая...
— Хотите эту? Я могу вам ее отдать. Сам, лично отнесу ее в вашу квартиру!
— Такой милый мальчик. Хороший, добрый. Нет, зпасибо. Я завтра зобираюсь к дочке. В Фил-адель-фию. А ты, наверное, будешь празтновать Рождество здесь, раз позтавил такую кхрасивую елку.
С этими словами она приступила к штурму следующего лестничного пролета. Я плелся позади с сумками и слушал, как раньше отмечали Рождество в Советской России и как ее бабушка готовила особую водку, от которой у всех выпивших открывался дар ясновидения.
— Когхда мне было три гходика, бабушка сказала: "Агата, ты будешь жить в Америке". И вот я зсдесь.
Это был неоспоримый факт. Она открыла дверь, и я свалил ее сумки в коридоре. Ее квартира была больше моей. Я никогда раньше у нее не был.
Внутри все было коричневым: шоколадного оттенка ковер, карамельного цвета мебель, кофейного цвета шторы. Торшер на коричнево-красной ноге, абажур с грязно-рыжей бахромой и древний телевизор на покрытой коричневым шпоном этажерке на ножках. Доносившееся с кухни бурчание холодильника создавало ощущение, что он что-то переваривает. Казалось, что хозяйка квартиры живет внутри большого бурого медведя.
Миссис Нобловски вытащила из буфета бутылку.
— Водка, — сказала она и сунула ее мне в руки. — Ясновидящая. По бабушкиному ретсепту. Мой брат делает ее в Бруклине. Гонит из кхартошки.
— А что, картошка способствует ясновидению?
— Там езть секхретный ингредиент. Семейная тайна. Возьми. Ты хороший мальчик.
Я отказался, потом задумался, потом снова отказался. А потом вдруг спросил:
— Миссис Нобловски, а наш консьерж там, внизу... Как вы думаете, он живой?
— Думаю, што да, — ответила она. — А што?
— Я здесь два года живу, а он ни разу со мной не заговорил.
— Я с ним разговаривала лет дфатцать назад. У меня была утечка гаса. А почему ты хочешь, чтобы он с тобой разговаривал? У тебя што, тоже утечка гаса?
— Он же консьерж.
Она пожала плечами и включила телевизор. Я поблагодарил ее за водку и спустился к себе.
А дома у меня стояла елка. Она светилась. Не знаю, кто это сделал, но гирлянды он подобрал со вкусом. Хотя не это главное.
Я съел курицу с рисом и кешью, абрикосы оставил. Ничто не мешало мне выключить гирлянду, но вместо этого я сидел и смотрел на огоньки. К тому времени как я выпил четыре порции ясновидящей водки миссис Нобловски, елка мне уже почти нравилась. Я даже представил, как на будущий год куплю такую же.
Уснул я на диване.

— Мама, это тебе! Подарок на Рождество, я сам его купил.
— Мы не отмечаем Рождество, Сэм.
— А почему?
— Никогда не отмечали и не собираемся.
— Я купил его на сэкономленные карманные деньги.
Мама развернула подарок. Это была алюминиевая масленка в форме ракушки.
— Она, наверное, серебряная, — сказал я.
— Спасибо, Сэм.
— Тебе нравится?

Холодный утренний свет. Меня разбудил мусоровоз. Я подошел к окну. Раннее утро, еще темно. За ночь насыпало еще снега, чтобы скрыть наши тайны. Грузовик уехал, оставив после себя грязные следы, но скоро их засыпало белыми перышками. Должно быть, там, в небе, летит полярный гусь...
Полярный гусь? Да что со мной такое?
Вставай и топай на улицу, тебе столько всего нужно купить. Сочельник на дворе!

Я пошел в "Расс-энд-дотерс". Купил копченого лосося, сливочный сыр и пастрому. В магазине раздавали бесплатное печенье, и я взял несколько.
За углом было их же кафе, и мне подумалось, что тост с жареной икрой и коктейль могут стать неплохим началом праздничного дня.

["Расс-энд-дотерс" (Russ and Daughters) — магазин и кафе на Манхэттене, торгующие копченой рыбой, икрой, выпечкой и деликатесами. Принадлежит семье Рассов с 1914 года.]

Я зашел, присел за стойкой и взял меню, одновременно служившее подставкой под тарелки и бокалы.
— Привет, — сказала Люсиль.
Она пила кофе за столиком и помахала мне.
— Присоединишься?
"Почему бы и нет?" — подумал я. Черт, я везде натыкаюсь на эту девушку, а дома у меня елка с гирляндами и бутылка ясновидящей водки.
Я ей об этом рассказал. Не о том, что на нее натыкаюсь, а обо всем остальном. Она сочувственно покивала.
— Закажем мороженое?
— В половине десятого утра?
— А это что, чем-то хуже, чем пить мартини в девять утра?
Она была права. Мы съели по мороженому: я имбирное, она — клубничное.
— Ты вечером пойдешь праздновать к друзьям или они придут к тебе? — спросила Люсиль.
— Мы позже договоримся, — ответил я и занервничал. Так-то друзья у меня есть, но вот на Рождество... об этом я тоже рассказывать не стал.
Она кивнула.
— Хочешь, вместе пройдемся по магазинам? За подарками, который забыли купить?
Я помотал головой.
— Я не дарю подарков. Нет у меня такой традиции.
— И что, ты никогда не писал письмо Санта-Клаусу?
— Он же выдуманный, — ответил я.
— Неужели тебе ничего не хотелось настолько сильно, чтобы попросить Санту об этом?
— Ты издеваешься?
Нет, она не издевалась.
— Ну, мне всегда хотелось получить в подарок санки — настоящие, деревянные, с кожаным шнурком и стальными полозьями.
— Теперь ты можешь их купить.
Я покачал головой.
— Я хотел их в детстве. С тех пор много времени прошло.
— Время такая штука, — сказала Люсиль, — оно никуда не уходит. Ты не сделал этого тогда, так сделай сейчас.
— Слишком поздно.
— Для исполнения детской мечты — да, поздно. А для того, чтобы купить санки — совсем нет.
Она улыбнулась, я улыбнулся ей в ответ. Потом встал и потянулся за пальто.
— Веселых праздников, Люсиль. Увидимся на работе в новом году.
Она кивнула и принялась перелистывать меню. Я замялся. Я придурок. И потому, что я придурок, я не сказал то, что хотел сказать, а просто ушел.
Еще больше снега и меньше машин. Пора домой. Я где-то читал, что больше половины жителей Манхэттена одиноки.
В закусочной на углу Фарук жарил каштаны. Он зачерпнул их совочком, насыпал в пакет для меня и перемешал угли кочергой.
— В четыре мы закрываемся. У нас будет вечеринка. Приходи, если хочешь.
— Конечно. Что мне принести?
— Ничего не принести — ты мой гость.
Я вдруг вспомнил, что Люсиль уже дважды за меня заплатила. За кофе и завтрак. А мне сегодня почему-то и в голову не пришло расплатиться за собственный завтрак! Нужно ей позвонить. Но я не могу, у меня нет ее телефона.
Я пошел домой.
На каморке Мертвого Консьержа появился большой серебристый колокольчик с красным бантом. Я настойчиво постучал по стеклу, но все, что смог разглядеть, это его затылок и Анджелу Лэнсбери: по телевизору шел сериал "Она написала убийство".

[Дама Анджела Бриджид Лэнсбери (англ. Angela Brigid Lansbury; род. 16 октября 1925) — англо-американская актриса и певица. ]

Может, и мне суждено быть убитым? Прилетит загадочная фея рождественских елок и прикончит меня. Я это заслужил.
Пока я возился с замками, меня охватили волнение и предвкушение. Что на этот раз?
Ответ: ничего. Разочарование — это повседневное явление в моей жизни. Вот стоит елка. На ней огоньки, но ничего нового.
Я проверил почту: там оказалось несколько переадресованных с работы писем. Там, где дело касается работы, в Америке не существует правил этикета. А ведь уже почти 11 утра, и сегодня Сочельник.
К полудню я принял душ, побрился и переоделся. Делать было нечего. Я подумал и решил прогуляться. Куплю что-нибудь в подарок Фаруку. Он любит бейсболки.
Я проходил мимо книжного магазина и заметил в витрине книгу Харта Крейна. Постоял, глядя на нее, и услышал собственный голос:
Я не вспоминал
О булькающих, плоских, ровных топях,
Пока меня года не привели
На берег моря...

Крейн написал эти строки, когда ему было двадцать шесть. В тридцать два он умер. Мое лицо стало мокрым от дождя. Или от снега. Я вошел в магазин и купил книгу.
Она предназначалась не Фаруку. Ему достанется бейсболка леопардовой расцветки.

Мы с ним сидели на ржавых ступенях пожарной лестницы с тыльной стороны здания. Внутри было жарко и душно — кажется, на вечеринке собрались все до единого афганцы Нью-Йорка. Играл оркестр, все смеялись. Фарук, наверное, увидел, что я вышел на лестницу. Он прихватил пиво и пошел за мной. Я вытащил бейсболку, которую для него купил.
— Подойдет? Примеряй.
На площадке пожарной лестницы стоял сломанный магазинный холодильник со стеклянными дверцами. Фарук посмотрелся в это импровизированное зеркало, присвечивая себе телефоном, и натянул бейсболку поглубже — так, что из-под козырька виднелись одни пристальные, черные, словно угли, глаза.
— Никогда не видел бейсболок под леопарда.
— Думаю, это зимний вариант.
— Я в ней как горный кот у нас на Гиндукуше. Ты бывал в Афганистане?
— Нет.
— Самое красивое место на земле. Вот, я тебе фотки покажу. Они у меня в телефоне. Видишь, козы, орлы... рынок — там работает мой отец. А в этих мешках рис. Отцу семьдесят, а он их вовсю ворочает! Очень сильный. Он думает, я в такси работаю. Он сам всегда хотел стать таксистом.
— Ты бы хотел вернуться домой, если бы мог?
Фарук покачал головой.
— А что такое дом? Где он? Дом — это мечта. Сказка. Этого Афганистана нет на свете. Для меня нет. Дом там, где ты его построишь, друг мой. Так, а если я надену ее козырьком назад?
Он повернул бейсболку, а потом сказал:
— Твоя девушка красивая. Улыбается хорошо. Где она сейчас?
— Она — не моя девушка.
Фарук погрустнел.
— Такая девушка... Ты должен лучше стараться.

Уже поздно, совсем поздно. Я дома, смотрю на елку и допиваю ясновидящую водку миссис Нобловски. И прозреваю свое будущее — оно ничем не отличается от настоящего. Тогда какое же это будущее?
Я распахиваю окно. Вдыхаю полной грудью. На вечеринке все еще играет музыка. Мне нужно поспать. Одной ночи, проведенной на диване в одежде, мне вполне достаточно.
Но сначала я должен кое-что сделать.
На шкафу лежит коробка, а в ней еще одна. В большой коробке лежат еще какие-то вещи, но мне нужна именно коробка из коробки — картонная, обвязанная бечевкой.
Ее дала мне мама, когда я уезжал из дома в колледж. Я улыбнулся, поцеловал ее, а коробку открыл только в поезде.
Открыл тогда так же, как открываю ее сейчас. Что мама дала мне с собой на память о доме?
Внутри лежала алюминиевая масленка в форме ракушки.
Она совсем не умела ни принимать, ни отдавать.
Нужно было еще тогда выбросить эту штуку из окна поезда. Но вместо этого я хранил ее, словно яд, и он меня почти отравил. Зачем?
У меня дрожали руки. Я подошел к окну, отклонился назад и изо всех сил запустил масленку в ночное небо — мимо кондиционеров и спутниковых тарелок. Зашвырнул в никуда. Звука падения я не услышал.
А потом я уснул.

Наступило утро. Оно всегда приходит.
Я вышел в гостиную в футболке и трусах, зевая и потягиваясь. Елка была на месте, огни тоже. А под елкой стояла продолговатая картонная коробка, перевязанная серебристой лентой.
Я вернулся в спальню. Снова зевнул, потянулся и осторожно выглянул в комнату. Подарок — это же подарок, правда? он ведь лежит под елкой! — все еще был на месте.
Поход в гостиную оказался таким непредсказуемым... как будто у меня в доме завелся дикий зверь. Как мне себя вести?
Я приготовил кофе, проверил телефон — сообщений не было. Я не был пьян. И да, лежавший под елкой предмет никуда не делся.
Ладно. Дыши ровнее. Успокойся. Оденься.
Джинсы. Рубашка. Свитер.
Теперь возьми коробку, вынеси ее в коридор, снеси по ступенькам, вытащи на улицу и там открой. Что бы там ни лежало, его нужно достать.
Я прихватил нож с кухонного стола, чтобы разрезать упаковку. Коробка была тяжелой и громоздкой. В вестибюле мне в глаза бросилось, что жалюзи на окнах каморки Мертвого Консьержа закрыты. Закрыты, открыты... какая разница? Смерть есть смерть.
Ладно, вот я и снаружи. Такое красивое утро... Ночной заморозок превратил снег в хрустящий белый ковер, укрывший весь квартал. Луна еще не зашла, хотя солнце уже встало. Морозный воздух режет не хуже ножа. Вернее сказать, мой нож режет похуже воздуха, но я вгоняю его в картон, разрезаю упаковку и добираюсь до вещи, которая скрыта внутри.

Говорят, не в вещах счастье. Но в этой его полно.
Внутри коробки лежат полированные деревянные санки с красным кожаным шнурком и стальными полозьями. А еще у них впереди подножки на шарнирах, так что ими можно управлять. Забыв обо всем, я усаживаюсь на санки и проверяю, как они работают. До чего здорово!
Я не замечал подъезжающей машины до тех пор, пока солнце не отразилось в колесных колпаках старенького фольсквагена-жука и не ослепило меня.
— Хочешь, поедем в Риверсайд парк и испытаем их?
Это Люсиль высунулась из кабриолета и спрашивает. У нее на голове шапочка с помпоном.
— Это твой подарок, Люсиль?
Где мы только не были! На Пилигрим Хилл в Центральном парке, на площадке Хиппо в Риверсайде. И в парке Оулс хед тоже. Я катался, и время для меня остановилось, а может, и не было никакого времени, потому что это — Рождество, и оно бывает раз в году.

Мы закончили кататься уже в сумерках. И я сказал:
— Хочешь, заедем ко мне? У меня есть сливочный сыр и копченый лосось. Это не совсем рождественский ужин, но... у меня еще есть черный хлеб и интересная водка... ой, нет, я же допил ее прошлой ночью.
— Мы поедем ко мне, — сказала Люсиль. — Квартирка у меня маленькая, я снимаю ее с подругами, но они разъехались по домам на праздники. И у меня есть, чем поужинать. Но давай сначала проедем мимо твоего дома. Мне нужно туда кое-что отвезти.
— Разве ты мало туда отвезла? Елка, гирлянды... это же все твоих рук дело?
Люсиль кивнула. Какие у нее нежные глаза. И я люблю, как она улыбается.
— Но как ты пробралась в квартиру?
Я оставил ее в вестибюле, а сам вприпрыжку поскакал переодеваться и паковать лосося. Дома я замялся, но все же прихватил с собой чистую футболку, шорты и свою электрическую зубную щетку. И кое-что еще. Я еще в магазине понял, что покупаю эту вещь для Люсиль.
— Спасибо тебе, — сказал я елке, выбегая из квартиры.

В вестибюле меня ждала Люсиль. Она стояла рядом с пожилым мужчиной, у которого была такая же яркая улыбка, как и у нее. Он показался мне смутно знакомым.
— Это Сэм, — сказала ему Люсиль, когда я подошел.
— Да знаю я, что это Сэм, — ответил смутно знакомый мужчина. — Ему вечно что-то нужно, поэтому я всегда его игнорирую.
Он чмокнул Люсиль в макушку и пошел к каморке. Я узнал его затылок.
— До завтра, милая, — дверь каморки закрылась за не-таким-уж-и-Мертвым Консьержем.
— Это мой дедуля, — сказала Люсиль.
Мы забрались в ее фольксваген. Она привезла меня в свою квартирку — действительно маленькую, размером с конверт. Мы ели, мы разговаривали. Я почти собрался ее поцеловать, но вместо этого подарил ей книгу Харта Крейна, и тогда она поцеловала меня. Я так думаю, ей нравится командовать.
— Я задолжал тебе кофе и завтрак, — сказал я.
И она ответила:
— У нас весь год впереди.

0

10

http://sg.uploads.ru/t/fjBa5.jpg

МОЙ РОЖДЕСТВЕНСКИЙ КОПЧЕНЫЙ ЛОСОСЬ С ШАМПАНСКИМ

Мы сами заводим собственные традиции.
Сочельник выдался морозным. Небо ясное, звезды похожи на колокольчики. Темнеет рано, в камине горит огонь. Повсюду мир и предвкушение праздника.

Ну, по крайней мере, я так это себе представляю. И совсем неважно, как все обстоит на самом деле. Обычно идет дождь, или город увяз в пробках, или для рождественского ужина ничего не готово, или подарки еще не обернуты и вы снова купили соль для ванн в качестве презента для вашей тетушки.

Несколько лет назад я осознала, как я хочу начинать праздновать Рождество.
Я всегда любила и всегда слушала программу BBC ­Radio 4, которая называется "Девять праздничных проповедей и рождественских гимнов". В три часа дня они начинают прямую трансляцию из часовни Кингс колледж в Кембридже. Впервые эта передача вышла в эфир в 1928 году.

В течение полутора часов отрывки из Ветхого и Нового заветов, возвещающие приход Мессии, перемежаются хоровыми рождественскими песнопениями — древними и новыми. Часть времени выделена для музыки современных композиторов. Передача начинается с сольного выступления сопрано: мальчик, несущий зажженную свечу, входит в часовню и поет "Однажды в городе царя Давида".

В наши времена вы, конечно, можете все это посмотреть по телевизору, но стоит ли?
Красота заключается в музыке, в голосах, в чтениях и молитвах. В чувстве общности и единения — религия для этого предназначена.
А еще она дает нам чувство принадлежности к чему-то большему и лучшему, чем шоппинг и вечеринки. Это духовный опыт, без разницы, веруете вы в Бога или нет.
Где бы я ни была, я слушаю эту программу. Откладываю все дела и выделяю полтора часа для ментального расслабления и духовного сосредоточения. Я слушаю библейские отрывки, хоть и знаю их наизусть, и подпеваю гимнам.

Если я встречаю Рождество дома, то развожу огонь в камине и зажигаю свечу. Навожу порядок на кухне, готовлю традиционную праздничную еду, потому что это ритуал. Смысл всего этого в том, что постоянство позволяет сосредоточиться и очищает разум. Именно поэтому евреи — даже те, кто не соблюдает религиозные традиции — вечером в пятницу зажигают свечи в честь дня субботнего, Шаббат.
Ритуал — это способ прожить отрезок времени иначе. Под этим я подразумеваю способ приостановить бесконечную суету обыденной жизни.

Вот мой ритуал для Сочельника.

Испеките настоящий, вкусный черный хлеб — ржаной или на закваске. Конечно, его можно купить, но его приготовление — это особое удовольствие, это способ подготовиться к празднику.

Купите самое лучшее сливочное масло, которое только можете себе позволить.

Купите самого лучшего копченого лосося, которого только можете себе позволить.

Лимон.

И вам понадобится розовое шампанское. На Рождество я предпочитаю "Вдову Клико" или "Билькар-Сальмон", потому что эти вина отличаются богатым, глубоким и легким вкусом. "Болингер", как по мне, слишком насыщенный для того, чтобы пить его днем.

А если вы не можете позволить себе ничего из вышеперечисленных блюд — им всегда найдутся альтернативы. Я сама их использую.
Хороший черный хлеб — это обязательно. А к нему пойдет тарамасалата — лучше домашнего приготовления. Или купите пару банок хорошего качества сардин.
Сардины будут в масле — значит, вам уже не понадобится сливочное.

[Тарамасалата (греч. ) — блюдо греческой кухни. Представляет собой смесь из копчёной тресковой икры, лимонного сока, оливкового масла и чеснока, используется в качестве закуски. Традиционно подаётся с маслинами и хлебом пита, а также к бутербродам.]

Или за день до праздника сделайте паштет из куриной печени — это дешевое блюдо и очень вкусное, если вы приготовите его самостоятельно.
Нарежьте черный хлеб небольшими квадратными кусочками и намажьте закуской — аккуратным, но толстым слоем. Все-таки Рождество на дворе!

Копченый лосось и розовое шампанское очень изысканно смотрятся на фоне темно-коричневого хлеба.
Выложите все щедрым слоем на блюдо.
Если вы не любитель шампанского, подберите вместо него вино, которое вам нравится.
Понимаете, вы можете праздновать хоть с чайником чая и тостом.
А можете — с чашкой кофе и тарелкой шоколадных печений, только испеките их сами.

Я предлагаю приготовить эти несложные блюда самостоятельно потому, что ритуал — это предвкушение. Мы готовим, мы готовимся — на деле и психологически, и в этом смысл.
Вы создаете свой мостик через реку времени. Ваш собственный портал в Рождество.

Конечно, все это можно проделать вместе с семьей и друзьями, если они рядом. И да, вы можете попутно заняться заворачиванием подарков, но эффект будет не тот.
Во время ритуала не стоит отвлекаться на другие дела.
Это время, выхваченное из времени. Если все сделать правильно, эффект будет очень глубоким.
Мы слишком заняты и отвлекаемся на суету. Все знают, что время несется с ускорением, словно гоночный автомобиль, и мы торопимся, чтобы за ним поспеть. Рождество — самое занятое время, и это безумие. Очень здорово постараться успеть объехать всех родственников и друзей, но как насчет полутора часов, которые принадлежали бы только вам?

Это требует сознательных усилий — все стоящее их требует. Вы можете использовать мой ритуал, а можете изобрести свою версию или что-то похожее, что станет неотъемлемой и драгоценной частью вашего Рождества.

0

11

http://s9.uploads.ru/t/5zNG2.jpg

НЕВЕСТА-ОМЕЛА

В этой части Англии есть такая традиция — играть в прятки в Сочельник. Поговаривают, что она пришла из Италии, там играющие тянут жребий, кому быть Дьяволом, а кому — Папой. Когда роли распределены, все остальные разбегаются и прячутся, где только могут, а потом Папа и Дьявол отправляются на поиски грешников. Кто-то будет проклят, а кто-то — спасен. И каждый найденный должен предложить Дьяволу или Папе выкуп. Обычно это поцелуй.

Сегодня мой муж объявил, что мы будем играть в "Охотника и оленя". Дамы спрячутся, а кавалеры будут на них охотиться.
Мой муж нежно обхватывает меня руками, усаживает к себе на колени и целует. Я — его добыча, он уже поймал меня, но еще мною не овладел. Для этого будет время.

Сегодня моя брачная ночь. В здешних краях такая традиция — заключать браки в Сочельник. Это священное время, но при этом немного суматошное и волшебное. Еще не Христов день, но время нежданных гостей и маскарада.

Я нездешняя. Я из дикой страны, хоть и знатного рода. Мой муж в свои тридцать четыре вдвое старше меня. Он говорит, что я похожа на пташку, — насколько бескрылое создание может на нее походить. Он говорит это любя. Я тоненькая и хрупкая, я иду — и не оставляю следов. Падаю — и на снегу нет отпечатка. Моему мужу нравится моя талия — тоненькая, как веревка. Он говорит, что мои руки и ноги нежные, словно паутинки. Он называет меня своим веретенцем. Когда я впервые увидела его, он нежно отвел мои волосы от лица и поцеловал меня.
— Ты научишься меня любить, — так он сказал.

Я младшая дочь в семье. Приданое у меня небольшое, и я ожидала, что меня отошлют в монастырь. Но мой новый муж богат, и ему без надобности драгоценности жены. Его драгоценность — это я. И он предпочел, чтобы я сияла рядом с ним, а не за монастырскими стенами.
По здешнему обычаю свадебное платье заказывает муж. Оно должно быть белым, но с небольшим красным пятнышком — муж сам выбирает место, где его поставить — как символ потери невинности. Служанка пришла ко мне, чтобы помочь одеться к венчанию. Она пожелала мне счастья и здравия.
— Он хороший человек, мой муж? — спросила я, пока она туго зашнуровывала платье.
— Он мужчина, — ответила она. — А остальное вы сами должны решить.
Я закончила одеваться и погляделась в серебряное зеркало. Служанка вытащила пузырек с кровью.
— Это для метки, — сказала она, легонько коснулась ткани, и кровавое пятнышко расцвело над моим сердцем.

Мы с моим будущим мужем уехали из дома моего отца верхом. Дороги слишком сильно замело, и карета увязла бы в сугробах. Земля покрыта белым покрывалом и погребена под снегом. Уздечка моей лошади покрылась изморозью.
— Чистота и непорочность, — проговорил мой муж, — весь мир оделся в белое к твоей свадьбе.
Я дышала с трудом. Казалось, что я могу что-то прочесть в облачках пара, вылетавших из моего рта. Будто я сама с собой разговаривала на языке, который никто больше не понимал. Мое дыхание сформировало слова:
ЛЮБИ. БЕРЕГИСЬ. МУЖАЙСЯ. НЕВИДИМАЯ.
За этой игрой я скоротала время нашего заиндевелого путешествия. Мы проезжали Боуленд Форрест, и мой будущий муж привстал в стременах и срезал с дуба низко висящую ветку омелы. Он свернул из нее венок и повесил на луку своего седла. Это для меня, сказал он, когда мы поженимся. Я буду его невестой-омелой.

[Forest of Bowland, или Bowland Fells — сейчас ландшафтный парк на северо-востоке Ланкашира. Известен как «Английская Швейцария». Ландшафт представляет собой каменистые равнины, перемежающиеся глубокими долинами и торфяными болотами.
Омела (лат. Viscum) — вечнозелёное кустарниковое растение, род полупаразитных кустарников. Паразитирует на очень многих древесных растениях. Поселяется на верхушке дерева или на его ветвях и разрастается зелёным, в большинстве случаев густым кустом.
В Англии — один из символов Рождества. «Рождественская омела», или «Ветка поцелуев» — основное традиционное рождественское украшение в Англии, до распространения рождественской ёлки во второй половине XIX столетия. Обычай украшать ветками омелы праздники, приходящиеся на дни зимнего солнцестояния, сохранился в Англии со времён друидов, которые считали вечнозелёную омелу священным растением. Девушку, случайно оказавшуюся под висящей веткой омелы, позволялось поцеловать любому. Отсюда происходит название «ветка поцелуев».]

Я посмотрела на него со стороны. Он такой уверенный и надежный. А я застенчивая и мягкая. Мне нравятся его уверенность и простота.
— Она как зайчик, — сказал мой отец. — Резкая, как заяц, что с перепугу выскакивает из-под куста.
— Из-под меня не выскочит, — ответил мой муж, и все мужчины рассмеялись, а я зарделась. Но он сказал это незло.
Пока мы ехали, мне казалось, что рядом со мной скачет на маленьком пони мое детство. А потом, на первом перекрестке, оно помахало мне на прощание и развернулось. Еще много миль я ни о чем думать не могла — только о доме и о том, что я там оставляю. Я оставляла часть себя.

На этой промозглой дороге я рассталась и с другими частями себя. Со свободной, беззаботной, бездумной, с той, что убегала гулять на болото или читала ночь напролет при свечке... они все хотели отправиться вместе со мной, но не смогли.
Чем больше мой будущий муж любезно описывал мои будущие обязанности, которые мне предстоит исполнять в качестве его супруги, тем сильнее мне казалось, что я угодила в один бесконечный день, наполненный распоряжениями, которые мне следует отдавать, и людьми, которых мне следует принять. Негоже жене лорда сбегать по лестнице в холл, накидывать на плечи плащ и выскакивать на улицу, чтобы побегать под дождем.
Но это ведь единственный способ повзрослеть, и бояться здесь нечего, верно? Новая "я" ожидает меня и вскоре встретит.

Звуки труб. Знамена. Топот бегущих ног. Мерцание факелов.
— Вот ваш дом, госпожа моя.
Да. Вот он. Замок. Старинный, окруженный стенами. Мужнины предки построили его столетия назад. Как будто знали, что мы будем жить здесь.
А вот, на подъемном мостике, меня ожидаю я сама. Та, которой я стану, — более взрослая, серьезная, мрачная. Она кивнула, когда я проскакала по доскам моста. И не улыбнулась.

Звуки труб. Знамена. Склоненные головы. Мерцание факелов. Музыка.
Теперь мы женаты.
Мой новообретенный муж сжал мою ладонь и прошептал, что всегда отыщет меня, где бы я ни спряталась. Сказал, что найдет меня по запаху, и зарылся лицом мне в шею. Я присела к нему на колени. Он сказал, что будет моим нежным охотником и что я могу управлять его домом, как мне заблагорассудится. Здесь меня никто не обидит.
Он принялся целовать меня, и тут раздался громкий стук в дверь.

Есть такой обычай: в канун Рождества может явиться нежданный и незванный гость, и вы должны встретить странника с почетом и пышной церемонией.
Но ведь сегодня день моей свадьбы.
Огромные двери распахнулись.Стук копыт эхом заметался по большому каменному залу, словно в него уже хлынула толпа невидимых всадников на невидимых лошадях.

В зал на черной кобыле въехала леди, одетая в зеленое, с вуалью на голове. Она натянула поводья, но с лошади не спрыгнула. Мой муж подошел к ней, предложил руку и помог спешиться. Он коснулся губами ее руки, а затем приветствовал гостью и подвел ко мне. Я не могла разглядеть ее лицо, но губы у нее были красными, а волосы — черными.
— Моя жена, — произнес он, представляя меня даме, и мне почему-то показалось, что слова его повисли в воздухе, как мое морозное дыхание. Посторонний мог бы и не понять, кто из нас двоих его жена.
Леди склонила голову.

Грянула музыка. Он танцевал с ней и не мог оторвать от нее глаз, пока я сидела в белом платье и ждала. Вскоре он вернулся ко мне, поклонился и произнес:
— Обычай. Нежданная гостья.
— Тогда... ты с ней незнаком? — спросила я.
— Незнаком? — повторил он и улыбнулся. — Сегодня канун Рождества.
Леди уже танцевала с другим. Зал был ярко освещен, все кружились в танце и были счастливы. Я выпила вина. Что-то съела. Гости наперебой желали мне всех благ. Я тоже была счастлива. Так прошло несколько часов.
А потом...

Мой муж вытащил из-за пояса кинжал и сильно стукнул рукоятью по столу. Музыка прервалась.
— Время охоты! — провозгласил он, и по залу прокатился смех.
Он достал из кармана белую маску и протянул ее мне. Леди принялись надевать свои маски, и джентльмены тоже. У моего мужа маска была леопардовой расцветки. Он натянул ее низко, словно забрало, и начал отсчет.

Это был знак для дам и для меня. С хихиканьем и щебетом мы разбежались по серым коридорам замка, длинным, словно сны.
Я бежала наугад. Высокие, толстые свечи возвышались в сводчатых окнах, точно стражи, но едва освещали каменные переходы. Я бежала вместе с одной из девушек моего возраста. Кажется, она сворачивала на каждом углу и взбегала по каждой лестнице.
Она побежала вперед, а я заметила двустворчатые приоткрытые двери. За ними оказался зал с высокими потолками. Девушка понеслась дальше, а я замерла на пороге, но все же вошла внутрь.

Кровать с резной спинкой в виде пары лебедей. Подушки, усыпанные лепестками зимних роз, специально выращенных в парниках ко дню рождественской свадьбы.
Свечи в светильниках не горели, только мерцающее пламя очага освещало представшую мне картину.
Я сразу поняла, что это — наше свадебное ложе. Сюда он приведет меня, когда отыщет. Здесь начнется наша совместная жизнь.
На золотистом покрывале, словно спящие рыцари, лежали две ночные сорочки. Обе были белыми, но его — вышита леопардами, а моя — оленями.
Я улыбнулась, представляя нас мирно спящими, и задумалась, сколько лет нам суждено провести вместе, прежде чем настанет наш час. Одну из подушек украшал венок. Омела. Загадочная. Ядовитая. Белая, словно смерть; зеленая, как надежда.

Повинуясь душевному порыву, я сняла с шеи цепь с подвеской — прощальный дар моего отца. Я поцеловала украшение и положила его на сорочку мужа. Этим я отдавала ему себя. Ему нет никакой нужды на меня охотиться.
Переполненная счастьем, легкая, словно тень, я выбежала из комнаты. Замерла, чтобы оглядеться, и услышала звук шагов: они отдавались эхом от каменных ступеней и приближались. Скорее прятаться! Я чувствовала, я знала, что это он.

В конце коридора, под окном, стоял большой старинный сундук. Я ухватилась за крышку. Такая тяжелая! Теперь голоса стали ближе: кто-то поднимался по круглой лестнице башни. Я натужилась, откинула крышку и вскочила внутрь. Сундук был пуст и оказался глубже, чем я ожидала. Теперь я могу расположиться с удобством и ждать, пока меня отыщут.
Да. Это его голос. Его шаги. Скоро, скоро он отворит крышку и на руках внесет меня в нашу спальню. Я едва не рассмеялась от счастья и предвкушения. Возможно, он подговорил девушку, чтобы она нарочно увлекла меня сюда.
А потом я услыхала женский голос. Услышала ее смех и вопрос: "Сюда?"
— Только не туда, — ответил он.
— Куда же? Или, может, ты передумал? — спросила она.
На этот раз рассмеялся он. И наступила тишина. Или подобие тишины, если так можно назвать звуки поцелуев и объятий. Я на волосок приоткрыла крышку — этого было достаточно, чтобы все видеть.

У стены стояла леди в зеленом. Незваная гостья. Странница, привеченная нами в честь Рождества.
Зеленое платье было расстегнуто до пояса, руки моего мужа ласкали ее грудь. Ее ладони жадно шарили по его спине, спускались ниже, выдергивая сорочку из его бриджей. Он отступил на шаг, скинул камзол, сорвал сорочку и выпрямился, нечувствительный к холоду. Красивый. Сильный. Стройный. Не отводя глаз от его лица, она расстегнула клапан на его бриджах и опустилась на колени навстречу его восставшей плоти.

Я хотела не смотреть. Я уже видела такое раньше — и при свете дня, и в мечтах. Но тогда видела конюхов со служанками, а сейчас смотрела на собственного мужа. Меня охватили желание, волнение, страх — и кислый привкус подступившей к горлу тошноты. В следующую секунду я готова была выскочить из сундука и посмотреть им в глаза, но... Мой муж рывком поднял леди на ноги, развернул и подтолкнул вперед, к сундуку. Я услышала щелчок крышки, шелест ее юбок, звуки их возни и стоны удовольствия.
Сундук выдержал этот натиск. Я подняла руку и коснулась крышки как раз под ее животом. Нас разделяли деревянные доски толщиной в дюйм. Я провела рукой вниз, к тому месту, где он в нее вошел. Я дышала им в такт и ждала.
Это была моя брачная ночь.

Прошло немного времени, и я услышала, как они уходят. Их смех и низкие голоса. Их удаляющиеся шаги — вниз, по ступенькам из темного камня.
У меня дрожали руки, я взмокла, сил совсем не осталось, поэтому я перевернулась, встала на четвереньки и уперлась спиной в крышку сундука.
Она не пошевелилась. Я оказалась запертой.

Меня бросило в жар, сердце заколотилось. Я набрала полную грудь остававшегося воздуха, с трудом перевернулась, легла на спину и ударила в крышку обеими ногами.
Дерево затрещало, но не поддалось. Тот щелчок, когда он опускал ее на сундук, — это сработал замок, который долгие годы стоял без дела, и теперь его заклинило от ржавчины.

Я закричала. Он должен меня услышать. Кто-то придет и спасет меня. Кто-нибудь. Дыши. Прислушивайся. Дыши. Дышать нечем. Не слышу ничего, вокруг пустота. Да и зачем бы он пошел к свадебному ложу без невесты?

Я теряю сознание? Мне пригрезилось, что я дома, сижу на берегу реки и жду, пока взойдет солнце. Неужели я провела там всю ночь? И тут я с ужасом осознаю, что больше никогда не увижу рассвет. Моет тело исчезнет, испарится, словно туман.

ЛЮБИ. БЕРЕГИСЬ. МУЖАЙСЯ. НЕВИДИМАЯ.

Эти слова наполнили сужавшееся пространство внутри сундука. Все уменьшавшееся пространство внутри моей груди. До последнего вздоха я... до последнего вздоха я...

Не умру!

Я лежу на полу возле сундука, а надо мною стоит служанка.
— Я вас видела, — говорит она. — И их я тоже видела.
— Я выведу его на чистую воду!
Она качает головой.
— Эта леди — его кузина. Сам епископ запретил ему на ней жениться. Хозяин должен произвести на свет наследника. И когда вы сделаете это для него, он от вас избавится и женится на ней. Это его давнее желание.
— Избавится?
— Он вас отравит. Ягодами омелы. К следующему Рождеству ребенка, которого вы зачнете и родите, уже можно будет отнять от груди. Вы будете больше не нужны. А она явится за ним в точности так, как пришла сегодня.
— Кто еще об этом знает? — спросила я.
— Мы все знаем, — прозвучал ответ.
— Тогда... ты поможешь мне бежать?

И она помогла. Принесла мне вещи из его гардероба. Они оказались велики, но в них было безопасно.
Я сняла свадебное платье и уложила его в сундук. Прихватила мешочек с золотыми и серебряными деньгами из его комнаты. Служанке отдала те несколько монет, что привезла с собой из дома. Свое ожерелье я оставила лежать на его ночной сорочке — на память.
Служанка провела меня вниз по лестнице, ведшей к двери у подножия замка.

Темная фигура в капюшоне, которую я приметила, когда впервые входила в замок, все еще неподвижно ожидала на подъемном мостике. Она повернулась ко мне. Я вызывающе посмотрела на нее и покачала головой. Будущее не предопределено, пока мы не позволим ему случиться.
И я ушла прочь от залитого огнями замка в темноту рождественской ночи. Я шла сквозь эту ночь, как будто она была страной, а мне нужно было ее пересечь. На рассвете Христова дня я пришла к монастырю и позвонила в колокол на воротах. Я звонила в него так яростно, словно при сотворении мира.
К воротам выбежали монашки и впустили меня внутрь.
Они сказали, что на Рождество всегда случается чудо или какое-то волшебство, которое нельзя объяснить.
Они не потребовали объяснений, а я ничего не рассказывала.
Так я и осталась в монастыре Первого чуда Христова. Теперь я варю пиво. Это моя работа — превращать воду в вино.

[Претворение воды в вино во время брака в Кане Галилейской — первое чудо, совершённое Иисусом Христом. Происходило во время брачного пира в городе Кане, недалеко от Назарета.]

Двумя годами позже, в самый короткий день в году, на зимнее солнцестояние, в монастырь приехал управляющий из замка, чтобы сторговаться и купить несколько бочек моей медовухи. Его господин снова собирался жениться.
— Невезучий он, — сказал управляющий. — На прошлые новогодние праздники уже взял в жены одну девушку. Они были так счастливы. Она родила ребенка, мальчика, а потом упала в ров. Ее призрак частенько является — бродит по обледеневшей стене замка как раз надо рвом, куда она сорвалась и ушла под лед.
Я не слышала, что он женился. Так скоро. Я подлила управляющему еще вина.
— А я думала, что он уже был женат, — сказала я. — Говорят, ее звали "невеста-омела".
— А, да, — ответил он. — Говорю же, он невезучий. Эта самая леди и вовсе исчезла в свою брачную ночь, два года назад, на Рождество. Никто не знает, что с ней сталось.

Потом он склонился ко мне и доверительным шепотом рассказал, что именно об этом говорят. Свадебное платье невесты нашли в старинном сундуке, а ее тело совершенно разложилось. Когда слуги обнаружили платье, там не осталось совсем никаких следов плоти, только пыль.
— Странная байка, — сказала я ему. — Так вы говорите, что вашему господину не везет в любви. На ком же он теперь женится? На девушке из знатной семьи?
Лицо управляющего побагровело, но не от выпитого вина.
— Теперь у него есть сын, наследник... И он овдовел, так что епископ выписал ему разрешение жениться на кузине...
— Темные волосы, красные губы и зеленое платье, — проговорила я, почти про себя, чем весьма удивила управляющего.
— Да, — подтвердил он. — Поговаривают, что они уже стали любовниками.
— Слухи, — сказала я. — Без сомнения.
— Без сомнения.
Я распорядилась, чтобы бочонки загрузили в повозку, а один, небольшой, вручила управляющему отдельно. Для жениха и невесты, для их чаши любви. Я оплела бочонок венком из омелы, словно обручальным кольцом.

[Чаша любви (англ. loving cup) — древнеанглийский церемониальный сосуд и связанный с ним обычай. Тяжелая большая чаша или кубок, которую в знак преданности и любви либо примирения пили по очереди двое, при этом необходимость держать руки на ручках чаши и открывать её крышку, возможно, была призвана защитить их от вероломства и нападения со стороны друг друга.]

— Дар от монастыря, — так я ему сказала.
Но я не сказала,что добавила туда настойку ягод омелы. Она совсем безвкусная. И погружает в сон, от которого нет пробуждения.

http://sh.uploads.ru/t/ZnJb6.jpg

0

12

http://sh.uploads.ru/t/ozQ9n.jpg

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ГРАВЛАКС ПО РЕЦЕПТУ СЬЮЗИ

В рецепте папиного бисквита с хересом я расскажу, как мой отец провел свое последнее Рождество со мной и умер еще до наступления Нового года.
Я тогда отменила все деловые встречи на январь, включая давно назначенное интервью с психоаналитиком Сьюзи Орбах. Мы должны были обсудить ее новую книгу, "Тела".
Я давно читала ее работы, мне очень нравились ставшие классикой "Полнота как вопрос феминизма" и "Невозможность секса". Но знакомы мы до сих пор не были.

Оглядываясь назад, я думаю: это судьба, что мы не встретились в том кошмарном январе 2009-го.
Я тогда восстанавливалась после длительного нервного срыва. Я писала об этом в "Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной?" Мне становилось лучше, душевный недуг прошел. Я больше не чувствовала, что любой встречный может пройти сквозь меня и не заметить, я перестала брести по собственной жизни, словно привидение, и снова обретала материальность. Но я все еще не была готова контактировать с внешним миром. А потом папа умер, и хоть это событие и не отбросило меня назад, но сильно меня затронуло.

Сьюзи, как я выяснила позже, преодолевала последствия болезненного развода, которым закончились ее тридцатичетырехлетние отношения с замечательным мужчиной. Или, возможно, честнее и правильнее будет сказать: с мужчиной, который был замечательным. Теперь у него была другая семья, а Сьюзи сделала психологически правильную вещь: два года горевала и оплакивала расставание, при этом не озлобляясь и не давая себе сломаться.
Так что, когда мы, наконец, познакомились в апреле 2009-го, мы обе начинали жить заново. А вот чего мы совершенно не ожидали, так это того, что это "заново" мы разделим на двоих.

Влюбленность — это открытие новых миров. И открывшиеся нам друг в друге миры были весьма далеки от ранее нами изведанных. Начнем с того, что Сьюзи всегда была счастлива в гетеросексуальных отношениях, а я давно забросила идею вести просветительскую работу среди натуралок.
К счастью, любовь штука гибкая. Секс был наименьшим из наших различий.

Я по натуре одиночка. Я живу в лесу. Мне нужно вырваться из обыденного течения времени, чтобы дать волю воображению и писать. Я могу неделями ни с кем не разговаривать. Счастливее всего я чувствую себя, когда вожусь в своем саду. Я люблю поспать. Пляжный отдых — точно не для меня. Мое любимое время года — Рождество.

Сьюзи общительна, контактна, она шумная и занятая, у нее своя жизнь в Нью-Йорке (там родилась ее мать, живет ее дочь, да и сама Сьюзи много лет провела там со своим американским мужем), она любит летать на самолетах, обожает поваляться на шезлонге в Майами, никогда не спит, не может работать в саду (это портит ногти), вся из себя городская и вдобавок еврейка.
Последнее обстоятельство очень ярко проявляется на Рождество.

На наше первое Рождество я заявилась с огромным венком, который собственноручно сваяла из веток остролиста и падуба, срезанных в лесу позади моего дома.
— Вот, на входной двери повесишь, — сказала я.
— Ты с ума сошла? — ответила она.

Но с годами мы нашли способы, как правильно отмечать Рождество. Честно говоря, обычно Сьюзи в компании друзей на несколько дней улетает в Майами, а я валяюсь дома, у горящего камина и читаю книги. Но Сочельник — это всегда большая вечеринка дома у Сьюзи и по ее правилам.
У меня есть свой рождественский ритуал, которым я отмечаю начало двенадцатидневных праздников. Мне так комфортно, да и на вечеринку остается куча времени.

Любить того, кто совсем не такой, как ты, в смысле культуры или темперамента, — это своего рода вызов. И мы со Сьюзи научились не принимать этот вызов за повод к ссоре. Мы ссоримся, конечно же мы ссоримся и ругаемся, но мы не заводим свары из-за того, кто мы есть.

Знаете старый трюк? Вы влюбляетесь в человека за то, что он такой, как есть, а потом остаток жизни проводите, вынося ему мозг за то, что он такой, как есть.
Мы разные. И либо мы принимаем это, либо нет. Это не перетягивание каната, где каждый пытается настоять на своем. Это наш общий опыт.

И когда Рождественская вечеринка в разгаре, все шумят, а на часах бог знает сколько времени, то что я делаю? Иду прогуляться вокруг квартала и ложусь спать. Счастливой.
А вы попробуйте это замечательное блюдо по рецепту Сьюзи.

ВАМ ПОНАДОБЯТСЯ:

3 фунта (1,4 кг) свежего лосося наивысшего качества (филе без костей)
Большая чашка морской или кошерной соли
Чайная ложка (или немного меньше) сахарной пудры
Стаканчик картофельной водки высшего качества
Хрен

Еще вам понадобятся овальное блюдо для рыбы, много фольги и что-то тяжелое — небольшие кирпичи, гири — в общем, гнет.
Сьюзи говорит: "Я называю это блюдо "гравлакс", хотя готовлю его не совсем правильно — кладу мало сахара и совсем не использую укроп. Свеклу я тоже не использую, хотя мне нравится цвет, который она придает рыбе. Однако вкуса она не добавляет совсем, зато дает много лишней воды. И я не любительница укропа, а вот тертый хрен иногда добавляю — его можно положить при засолке между слоями рыбы. Но это вам решать".

МЕТОД

Обсушите оба филе бумажными полотенцами. Удалите кости пинцетом. Фольгу простелите на блюде. Отрезать ее не нужно: вам понадобится обернуть всю рыбу целиком.

Положите филе кожей вниз на большую разделочную доску или другую чистую поверхность и облейте водкой. Смешайте соль с сахарной пудрой и РАВНОМЕРНО засыпьте филе, а потом вотрите смесь в рыбу руками.

Переложите первый кусок на блюдо кожей вниз. Второй положите поверх него кожей вверх.

Плотно оберните оба филе фольгой, а потом замотайте в еще один слой поверх первого.

Затем положите рыбу под гнет — важно, чтобы давление равномерно распределялось по всему куску.

Положите в холодильник на 12 часов. Каждые 12 часов вынимайте, сливайте жидкость, переворачивайте и снова кладите под гнет. Жидкости будет много.

Повторите процесс 4 раза. Лососю требуется 48 часов, чтобы дойти до нужной кондиции.

Когда рыба просолилась, промокните ее чем-то впитывающим, но только не тонкими бумажными салфетками. Можете использовать чистое кухонное полотенце. Возьмите очень острый нож и нарежьте лосось как можно более тонко, продолговатыми кусочками. Натрите немного хрена, украсьте рыбу веточками укропа (по желанию).

Если вы любите соусы, приготовьте майонез с капелькой водки.

Подавайте с охлажденной, буквально только что вытащенной из морозилки водкой.

И МАЙОНЕЗ

Нет в приготовлении майонеза ничего заковыристого. Американцы мучаются, потому что хранят яйца в холодильнике, а желтки для майонеза должны быть комнатной температуры. Если это секрет, то я его озвучиваю.

Возьмите три органических яйца, отделите желтки от белков. Белки нам не понадобятся.

Вылейте желтки в теплую миску и взбейте до пышной однородной массы, а затем медленно добавляйте оливковое масло без резко выраженного запаха, продолжая взбивать. В процессе добавьте немного лимонного сока, чуть-чуть водки (если готовите майонез для гравлакса) и щепотку соли. Можете добавить дижонской горчицы (на ваше усмотрение). Большинство кулинаров добавляют уксус, но я этого не делаю, если планирую использовать майонез с гравлаксом.

Если вы никогда раньше не готовили майонез, то, как и всем новичкам, вам придется постоянно пробовать, что у вас получается — до тех пор, пока вкус вас не удовлетворит.

Домашний майонез с жареной картошкой и стейком рибай — отличное блюдо для следующего дня после вечеринки. Приготовьте его на Новый год, если на Рождество вы переели гравлакса и хотите более простой пищи.

http://s7.uploads.ru/t/8gHM2.png

0

13

http://s9.uploads.ru/t/fq36y.jpg

ПЕРВОЕ РОЖДЕСТВО О'БРАЙЕН

Электронная бегущая строка была видна отовсюду. Она выглядела еще более устрашающе, чем та, на которой отображался бесконечно растущий национальный долг.
Буквы складывались в слова: "ДО РОЖДЕСТВА ОСТАЛОСЬ 27 ДНЕЙ. УСПЕЙ КУПИТЬ ПОДАРКИ!"

С тем же успехом там могло быть написано: "ДО КОНЦА СВЕТА ОСТАЛОСЬ 27 ДНЕЙ". Ажиотаж стоял тот же самый — горячечное стремление приобрести как можно больше вещей, которые вам не нужны и которые вы не можете себе позволить. Совсем залежавшийся товар раздавался в качестве подарков. Странное слово... синоним разочарования, которое можно подержать в руках.

А еда? Почему именно в эти дни самой насущной, просто жизненной необходимостью становится запастись впрок солеными крендельками в шоколадной глазури? Кому нужна эта постоянная объедаловка? Или напитки, смешанные из дешевого виски и синтетических сливок? Или мятные пастилки в шоколаде?

О’Брайен задумалась о мятных пастилках в шоколаде. Какое слово здесь главное? Шоколад? Пастилки? Мята? Пастилки-подстилки. Мятные пастилки в шоколаде. Или все дело в начинке? О’Брайен лично перепробовала все виды сладостей в шоколаде. И лично перенюхала содержимое всех бутылочек с лосьоном для тела. Производители были разные, а запах, цвет и текстура — одинаковые. Где-то в безымянном городе, которого нет на карте, который не отображается ни на одном навигаторе, куда никто никогда не приезжает — где-то в этом городе стоит фабрика по производству липкой тягучей дряни. Целый год ею наполняют большие бочки, хранят их в прохладном месте, а потом продают перекупщикам, торгующим исключительно на Рождество.
Универмаг, где работала О’Брайен, гордился тем, что в его отделах Никогда Не Заканчиваются Товары. Разбирайте, хватайте сколько угодно — волшебные полки на следующий день снова будут ломиться от барахла. Тот случай, когда чересчур — это в самый раз.

О’Брайен не любила Рождество. Если она уедет домой, в Корк, целая стая тетушек замучает ее вопросами, собирается ли она замуж. Отец спросит, собирается ли она добиться повышения на работе. Мама задаст вопрос о прическе. А у нее всю жизнь были прямые тонкие коричневые волосы. Сзади она подстригала их прямо, челку тоже делала прямой.
— Когда же ты хоть что-то с ними придумаешь? — говорила мать. — Ты не красавица, но совсем не обязательно выглядеть как ослик на скачках!

О’Брайен одевалась в коричневое, волосы у нее были коричневые. Ей казалось, что и душа у нее такого же оттенка. Она было взялась за книгу под названием "Как стать яркой", но не смогла одолеть первую аффирмацию: "Я — ИСКРА ПОСРЕДИ ИСКРЯЩЕЙСЯ ЖИЗНИ". Едва она произносила это вслух, как на нее накатывала тоска.
Все ее друзья добились большего, чем она. Что бы это ни означало. Она же не совершила ничего, за что ее можно было бы уважать.
— А чем ты зарабатываешь на жизнь, ну-ка, напомни?

О’Брайен устала быть хуже всех, но гордость нашептывала ей другое. Она верила, что может добиться большего — большего, чем ничего, а "ничего" в ее понимании было тем, что остается, когда ты снимаешь с человеческой жизни обертку. Да, люди прекрасно себя упаковывают — но что у них внутри?

Однако если она не поедет домой, в Корк, то останется в Лондоне сама по себе. Ну, не совсем сама по себе, потому что ее квартирная хозяйка принципиально никуда не выходила. Она практиковала сайентологию и поджидала момента, когда очередной ритуал "избавит ее от негативных инграмм". О’Брайен понимала, что это может серьезно осложнить ей выходные.

[Саентология (часто также "сайентология", англ. scientology, от лат. scio и др.-греч.  — "знание знания") — международное движение, основанное на созданной американским писателем-фантастом Роном Хаббардом системе верований и практик, состоящей из скомпилированных разного рода околонаучных, псевдонаучных и религиозных идей, и ориентированное на людей, стремящихся к карьере и успеху.
Инграмма (лат. engram) — в саентологии и дианетике умственный образ прошлого опыта, который производит отрицательное эмоциональное воздействие в личной жизни. Центральная часть доктрины, практикуемой Церковью саентологии. Понятие является псевдонаучным.]

"Я же венгерка", — говорила ее хозяйка. Она ни разу не объяснила, что в этом такого примечательного, но это было для нее точкой отсчета. Если кто-то из жильцов обращался к ней с просьбой — поменять ковер на новый или повременить денек с арендной платой — она никогда не отвечала "да", никогда не говорила "нет", а пожимала плечами и с сожалением качала головой: "Я же венгерка".

О’Брайен работала в универмаге в отделе домашних животных, и если бы захотела завести какую-то живность, то ей полагалась тридцатипятипроцентная скидка. Вообще, это была хорошая идея — завести домашнее животное, тогда компания ей была бы гарантирована, но квартирная хозяйка и слышать об этом не хотела. "На шерсть цепляются всякие молекулы, — говорила она. — Может, ты знаешь животных без шерсти?"
О’Брайен таких не знала и предложила завести рыбок. Маленький аквариум с тропическими рыбками. Хозяйка пожала плечами и покачала головой: "Я же венгерка".
Похоже, О’Брайен светило еще одно одинокое Рождество.

В обеденный перерыв она зашла в интернет, чтобы просмотреть сайты знакомств. Их и без того было хоть отбавляй, а на Рождество стало еще больше — впрочем, как и всего остального. Как так получается, что великое множество разумных, стройных, умных, платежеспособных, сексуальных мужчин и женщин без явно выраженных вредных привычек и с хорошим чувством юмора проведут рождественские праздники в одиночестве? Подобно ей.
О’Брайен уже пробовала знакомиться в интернете. Компьютер проанализировал ее анкету и предложил ей в пару низенького нервного молодого человека, работавшего настройщиком роялей (О’Брайен указала в анкете, что любит игру на пианино и не любит высоких шумных мужчин, вот они и подобрали ей молчуна с камертоном). За ужином он мало разговаривал — в анкете О’Брайен отметила пункт "люблю тихие домашние вечера". Но это же не значит, что ей должен понравиться тихий вечер в ресторане с типом, который и двух слов не произнес.
В завершение вечера ее партнер предложил быстренько пожениться по особому разрешению. О’Брайен отказалась из тех соображений, что столь скоротечный роман — слишком большая нагрузка. Она к такому не привыкла. Это как записаться на часовую тренировку по аэробике, когда сама и пяти минут на велотренажере не выдержишь. Она спросила, куда он так торопится?
— У меня сердце не в порядке.
Вот оно что. Выходит, не зря ей пришла на ум аэробика.

Потом она вступила в клуб любителей фотосъемки, рассудив, что цифровые технологии оставили в прошлом проявочные лаборатории, где мужики так и норовили облапать ее сзади. И руки у них были волосатые, словно игрушечные обезьяньи лапы из магазинчика приколов.
На деле клуб оказался пристанищем группы M-to-F трансвеститов. Они оказались симпатичными ребятами и даже подарили ей несколько сумочек, но проблемы с одиночеством это не решило.
Тетушки из Корка выдали ей совет. "Поумерь аппетиты, девочка. Не задирай планку".

Но она так не могла. О’Брайен с самого детства любила звезды, еще с тех пор, как совсем маленькой жила в деревенском домике у проселочной дороги. Каждую ночь ее укладывали в кровать, а она оттуда выбиралась, высовывалась из окна и пыталась сосчитать мириады крохотных огоньков в небе.
Теперь, в городе, залитом оранжево-желтым светом фонарей, ей приходилось воображать звезды чаще, чем видеть их. Но ее чаяния и мечты были там, наверху, среди созвездий. Среди Плеяд — Семи сестер, так трогательно одиноких, и у Ориона-охотника, за которым по пятам следуют Большой и Малый псы.
В декабре, когда звезды сияют ярко, она иногда прогуливалась до парка Хампстед-хит, чтобы посмотреть в темноту. Просто посмотреть в темноту и представить себя в другой, счастливой жизни.

[Хампстед-хит (Hampstead Heath, буквально "Хампстедская пустошь") — лесопарковая зона на севере Лондона, между деревнями Хампстед и Хайгейт в административном районе Камден. Эта холмистая местность площадью в 320 га — не только самый обширный парк на территории Большого Лондона, но и одна из самых высоких его точек.]

Мимо проходил босс и насвистывал "Взбирайся на каждую гору". Это у него хобби такое — свистеть. У него по всему миру полно друзей, потому что любителей свиста везде хоть пруд пруди, а с тех пор как появился интернет, они могут пересвистываться по сети.

["Взбирайся на каждую гору" ("Climb every mountain") — ария из популярного мюзикла "Звуки музыки" (англ. The Sound of Music). Ария заканчивается словами "Пока не отыщешь свою мечту".]

Босс вручил О’Брайен шоколадного зайца и велел ей развеселиться. Рождество на дворе!
— Отыщи свою мечту! — сказал он ей.
— Откуда это пошло? — спросила О’Брайен. — Все эти поиски мечты?
Босс поглядел сквозь нее и удалился, помахивая пакетом с шоколадными зайцами, — решил проверить, как чувствуют себя хорьки.

О’Брайен задумалась. Может, поиски мечты в промышленных масштабах начались с Мартина Лютера Кинга? Но ведь у него и правда была мечта — настоящая, достойная воплощения. Потом О’Брайен подумала о мечтах-посланиях, шаманских видениях. И о мечтах — подавленных желаниях, о фрейдистских видениях. Потом она подумала о Джозефе Кэмпбелле и его мечтах, символизировавших внутреннюю жизнь.
Мечтать так тяжело... непонятно, как люди не боятся ложиться спать — вдруг им приснится мечта?

[Джозеф Джон Кэмпбелл (1904 — 1987) — американский исследователь мифологии, наиболее известный благодаря своим трудам по сравнительной мифологии и религиоведению.
Книга Кэмпбелла "Герой с тысячью лицами", по словам Джорджа Лукаса, вдохновила его на создание фильма "Звёздные войны".]

Магазин закрывался. О’Брайен спустилась в раздевалку за вещами. Зашла в туалет и погляделась в зеркало. "Коричневая, — подумала она. — Моя жизнь слишком коричневая".
Эта мысль так ее озадачила, что О’Брайен никак не могла выбросить ее из головы, даже когда отправилась к лифту. По дороге ей пришлось пройти сквозь коридор, на стены и потолок которого проецировались звезды. Над входом висел большой плакат: "СЛЕДУЙ ЗА СВОЕЙ ЗВЕЗДОЙ".
Раньше все ориентировались по звездам, другого способа просто не было. Но ты видел их на небе, а не на экране... и чувствовал себя иначе. Так что, в этом вся разница?

— Что ты сказала?
Она оказалась у "Пещеры Санты". Ну конечно, если ты находишься в универмаге, то путеводная звезда приведет тебя к прилавку с товарами.
Санта тоже отработал свою смену. Он стащил бороду, снял шапку и оказался молодым, темноволосым и гладко выбритым.
— Ты что-то сказала про то, что смотришь на небо, а не на экран.
— Я сама с собой разговаривала, — ответила О’Брайен. — Все время забываю, что в большом городе сами с собой разговаривают только сумасшедшие.
— Я тоже в деревне вырос, — сказал Санта.
— Откуда ты родом?
— С Северного полюса.
— Какое совпадение! А теперь ты изображаешь Санту... — тут до О’Брайен дошло, что она, как всегда, не поняла шутки. Она вспыхнула и заторопилась прочь. Так неловко!

Этим же вечером она застала квартирную хозяйку у входной двери: та закрепляла на ней рождественской венок.
— Мне это без надобности, знаешь ли, — сказала хозяйка. — Это все для жильцов. Я же венгерка.
О’Брайен вошла внутрь. Прихожая была увешана самодельными бумажными гирляндами. Хозяйка притащилась следом за ней и потребовала помощи. Вскоре О’Брайен уже стояла внизу и придерживала концы бумажной гирлянды, пока пожилая леди с кряхтением сновала вверх-вниз по алюминиевой стремянке. В губах она держала канцелярские кнопки со шляпками, и это делало ее похожей на вампира.
— Ты не собираешься домой на Рождество? — спросила хозяйка. Честно говоря, вопрос прозвучал как приказ.
— Нет. Решила остаться и обдумать, как мне дальше жить. А то жизнь пошла какая-то бестолковая. Вот какой в ней смысл?
— Нету в ней смысла, — ответила хозяйка. — Тебе бы замуж выйти или записаться в какой-то вечерний кружок.
Хорошая инструкция. Но О’Брайен уже испробовала оба варианта.
— Тебя травмирует твое прошлое, — изрекла хозяйка. — Была бы ты сайентологом, смогла бы очистить свои инграммы и со временем стать тэтаном.

[Тэтан (англ. Thetan) — саентологический псевдонаучный термин, подразумевающий непосредственно личность, духовное существо. Согласно данной концепции, тэтан — не разум и не тело, а тот, кто осознаёт, что он осознаёт, то есть индивидуальность, которой является сам человек. Родственен понятиям дух, душа в традиционных религиях.]

— А вы — тэтан?
— Я — венгерка, — ответила пожилая леди. А потом, то ли потому, что О’Брайен загрустила, то ли потому, что приближалось Рождество, а может, потому что она была венгеркой, но хозяйка спросила: — Угостить тебя банкой сардинок? Хороший ужин. Они не в масле, а в томатном соусе.

Когда О’Брайен оказалась у себя в комнате, она мысленно составила список того, что люди называют планами на будущее. Выйти замуж и родить детей — тетушки из Корка, надо отдать им должное, в этом были правы. Хорошая работа, деньги, еще больше денег, путешествия, счастье. Рождество сместило приоритеты и высветило самое нужное. Если оно у вас есть — не все пункты списка, а несколько или хотя бы один, — значит, вы можете по праву гордиться собой и отмечать двенадцать праздничных дней в кругу семьи. Но если ваш список неполон или вообще пуст, то в эти дни вы гораздо болезненнее чувствуете недостачу. Вы чувствуете себя изгоем. А что, если у вас нет денег на подарки? Странно, что мы отмечаем самое скромное из рождений самой демонстративной расточительностью.
О’Брайен была не сильна в богословии, но чувствовала, что здесь кроется какой-то подвох.
— Может, я просто ненормальная? — сказала она вслух.
— Мы все должны стараться быть нормальными, — сказала квартирная хозяйка, входя без стука. — Нет ничего неправильного в том, чтобы быть нормальным. А вот и сардинки.
"Ничего неправильного... — подумала О’Брайен. — Но что будет правильно для меня?"

Она лежала в ночи без сна — включила радио на малую громкость и слушала музыку и разные передачи. Передавали сказку о принцессе, которая была приглашена на бал. Отец предложил ей на выбор сотню платьев, но ни одно ей не подошло, и тогда король разгневался и велел ей сидеть дома. Ни платьев, ни бала. Но принцесса выбралась через окно и бегом пустилась на бал — с распущенными волосами и в простом шелковом платьице. И даже в таком виде она оказалась прекраснее всех.

Наверное, О’Брайен все-таки задремала, иначе она не проснулась бы с ощущением, что в комнате присутствует кто-то посторонний.
Так и есть: в ногах ее кровати сидела маленькая, похожая на фею женщина в пышной балетной юбке из органзы.
О’Брайен совсем не испугалась. Ее соседка, Вики, снимавшая вторую комнату, работала... скажем так, в развлекательном заведении для взрослых. Все ее подружки носили экзотические наряды и иногда забегали к ней в гости — после того, как отработают смену.
— Комната Вики вверх по лестнице, — сонным голосом пробормотала О’Брайен.
— Я — рождественская фея. Пришла исполнить твое желание.
О’Брайен сообразила, что ее гостья, должно быть, пьяна. Она спустила ноги на пол и села.
— Пойдемте, я вас провожу.
— Мне дали твой адрес, — сказала фея. — Ты же О’Брайен? Я здесь, чтобы исполнить твое желание. Можешь заказать любовь, приключения или что твоей душе угодно. Кроме денег — деньгами не снабжаем.
О’Брайен задумалась. Наверное, кто-то из знакомых над ней подшутил. Если не принимать во внимание, что у нее нет знакомых. Она решила подыграть гостье.
— А что вы можете предложить?
Фея вытащила айпад. Разве у фей бывают айпады?
Словно читая ее мысли, фея отозвалась:
— Силы природы работают на электричестве. Человечество наконец-то начало прогрессировать. У меня самозаряжающийся айпад. Вы такой тоже изобретете.
О’Брайен глянула на экран и прочла заголовок: "Приличные мужчины".
— Жми на пикселя, — подсказала фея.
— Вы хотели сказать, "пикси"?
Фея раздраженно глянула на нее и перелистнула экран.
— А вот приличные женщины. Мне лично разницы никакой.
— А разве вы не должны петь вместо того, чтобы разговаривать? — спросила О’Брайен.
— Да с чего бы это? — отозвалась фея. — У тебя проблемы с восприятием обычной речи?
— Нет, но вы же вроде как... поющая телеграмма или веб-страница, или...

[Пикси (англ. Pixie) — небольшие создания из английской мифологии, считаются разновидностью эльфов или фей. Известны своей любовью ко всевозможным проказам и розыгрышам.
Поющая телеграмма — послание в музыкальной форме, которое доставляет актер. Часто такую услугу заказывают в качестве подарка. Впервые услугу поющих телеграмм начала предоставлять компания Western Union в 1933 году: 28 июля голливудский певец получил поздравление с днем рождения. По мере всеобщей телефонизации в 1960-х услуга теряла популярность. В 1974 году компания Western Union прекратила доставлять поющие телеграммы, но другие компании продолжают оказывать эту услугу.]

— Я — фея, — сказала фея. — Твоя тетушка О'Коннор вызвала меня по ошибке, а потом не знала, что со мной делать. И, поскольку я не могу уйти просто так, не выполнив поставленной задачи, она отослала меня к тебе. Теперь стало понятнее?
Понятнее не стало. О’Брайен глянула на часы: четыре тридцать утра.
— Время позднее, — заметила фея. — Что будешь загадывать?
— Ладно, — сказала О’Брайен, которой больше всего на свете хотелось снова уснуть. — Я желаю стать блондинкой.
— Какое-то несерьезное желание, — пробормотала фея. — Но сказанного не воротишь. И раз на дворе Рождество, ты получишь вдобавок мытье головы, стрижку и услуги стилиста. До утра исполнится.
— А теперь вы куда? — спросила О’Брайен.
— У меня выходной. Свидание с пикселем!

О’Брайен уснула, словно в детстве. Проспала будильник и подскочила слишком поздно. Она успела только наспех принять душ и судорожно нырнуть в одежду — слава богу, все было коричневым и идеально подходило друг к другу.
В лифте, по дороге в отдел домашних животных ей встретилась Лоран из секции дамского белья, которая тоже располагалась в цокольном этаже универмага.
— Ух ты! — сказала Лоран. — Я тебя не узнала! Классная прическа! Наверное, кучу денег на нее потратила!
Лоран всегда разговаривала сплошными восклицаниями, потому что торговала лифчиками и трусиками, надев которые женщины начинали выглядеть изумительно!
В раздевалке О’Брайен налетела на Кэтлин из отдела мебельных тканей и фурнитуры.
— О, тебе очень идет. Осталось только макияж поярче сделать.
Поярче? О’Брайен вообще не красилась, так что даже покупка обычной помады станет большим шагом вперед. С этим-то она справится, правда?
Она зашла в дамскую комнату и посмотрелась в зеркало.

Блондинка. Из зеркала на нее смотрела настоящая блондинка, прямо шведка какая-то. Ее волосы были цвета спелой кукурузы с медовым оттенком. И они стали такими густыми, мягкими, и были так модно и небрежно уложены... Может, это парик? Она потянула себя за волосы. Нет, не парик.

Люди могут за ночь поседеть — но как можно за ночь стать блондинкой? Причем зимой? Кукуруза в початках. Полента. Кекс с мадерой. Лимоны. Она не ела ничего желтого! Наверное, она заболела. Подхватила желтуху. От нее желтеют. Но О’Брайен не чувствовала себя больной. Она чувствовала себя странно и беспричинно счастливой.

Она выходила в коридор, когда в дверях мужского туалета появился Санта — в красных штанах и подтяжках. В руках он держал красную куртку с белой опушкой.
— Поможешь мне накладной живот пристегнуть? — попросил он.
О’Брайен застеснялась, но пристроила набитую чем-то мягким подушечку к его плоскому животу и застегнула ремни на спине. От его тела исходило тепло.
— Тебе надо получше питаться, — сказала она.
— Ты угощаешь? — спросил он. О'Брайен покраснела, но Санта этого не заметил, потому что стоял к ней спиной. Она закончила возиться с ремнями, и тогда он повернулся и посмотрел на ее макушку. Он был выше ее минимум на фут.
— Классные волосы! Ты их вчера вечером покрасила, да?
— Вроде как, — ответила О’Брайен. А потом выпалила: — А ты веришь в фей? — и тут же пожалела о сказанном.
— Конечно, верю! Я же Санта Клаус! — у него была симпатичная, приятная улыбка, и смотрел он прямо и открыто. И глаза у него были голубые. — Слушай, мне нужно надуть дюжину гномов для детской рождественской вечеринки. В пещере все из пенопласта, там дышать нечем, поэтому я бы хотел заняться надувательством где-нибудь снаружи. Поможешь мне? Надуем их у тебя в отделе, пусть звери посмотрят? А потом я угощу тебя ланчем.
— Откуда ты знаешь, что я там работаю? — спросила О’Брайен, но Санта, которого на самом деле звали Тони, только улыбнулся в ответ.

В вегетарианском кафе за углом, где каждый чечевичный пирог был украшен веточкой остролиста, Тони спросил О’Брайен, не хочет ли она сходить с ним на спектакль.
— Я актер. Правда, сейчас — безработный, но мои приятели там играют. Нам даже за билеты платить не придется.
— А мы сможем вернуться после полуночи? — спросила О’Брайен.
— Конечно, мы все после спектакля пойдем выпить. Но почему именно после полуночи? — озадаченно спросил Тони.
— Да я просто хотела проверить свою прическу. Раз она мне досталась от феи... то есть, я хочу сказать, вдруг в полночь мои волосы снова станут коричневыми?
Тони рассмеялся.
— Люблю, когда девушки могут над собой подшутить. У тебя хорошее чувство юмора.
О’Брайен была совершенно потрясена. Разве не это требуется на всех сайтах знакомств? "Хорошее ч/ю"?

Они сходили на спектакль, друзья у Тони оказались симпатичные. Они понравились О’Брайен, а она понравилась им. За пять минут до полуночи они с Тони оказались на углу у дома О’Брайен.
А когда часы пробили двенадцать, Тони спросил:
— Как думаешь, можно мне тебя поцеловать? Пока фея не явилась?

На следующий день О’Брайен взяла выходной и пошла по магазинам, как все нормальные люди. Она купила несколько новых вещей, и ни одна из них не была коричневой, купила вкусной еды, а еще, в честь праздника, — гирлянду из разноцветных огоньков.
Потом мужчина, торговавший елками на улице, предложил ей деревце со скидкой. Она взвалила его на плечо и принесла домой.

Квартирная хозяйка углядела ее издалека.
— Вижу, ты решила запакостить ковер сосновыми иголками?
— Это временно, — ответила О’Брайен. — Спасибо вам за сардинки. Угостить вас мандаринами?
Хозяйка покачала головой.
— И с волосами у тебя что-то приключилось...
— Да, — сказала О’Брайен. — Но это секрет.
— Надеюсь, это не из-за мужчины.
— Нет, из-за женщины... некоторым образом.
— Я не ханжа, — изрекла хозяйка. — Я же венгерка.
И удалилась к себе в гостиную.

Когда явился Тони, О’Брайен готовила лингвини со свеклой. И одета она была в красную футболку и красную юбку. Тони поставил на стол бутылку красного вина и обнял О’Брайен.
— Твои волосы на месте. Волшебство не кончилось?
— Похоже на то.
— А эта фея — она просто сказочный персонаж или может и мое желание исполнить?
— А чего бы ты хотел?
— Провести Рождество с тобой.
— Ну, с этим я и сама справлюсь, — пообещала О’Брайен.
Они откупорили вино и подняли бокалы — друг за друга, и за Санту, за гномов и фей, пикси и пикселей, где бы они ни обитали.
О’Брайен повесила гирлянду на окно, и оно засияло крошечными огоньками. А ночное небо снаружи сияло звездами.

http://sd.uploads.ru/t/mZg9r.jpg

0

14

http://s7.uploads.ru/t/ouirJ.jpg

ПАПИН БИСКВИТ С ХЕРЕСОМ

Папа родился в 1919-м. Послевоенное дитя, зачатое в порыве празднования мира. Больше в его жизни праздников не было.

Он появился на свет в Ливерпуле, недалеко от доков. Ушел из школы в двенадцать и работал наравне со взрослыми мужчинами — когда подворачивалась работа. Это были времена Великой депрессии — она затронула не только США, но и Британию, а Ливерпуль был самым крупным портом страны. Около трети взрослых работоспособных мужчин города маялись без работы.
В те дни обычной практикой был поденный найм: на рассвете вы приходили в доки в надежде, что вас наймут отработать день, вечером расплатятся и, может быть, скажут приходить и завтра.

Так что папа рос в бедности, у него даже носков не было — и всю оставшуюся жизнь он принадлежал к числу тех немногих мужчин, которые любят, когда им дарят носки на Рождество. Обычные шерстяные носки. Это куда лучше, чем оборачивать ноги газетами.

Рождество предполагало еще одно удовольствие — бисквит с хересом.
Блюдо появилось на свет благодаря консервированным фруктам марки "Коктейль Дель Монте". Коктейлем они назывались потому, что на заре производства в сироп добавляли алкоголь.

Отец работал в доках грузчиком: выгружать с кораблей приходилось разные товары, но лучшей считалась разгрузка продуктов, а среди продуктов круче всего был товар, который можно было незаметно сунуть в потайной карман куртки и унести с собой. Консервные банки подходили для этого идеально.

Каждое Рождество его мама готовила для всей семьи бисквит с хересом. Отец женился в 1947-м, продукты тогда выдавали по карточкам, но он все равно умудрялся соорудить свой традиционный бисквит к Рождеству. Мама тогда работала в продуктовом магазине, оттуда, наверное, консервы и появлялись.

Мои родители обожали консервированные продукты. Миссис Уинтерсон даже в шестидесятых держала Запас на случай Войны: чулан был забит консервными банками, которые наверняка отправили бы нас на тот свет, если бы мы рискнули открыть их и попробовать содержимое. Но их так никто никогда и не открыл: они были страховкой от Коммунизма или Конца света (что бы ни наступило первым).

А вот консервированные фрукты мы ели. Они были дешевле, чем свежие. До тех пор пока я не устроилась работать по субботам на овощной лоток на рынке, мы каждое воскресенье торжественно съедали банку консервированных фруктов. А еще эти фрукты всегда шли в бисквит с хересом.
Для меня, росшей в шестидесятые, этот бисквит означал Рождество. А делал его папа.

ВАМ ПОНАДОБЯТСЯ:

Черствый бисквит.
Миндальное печенье — не обязательно, но было бы хорошо
Желе. Приготовьте пинту (1 пинта = 0,57 литра)
Фрукты. Большая банка фруктового коктейля "Дель Монте"
Заварной крем (жестянка с порошковым кремом Берда вполне подойдет)
Сливки повышенной жирности (можете заменить их сгущенным молоком)
Сливочный херес "Harveys Bristol"
Пачка разноцветной кондитерской присыпки

Насчет черствого бисквита: правоверные кулинары утверждают, что бисквит нужно испечь специально, — и я понимаю, что магазинные бисквиты не всем нравятся. Но здесь речь о том, что остатки еды можно использовать для приготовления нового блюда. Засохший, черствый бисквит в данном случае как раз то, что нужно, потому что в свежем присутствует влага, и при добавлении хереса он неминуемо разлезется и поплывет. А сухой, наоборот, впитает херес и будет держать форму. Теперь вы понимаете разницу.

МЕТОД

Достаньте с дальней пыльной полки буфета хрустальную миску. Если у вас такой нет, приобретите ее в магазине подержанных товаров — для аутентичности. Не забудьте ее вымыть.
Нарежьте бисквит ломтиками, устелите ими дно и бока миски, как будто вы готовите хлебный пудинг — еще одно замечательное блюдо для утилизации завалявшихся остатков.

[Хлебный пудинг — блюдо на основе черствого белого хлеба, сахара, масла, молока и яиц. Хлеб заливается молоком, набухает, смешивается с остальными ингредиентами и запекается в духовке в формочках.]

Накрошите туда же миндального печенья — для вкуса. Его можно заменить миндальным бисквитом.
Залейте хересом, только дышите в сторонку, потому что свежеоткрытая бутылка Harveys Bristol Cream распространяет такие ароматы, что и опьянеть недолго. Подождите 5 минут, пока бисквит впитает жидкость. Не выпейте остаток хереса — ну, до тех пор, пока еще можете терпеть. Потом все равно не устоите.
Высыпьте в миску консервированные фрукты. Одну банку или две — решайте сами.
Сверху залейте желе и поставьте в холодильник застывать. В нашем случае это было лишнее: в доме и без того было очень холодно (см. "Пирожки с начинкой от миссис Уинтерсон").
Когда желе застынет, выложите поверх него толстый слой заварного крема.
Затем, чтобы все было совсем празднично, украсьте взбитыми сливками (можно просто выложить их и разровнять ложкой, но лучше отсадить из кондитерского мешка красивыми пиками — поверьте, в послевоенной Англии это была важная часть украшения. Пара банок сгущенного молока может послужить заменой сливкам, но именно поэтому я молоко не рекомендую.)
Сверху украсьте  присыпкой. Тысячи разноцветных шариков — это здорово.
Снова поставьте в холодильник и подавайте, когда понадобится.

Современные хозяйки используют замороженную малину, готовят крем сами и обычно не используют желе. Они украшают блюдо миндалем, превращая его в произведение искусства.
Но однажды у вас под рукой может оказаться черствый бисквит, банка порошкового заварного крема, жестянка с консервированными фруктами, пара пачек желе, сладкий херес и немного сливок — или даже банка сгущенного молока, если вы, например, отправились в турпоход. Поверьте, так бывает.
И тогда вы будете знать, как распорядиться этим набором продуктов.

В 2008-м мой отец умер. Но свое последнее Рождество на Земле он провел со мной.
Если вы читали мою автобиографическую книгу "Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной?", вы уже многое знаете о том последнем Рождестве.
Папе было восемьдесят девять, он ослаб и не мог подняться в спальню на второй этаж. Тогда я разложила на полу перед камином диванные подушки и уложила его на них. Я была уверена, что он не доживет до рождественского утра. Он уже ничего не ел, но... да, он захотел бисквит с хересом, и не понарошку.
Я приготовила ему бисквит, и мы вместе посмотрели по телевизору "Игрушечную историю".
Через три дня он умер.
Я вспоминаю об этом и без особой сентиментальности хочу сказать, что уверена: если нам выпадает малейшая возможность примириться с прошлым — с родителями, партнерами или друзьями — нужно постараться и сделать это. Идеала мы не достигнем, это в любом случае будет компромисс, это совершенно не значит, что семьи воссоединятся, а старые связи восстановятся: часто ущерб слишком велик и горя слишком много; но в итоге вы получите принятие и — великое слово — прощение.

Я с большим трудом и болью осознала, что события моей жизни, о которых я годами сожалела, были порождены не ошибочностью моих суждений, а моей неспособностью их прочувствовать.
И поэтому я счастлива, что последнее папино Рождество мы провели вместе — не потому, что это изменило прошлое, но потому, что изменился наш финал. Какой бы болезненной и ужасной ни была наша история, она не закончилась трагически. Она закончилась прощением.

http://s7.uploads.ru/t/ZXBaJ.jpg

0

15

http://s3.uploads.ru/t/dujlA.jpg

ВТОРАЯ ПО КАЧЕСТВУ КРОВАТЬ*

[* — фраза из завещания Шекспира: "И еще я хочу и завещаю, чтоб моей жене, Анне Шекспир, досталась вторая по качеству кровать со всеми ее принадлежностями..." Фраза неоднократно обыгрывалась в английской литературе. Искусствоведы до сих пор спорят о ее значении — то ли Шекспир унизил свою жену, то ли наоборот, о ней позаботился, то ли кровать в те времена считалась достаточно ценным имуществом и завещать ее было обычным делом.]

Существует ли необъяснимое?
И если да, то как его объяснить?
Моя самая близкая подруга Эми этим летом переехала и теперь живет в трех часах езды от города, в большом, старом и довольно бестолково построенном доме без центрального отопления.
Они с мужем, Россом, планируют завести детей. Росс на десять лет старше Эми, у него до женитьбы была своя квартира и хороший IT-бизнес, но его мечтой всегда было вырастить детей в деревне — так, как он вырос сам.

Эми — акушерка, и местная больница приняла ее на работу с распростертыми объятиями. Росс вполне может работать удаленно, но для этого ему нужна спутниковая связь, поэтому большую часть лета, пока Эми занималась ремонтом в доме, он устанавливал мачту и спутниковую антенну.
К Рождеству они обустроились и были готовы приглашать гостей и закатывать вечеринки, так что я загрузила вещи в машину и отправилась к ним в гости. Я была рада отвлечься: у меня как раз пошли прахом очередные отношения. Эми надеялась, что у меня может что-нибудь выйти с младшим братом Росса, Томом. Но я с ним уже виделась, и мне еще тогда показалось, что он — гей.

Я приехала последней. Сама я способна с легкостью заблудиться в трех соснах, а машина у меня слишком старая и дешевая, чтобы оборудовать ее навигационной системой. Извилистые, покрытые льдом дороги не давали набрать мало-мальски приличную скорость, да еще и на каждом перекрестке приходилось останавливаться, доставать с пассажирского сиденья распечатанную схему маршрута и проверять, куда теперь сворачивать.

Когда я, наконец, добралась до пункта назначения, Эми как раз вытаскивала из духовки ужин. Росс провел меня наверх, чтобы я могла оставить сумки и привести себя в порядок.
— Ты будешь в этой комнате. Мы ее называем "вторая по качеству кровать". Наша спальня дальше по коридору. Ребят я размещу по ту сторону от лестницы, чтобы они не путались у тебя под ногами.

Комната оказалась большой и квадратной, с окном-фонариком, выходящим на тыльную сторону дома. Здесь было тепло, светло, на вощеном деревянном полу лежал пушистый ковер. У окна стоял письменный стол, у стены — кровать, а над ней — балдахин на четырех резных столбиках.
— Эта кровать досталась нам вместе с домом, — сказал Росс. — Как мне сказали, она здесь с 1840 года. Но матрас мы купили новый, так что не переживай.
Снизу раздался звук гонга.
— Гонг нам тоже продали вместе с домом, — сообщил Росс. — Эми от него в восторге.
Он ушел, а я умылась, причесалась и переоделась в рубашку полегче. В доме было почти жарко. Я такого даже не ожидала, все-таки, деревенский дом... Я обвела глазами комнату и улыбнулась. Я в гостях. Здесь обо мне позаботятся. Напряжение после нескольких часов за рулем начало меня отпускать.

В столовой меня встретили Том и Шон. Мы обнялись, и они сразу затребовали новостей. Том работает на телевидении, а Шон (это брат Эми) учится в медицинском колледже. У них вся семья — медики. Эми на доктора учиться не стала, но не потому, что умом не вышла. Просто она слишком любит жизнь: увлекается гончарным делом, отлично готовит, хочет детей и прекрасно понимает, какие усилия нужно приложить и чем пожертвовать, чтобы стать хорошим врачом. Как это сделали, например, ее собственные родители.

Я люблю Эми. Она поступила на биологический факультет в том году, когда я заканчивала учиться на историческом. Мы понравились друг другу мгновенно. Ее переезд меня совсем не обрадовал. А когда она вышла замуж за Росса, мне было совсем тяжко. Но у нас с ней хорошие отношения. Росс временами вредничает: он тот еще собственник, но по большей части отношения у нас хорошие.
Я вошла в кухню, и Эми потянулась, чтобы обнять меня. Ей для этого пришлось встать на цыпочки, ведь я выше ее чуть ли не на фут. Так здорово снова ее видеть! Словно встречаешь недостающую часть себя.

За ужином все болтали наперебой. Мы выработали рождественский план: составили список фильмов, которые хотим посмотреть, и перечень игр, в которые хотим поиграть. Через день или два в гости начнут захаживать местные жители, чтобы познакомиться с новыми соседями.
К одиннадцати вечера я вся иззевалась. Сегодня придется лечь пораньше.
— Я положила тебе в кровать грелку с горячей водой, — сказала Эми.
— Как в старые добрые времена, — отозвалась я, вспоминая, как мы с Эми вместе жили в съемной квартире, еще до того, как они с Россом съехались. Все пожелали мне доброй ночи, и я пошла к себе. Все, кроме Росса.
Я уже задремала, когда услышала, как остальные поднимаются по лестнице. Снаружи дом окружала тишина. Ни шума машин. Ни гомона людей. Я погрузилась в крепкий сон.

В котором часу я проснулась? Мои часы с телефоном лежали на столе, там, где я их оставила. В доме было тихо-тихо.
Я лежала на спине, а потом перевернулась на бок.
Рядом со мной в постели кто-то был.
Я вытянула руку. Да. Рядом со мной в кровати лежал кто-то еще.
Тело не пошевелилось. Кто бы это ни был, на нем была надета плотная байковая пижама. Или теплая ночная сорочка. А сам он был холодным. Я слышала, как он дышит. Его медленное, тихое, прерывистое дыхание.
Выключатель был на стене. Я легко нашла его, когда ложилась спать и выключала свет. Сейчас моя рука беспомощно шарила по стене и не могла его нащупать.
Сердце у меня пустилось вскачь, но я себя успокоила. Чем бы это ни было, оно спало.
Я осторожно выбралась из кровати и тут же задрожала. В комнате было жутко холодно. Я подошла к окну, отдернула занавеску и выглянула в сад. До сих пор я его не видела. Там возвышалась спутниковая мачта Росса, вокруг виднелись следы земляных работ, в неясном свете месяца смахивающие на раскопки .
Я нехотя повернулась и посмотрела на кровать. Да, там кто-то лежал. Судя по очертаниям — на спине, полностью укрытый одеялом. Голова была в тени. Длинная, худая фигура. Явно не женская.
Может, это Шон? Или Том? Мог кто-то из них выпить лишнего, пока они сидели внизу, и по ошибке попасть не в ту комнату?
Это хоть моя комната? Ну да, вон мои сумки стоят. Значит, я не бродила во сне. Тогда, выходит, у меня в гостях лунатик?
Тут я поняла, что у меня зуб на зуб не попадает, отскочила от окна и метнулась к халату, свисавшему со спинки стула. Я накинула его, вышла из комнаты и двинулась к лестнице.

В доме стояла тишина. Из коридоров не доносилось ни звука, кроме легкого похрапывания. Я спустилась в кухню и включила свет. Нормально. Все было нормально. Холодильник тихонько журчит, посудомоечная машина помигивает индикатором окончания программы. На столе прибрано. На стене тикают большие часы. Четыре утра.
Я полезла в холодильник за молоком. Разогрела его. Съела шоколадное печенье. Вот и все, что вы можете сделать зимней ночью, когда не можете уснуть или напуганы.
А потом я прикорнула на диванчике, укрылась чьим-то пальто и задремала.

Вот что мне привиделось.

Я в аптеке. Полки уставлены склянками, наполненными травами, порошками, гранулами и жидкостями. На прилавке поблескивают весы с медными чашками, рядом с ними пирамидкой выстроились гирьки. Пожилой мужчина что-то взвешивает, пересыпает в бумажный фунтик, заворачивает края и протягивает стоящей у прилавка женщине. Она молода, хорошо одета, на голове у нее шляпка, но лицо встревоженное.
— Это и все?
— Это все, что вы можете себе позволить.
— Помилосердствуйте!
Пожилой мужчина оценивающе смотрит на нее.
— А что вы можете мне предложить?
Молодая женщина вздрагивает, забирает пакетик и уходит.

Меня разбудила Эми — она стояла надо мной с кружкой кофе и тихонько трясла меня за плечо.
— Салли? Что случилось?
Я села. Спина и плечи затекли, спросонья я плохо соображала, где нахожусь.
— Этой ночью ко мне в кровать забрался кто-то чужой.
Эми присела на край диванчика.
— Что?
— Не знаю, кто это был, он не представился. В байковой пижаме, лица я не разглядела. Странно это все и неприятно. Я думаю, кто-то из мальчиков перепутал комнаты. Они вчера долго засиделись за выпивкой?
— Давай поднимемся наверх, — сказала Эми.
Мы вместе пошли на второй этаж. Кто-то наполнял ванну.
Я отворила дверь своей комнаты.
— Господи, ну и холодина здесь! — воскликнула Эми. — Я скажу Россу, пусть проверит твою батарею. Мы недавно поставили новый котел.
Мы посмотрели на кровать. Там никого не было.
На той стороне, где спала я, простыня была смята, одеяло откинуто — я так его и оставила, когда поднялась ночью. Занавески наполовину отшторены, мои вещи на местах.
Вторая половина кровати была нетронутой. На покрывале ни единой морщинки. Подушка взбита пирожком.
Эми обошла кровать по периметру — кроме той стороны, что была у стены.
— Милая, мне неловко это говорить, но я думаю, что тебе все приснилось. Признавайся, ты думала, это Том?
— Нет! — ответила я. — Теперь я буду стесняться!
Мы рассмеялись. Она обняла меня.
— Идем, сомнамбула. Хочешь сэндвич с беконом?
— Давай я сначала в душ заскочу? Спущусь через пятнадцать минут.
Я пошла в ванную. Там все лежало на своих местах. Никаких признаков постороннего присутствия.

За завтраком Эми рассказала остальным о моем ночном приключении. Я стала объектом шуток и подколок, но не возражала. Хорошо быть в компании друзей. И при свете дня тоже лучше, чем ночью.

После завтрака мы отправились погулять и нарезать веток, чтобы украсить дом к Рождеству. Погода стояла морозная.
Вчера я видела деревенские пейзажи исключительно в свете автомобильных фар, но сегодня, глядя на залитые сиянием зимнего солнца окрестности, я поняла, почему людям здесь нравится. Все чистое и белое, воздух пахнет соснами и дымком. И лес в двух шагах от дома, только с пригорка спуститься.
Эми прихватила с собой корзины и бечевку. Она велела нам нарезать веток остролиста и собирать все, что только попадется под руку.
Мальчики шагали рядом с Эми. Они собрались залезть на пару деревьев и нарвать омелы. Эми принялась сдергивать с вековых стволов плети плюща.
— Наберешь шишек, Салли? Их полно вон там, на опушке.
Я отправилась на поиски добычи.
Это оказалось интересным занятием, и я увлеклась. Голоса друзей доносились до меня, но самих их я уже не видела.

Скоро я забралась в лес поглубже.
Здесь так красиво... Ночной заморозок покрыл ветви деревьев инеем. Передо мной раскинулась зимняя страна чудес, и я почувствовала себя словно на рождественской открытке.
Не знаю, куда я забрела, но передо мной, в просвете между деревьями, возникло маленькое строение — что-то вроде пастушьего домика, сложенного из камня. Я подошла ближе. Интересно, что здесь такое?
За мной по снегу тянулась четкая цепочка следов. По ним я легко смогу отыскать дорогу назад.

Строение оказалось небольшим домиком, давно заброшенным. Дымоход рухнул и рассыпался на кучу кирпичей, окна зияли пустыми рамами. А вот черепица на крыше осталась нетронутой, и входная дверь была на месте, только совсем выцвела и посерела от времени и сырости. Я заглянула в окно. У стены стояла чугунная плита, а над ней на крючках висела какая-то древняя кухонная утварь.
Я обошла дом. Следующее окно. На сей раз это спальня. Посреди комнаты железный каркас кровати, на стене ветхая картина — коленопреклоненная человеческая фигура на фоне креста и надпись: "Прости нам прегрешения наши".
Я поежилась. Викторианцы вообще-то любили полумрак, а этот домик стоял в тени двух огромных елей. Лично мне бы не помешало чуть больше света, даже летом.
Так, хватит. Пора подхватывать корзину и возвращаться к остальным.

Я пошла по своим следам. Их было отлично видно, разве что идти пришлось дольше, чем я ожидала. Тем не менее я чувствовала, что удаляюсь от дома.
Яркий, морозный день стал пасмурным. Подул ветерок, в воздухе повеяло влажностью, с веток стали срываться мокрые комья снега. Несмотря на то, что температура повысилась, я промерзла до костей.
Передо мной возникли старые, ржавые железные ворота. Одна створка перекосилась и свисала на петлях, словно сломанная виселица.
Я пошла вперед. Миновала ворота. Двор зарос колючими, голыми кустами ежевики и побитым морозом коричневатым папоротником. По другую сторону от выщербившейся каменной дорожки высился ряд тисовых деревьев, окруженный густой порослью молодых березок и кленов, их явно никто не сажал, они насеялись и выросли сами.

Господи, да это же кладбище.

Я бросилась назад. Как, как меня сюда занесло? На бегу я заметила, что на земле отпечаталась только одна цепочка следов — и она вела к кладбищу! Я остановилась, чтобы отдышаться, и попыталась сообразить — я ведь возвращалась по собственным следам и должна была оставить рядом еще комплект! Тогда где они?
И по чьим следам я сюда пришла?

Я почти бежала, перепрыгивая поваленные бревна и прислушиваясь к звукам. Наконец, уловила шум проезжающей машины, пошла на него и оказалась возле ограждения, тянувшегося вдоль дороги. Я перелезла через него, чувствуя облегчение и смущение. Чего я так испугалась? Скоро меня найдут. Ну подумаешь, набрела на заброшенное кладбище.
А следы?
За поворотом дороги обнаружился каменный мост, и я вслух воскликнула: "Ну слава богу!" Вчера я здесь проезжала. Поворот к дому находился меньше, чем в миле отсюда.

За обедом, когда все были заняты лазаньей, я попыталась рассказать, что со мной приключилось. Мальчики решили, что это было чуть ли не весело. Это что, такая мужская черта — превратить в шутку то, чего не можешь объяснить?

Росс проявил больше понимания. Он сам бродил по этому лесу и знал о заброшенном домике.
— Когда-то здесь было поместье, — сказал он. — Земельные угодья, слуги, все как полагается. Домик предназначался для садовника, но в нем давно никто не живет. Где-то в тридцатых годах поместье пришло в упадок. Думаю, его доконали драконовские налоги на наследство. Да и с коммуникациями здесь беда, а вода поступает из колодца.
— Этот домик нам не принадлежит, — сказала Эми. — Лес находится в собственности лесничества.
— Там еще есть заброшенное кладбище, — добавила я.
Шон протяжно присвистнул.
— О, я бы туда сходил. Люблю старинные, наводящие жуть места.
— Мне там не понравилось, — ответила я.
— А ты видела могильные камни? Надписи читала? "Возлюбленная жена Альберта" и все такое?
— Я вам уже сказала: я оттуда сбежала. Сбежала я!
— Ты на самом деле так сильно себя накрутила, да? — Эми обняла меня за плечи. — Ничего, после обеда мы пойдем в деревню, закупимся к Рождеству. И будем держаться все вместе.
— А там паб есть? — спросил Том.
— Конечно, есть, — ответил Росс. — А вы думаете, зачем мы сюда переехали?

С ними было так легко, так тепло... они так радовались своему новому дому и наслаждались обществом друг друга. Все, чего я хотела, — провести Рождество здесь. И мне совсем неохота было выглядеть словно одержимая видениями истеричная дама викторианских времен.
Том принялся убирать со стола, я загружала посудомоечную машину, Шон с Россом пошли принести дров, чтобы их хватило на вечер, Эми отправилась выгонять машину из гаража, а мою голову все сверлила мысль: ничего я себя не накрутила. Меня что-то — или кто-то — перепугал.

— Я проведу тебя по деревне, — сказала Эми, когда мы припарковались у паба. — Это настоящая историческая улочка с магазинчиками. Там есть лавка мясника, булочная...
— "Мясник здесь, и пекарь, а есть еще лекарь", — отозвался Том строчкой из детского стишка.
— Нет, лекаря нет. Зато вон, видите старинную аптеку? Салли?.. Что с тобой?
Я приглушенно вскрикнула, замерла и уставилась на высокую, выпуклую витрину с выгравированными на стекле надписями. Сквозь нее можно было рассмотреть высокие склянки на полках.
— Там еще должны быть большие медные весы, да?
— Да... — отозвалась Эми.
— Ты не понимаешь? Это же мой сон, я тебе рассказывала! Старинная аптека!
— Ты просто уже видела ее, когда просматривала веб-страничку деревни в интернете, — сказал Росс. — А приснилась тебе она потому, что мы живем в большом странном доме посреди глуши. Вот подсознание и сыграло с тобой шутку.
— Но я ничего не искала в интернете, Росс!
Я вошла в аптеку. Колокольчик над дверью тренькнул, и мне подумалось, что сейчас меня встретит тот самый низенький аптекарь с сальным взглядом и бакенбардами. Вместо него я увидела пухленькую женщину в белом халате. Она отсыпала из банки пастилки от кашля.
Эми вошла следом за мной.
— Я отправила их в паб, — сказала она. — А мы с тобой пойдем за продуктами. Салли, ну что с тобой такое?

— Да все в порядке, — проговорил Росс, обращаясь к Эми, когда мы зашли за ними через час. Сейчас они стояли у стойки бара, а Шон с Томом играли в настольный футбол. — Я бы только хотел, чтобы она успокоилась. Мне здесь привидения и упыри не нужны, тем более, на Рождество.
— Ты вообще не хотел, чтобы она приезжала, да? — спросила Эми.
— Она — твоя подруга. Ты можешь приглашать всех, кого пожелаешь.
— Да, она — моя подруга. И лучше бы ты принял это как факт.
— Я старался изо всех сил. Но она всегда перетягивает внимание на себя!
Я вышла из уборной, увидела, как они спорят, и сразу поняла, что это из-за меня. Россу никогда не нравились наши с Эми отношения. Раньше мы с ней часто сидели в ее большой кровати и болтали без умолку или могли весь уикенд проваляться в халатах, просматривая фильмы. Он безумно хотел, чтобы Эми переехала к нему — чтобы быть с ним, конечно. И не быть со мной, это сюда тоже входило.
Я не собиралась ему в этом помогать.

Когда мы вернулись домой, Росс потащил нас на задний двор показывать свою спутниковую антенну. Они выкопали огромную яму в земле, чтобы установить мачту — в ней было двадцать футов высоты, а сверху к ней крепилась двухметровая спутниковая тарелка.
— Ну, и что это? — спросил Том. — Твой фаллический символ?
— Здесь абсолютно нет связи, — ответил Росс. — Я получаю сигнал прямо со спутника, из космоса.
— А ты можешь извлечь из этого дополнительную выгоду, — сказал Том. — Можешь организовать собственную телестанцию.
Рядом с огромным холмом выкопанной земли я заметила каменные ступеньки, уводившие в пустоту.
— Это мы их откопали, — похвастался Росс. — Наверное, здесь были погреба, а может, ледник.

"Помогите..."

— Что? Чем тебе помочь?
— Ничем. Что такое?
— Но ты же сказала: "помогите"...
— Нет, я ничего не говорила.
Росс уставился на меня.
— Нет, сказала. Салли... Что бы это ни было... просто прекрати, хорошо?
Он зашагал прочь. Том неловко стоял в стороне.
— Не обращай на него внимания. Мой братец вечно не в настроении, — он приобнял меня за плечи. — Чашечку горячего какао?

Остаток дня и вечер прошли мирно. Том с Шоном веселились напропалую, что компенсировало дурное настроение Росса. Эми не обращала на него внимания, а когда все расходились по комнатам, предложила подняться вместе со мной в спальню и проверить, все ли в порядке.

Мы открыли дверь. На кровати, под одеялами, виднелись четкие очертания чьей-то фигуры.
Эми шарахнулась назад, я замерла на месте. Эта неподвижная фигура... кто это? Или что?
Эми ухватила меня за руку, и мы вместе побежали вниз по лестнице, в кухню, где сидели ухмыляющиеся до ушей Том с Шоном.
Том поднял руки.
— Ладно, ладно, это мы подложили чучело в кровать. Сорри!
Эми запустила в него диванной подушкой. Росс поднял голову и посмотрел на меня.
— Ну что, ты сегодня получила достаточно внимания, Салли?
— Так ты и прошлой ночью это проделал, признавайся? — спросила я у Тома.
Он покачал головой.
— Конечно, нет.
Я пошла спать. Эми пожелала мне спокойной ночи и поцеловала на прощанье. Я закрыла за ней дверь. В комнате все было в порядке. И по ощущениям тоже. Я уснула.

Мне снилось, что я стою в своей комнате у окна. На кровати кто-то лежит, а над ним склонилась молодая женщина, которую я видела в аптеке. В руках у нее небольшой стакан.
— Присядь, Джошуа. Ты должен это выпить.
Человек зашевелился. Я увидела его истощенную, дрожащую руку и восковое лицо.
— Тебе нужно набраться сил. Мы должны отсюда выбраться.
Мужчина ничего не ответил, но с трудом проглотил микстуру.
Я очнулась. Перевернулась на бок и с опаской посмотрела в сторону. В кровати никого не было. Я перекатилась на спину, сердце сбивалось с ритма. Что это было?

На следующий день Шон попросил меня сводить его на кладбище. Мне не хотелось этого делать, но еще больше не хотелось выставить себя взбалмошной истеричкой, и я подумала, что прогулка пойдет мне на пользу — ну, это как заставить себя взять в руки паука, хотя их до смерти боишься.
Мы собрались в путь и после часа бестолковых блужданий по лесу вышли к воротам. Шон вел себя очень непосредственно, и это меня ободрило. Он спокойно зашел на кладбище — куда глубже, чем это сделала я — и принялся счищать с изъеденных временем надгробий мох и иней, чтобы прочесть надписи.
— Я люблю такие места, — сказал он. — Это помогает разобраться с мыслями о смерти.
У меня перехватило горло, легкие отказывались вдыхать морозный воздух, голова закружилась. Дыши. Дыши глубже.
Шон снова ушел вперед. Утро было чистым и ясным. Нет здесь ничего, просто мои глупые выдумки... И тут я увидела. Следы. Прямо на земле. Не наши следы.
Они вели к усыпальнице. Что-то вроде фамильного склепа. Должно быть, в свое время он был красивым, а теперь стоял полуразбитый, потемневший от непогоды и весь порос папоротниками. На балке над дверью можно было разобрать надпись: "Вильямсоны. Да упокоит Господь их души с миром".
Дальше тянулся обычный список имен:

"Огастес, любящий муж..."

"Эванджелина, преданная жена..."

"Артур, пал в сражении..."

Мне в глаза бросились два имени:
"Джошуа, 22 лет от роду, почил в 1851, а также сестра его Рут, 25 лет, почила в 1852".

Подошедший Шон заинтересовался надписями. Его присутствие придало мне сил, и я прошла чуть дальше, к ряду небольших надгробий. Это явно были детские могилы. Я наклонилась и увидела валявшуюся чуть в стороне табличку. Кто-то выбил на ней — грубо, от руки, долотом: "Его здесь нет".

Я отшатнулась.
— Шон?
Он подошел и посмотрел.
— Это всего навсего означает, что он с Иисусом или на небесах. Что-то не так?
— Там, на снегу, чьи-то следы.
Шон вернулся к воротам.
— Да нет, Салли, здесь только твои и мои.
Он был прав.
Галлюцинации. Или психическое заболевание.
Что же со мной такое?

— Знаешь, что с ней такое, Эми? — рявкнул Росс ей прямо в лицо. — Салли хочет заполучить тебя себе!
— Мы никогда не были любовницами, — ответила Эми. — А даже если бы и были, то что? Ты никак не можешь принять, что женщин может связывать близкая дружба?
— Классический случай! — воскликнул Росс. — Она подавлена, ей плохо. И она всегда меня ненавидела!
— Она к тебе хорошо относится, — спокойно ответила Эми. — И это не ее вина, что она выше тебя ростом.
Росс с силой опустил стакан на стол.
— Она хочет испортить нам Рождество, потому что мы разрушили ее жизнь!
— Да ничего мы не разрушили, и тем более, ее жизнь!
Они не видели, как я вошла в кухню. Они не заметили, что я услышала их разговор.

Мое лицо вспыхнуло от гнева и стыда. Надо уезжать отсюда. Рождество в своей квартире с банкой консервированного супа и то будет лучше, чем это!
Чтобы не идти через кухню, я обошла дом и направилась к задней двери. Вот она, мачта Росса, и каменные ступеньки, ведущие в никуда, один из кошмаров Пиранези.

[Джованни Баттиста Пиранези (1720 — 1778) — итальянский археолог, архитектор и художник-график, мастер архитектурных пейзажей. Оказал сильное влияние на последующие поколения художников романтического стиля и — позже — на сюрреалистов.
Особое место в творчестве Пиранези занимает серия гравюр, известная как "Темницы". Это архитектурные фантазии, мрачные и пугающие своими размерами и отсутствием постижимой логики архитектурные построения, где пространства загадочны, а предназначение лестниц, мостиков, переходов, блоков и цепей совершенно непонятно.]

Я встала на верхней ступеньке и посмотрела вниз, все еще оглушенная услышанным. Неужели Росс прав и я к нему ревновала? Я счастлива, если счастлива она. Я искренне верю в это. Но если заглянуть глубже? Неужели я хотела заполучить Эми себе? Что я вообще о себе знаю?

"Помогите..."

Я обернулась. Никого. Кто это произнес? Женский голос. Я слышала его раньше. Мысленным взором я увидела цепочку следов на снегу: она тянулась от заброшенного коттеджа к воротам кладбища, потом пересекала само кладбище и в итоге привела меня к склепу Вильямсонов.

"Помогите..."

Это были женские следы. Вот почему я приняла их за свои.
Я спустилась с лестничного пролета, ведущего в никуда. Но эти ступени все-таки куда-то вели. Меня охватило ужасное предчувствие. За этим заложенным кирпичами проемом, который, по предположению Росса, раньше служил ледником или заброшенным погребом, пряталась тайна. Ужасная, скрытая во времени тайна, которую кто-то хотел похоронить навеки. Навеки... пока Росс не решил поставить здесь свою мачту.
Представляю себе, что они скажут, если я попрошу разобрать кирпичи и расчистить проем.
Нет. Пусть все остается как есть. Собирай вещи и уезжай. И больше не возвращайся.

Я пошла в дом. Внизу, у лестницы, мне встретилась Эми. Кажется, она была рада меня видеть.
— Я приготовила пирожки с фруктовой начинкой. Пойдем, выпьем по чашечке чая.
— Росс тоже там?
Она нахмурилась.
— И ты туда же? Перестань. Ради бога, Рождество на дворе!
— Я шла собирать вещи, — сказала я. — Лучше мне уехать. Я слышала вас... там, раньше, на кухне.
Эми тяжко вздохнула.
— Прости. Я знаю, ты здесь ни при чем. Ну, разве что ты вела себя немного странно. Я сказала ему, мол, ты просто устала, на тебя подействовал этот старый дом в глухомани. Здесь легко навоображать себе всякого. Даже Шона на кладбище проняло.
— Правда?
— Не заставляй меня проводить Рождество в компании трех идиотов мужского пола. Пусть даже я их всех по-своему люблю.
— Я серьезно считаю, что мне лучше уехать.
— Останься еще на одну ночь. Если ты по-прежнему будешь хотеть уехать, то лучше сделать это утром. А так ты только заблудишься в темноте. Кстати, вечером к нам придут гости.
Она обняла меня за плечи, и я кивнула.

Росс, видимо, решил взять себя в руки, и ужин прошел в приятной обстановке. В гости пришли Дэвид и Рэйчел, жившие в деревне. С ними было легко и весело, а когда мы перешли в гостиную и расположились у камина, я спросила, знают ли они историю дома.
— Она хочет знать, водятся ли здесь привидения! — воскликнул Шон.
Все рассмеялись.
— Придется вас разочаровать, — ответила Рэйечел. — Никаких всадников без головы или викария-оборотня. Вильямсоны построили этот дом примерно в 1800 году и жили здесь около пятидесяти лет, пока их род не пресекся.
— Джошуа Вильямсон, — произнесла я.
— Это она на могильных камнях прочла, — влез в разговор Шон.
— Да, верно, — сказал Дэвид. — Поместье перешло по наследству к другой ветви семьи, а к 1960-му от земельного участка почти ничего не осталось. С тех пор дом и сад перепродавались несколько раз. Я увлекаюсь местной историей, так что, если бы здесь было еще что-то заслуживающее внимания, я бы вам рассказал.
— Ну вот, Салли, — сказала сидевшая рядом со мной на диване Эми и забросила свои ноги поверх моих. — Теперь ты сможешь спокойно спать всю ночь.

Так и было. До трех часов ночи, когда я проснулась от стука собственных зубов. Тело мое замерзло так, что я его совсем не чувствовала. Я потерла большой палец об указательный и не ощутила абсолютно ничего. Нужно было выбираться из кровати.
Я собралась с силами, села, опустила ноги на пол. И не почувствовала его. Спальня покрылась льдом. С потолка свисали сосульки, целясь в меня, словно зловещие копья. Пол мерцал ледяным отливом. Зубы выбивали дробь, меня трясло, но на негнущихся ногах я все же доковыляла до окна. Занавески застыли замерзшим водопадом. Я выглянула наружу.
Там, внизу, в тени у подножия мачты, на заброшенных каменных ступенях возле проема шла какая-то возня. Я узнала долговязую фигуру того, кто лежал в моей постели. С ним боролись двое мужчин. С верхней ступеньки к ним умоляюще протягивала руки стоящая на коленях молодая женщина. Я видела ее в своем первом сне.
Она подняла глаза к моему окну. Она меня заметила.
"Помогите..."
Но мир вокруг меня стал темнеть. Поздно, слишком поздно…

Эми проснулась — сама не зная почему. Росс спокойно спал рядом, в доме было тихо. Она немного полежала, глядя в потолок. Что-то напугало ее, но что? Она встала, накинула халат и вышла на лестничную площадку. Подошла к комнате Салли и открыла дверь.
В лицо ей ударил обжигающе-морозный воздух.
— Шон! Шон!
Шон с Томом вынесли Салли из комнаты и отнесли вниз, к камину.
— У нее пульса почти нет! Замерзла до смерти! Нужно согреть ее изнутри. Эми! Растирай ей ноги! Том, руки! Росс, звони в скорую! Салли! Ты нас слышишь? Салли! Салли?
Машине скорой помощи понадобился почти час, чтобы добраться на вызов. К этому времени я пришла в себя. Сердце забилось быстрее, щеки порозовели. Эми заставила меня выпить теплой воды. Том обнял меня и крепко прижимал к себе. Его живое тепло воскресило меня из мертвых — ну, или так мне тогда показалось.
— Что произошло? — спросила Эми. — Я ничего не понимаю.
— "Его здесь нет", — проговорила я.
— Кладбище, — подхватил Шон.
— Мы должны вскрыть помещение под ступенями, — сказала я.

На следующее утро Росс, Шон и Том вооружились молотками, зубилами и спустились к заложенному кирпичом проему. Известковый раствор и кирпичи из мягкой глины давно отсырели и поддавались легко. Через пару часов мужчины проделали в стене дыру, достаточную для того, чтобы можно было пролезть внутрь. Том и Шон отправились туда, а мы с Эми в обнимку сидели на верхней ступеньке и ждали.
Я услышала слова Шона: "Здесь две женщины".

Это был ледник. Ледник, из которого устроили комнату — если гробницу можно назвать комнатой.
Там стояла грубо сколоченная кровать. Стол, стул. Подсвечник, а в нем — две свечи, которые так никто и не зажег. Пустая кружка, записная книжка. И два тела, рассыпавшиеся на свежем воздухе в прах.
Историю мы прочли в записной книжке.

Джошуа Вильямсон оказался женщиной. Ее вырастили как мальчика, наследника поместья. Она была необычно высокой для женщины, тем более для сороковых годов девятнадцатого века. Никто, кроме ближайших родственников, не знал правды. Ее отец вступил в третий брак с целью родить сына, чтобы поместье не отошло его кузену. Что должно было произойти с Джошуа, если бы отцовские планы воплотились в жизнь, оставалось неясным. Но судьба настигла его еще раньше.
Джошуа влюбился в дочь садовника и объявил о своем намерении жениться на ней.
"Если я живу подобно мужчине, то почему не могу любить, как мужчина?"
Чтобы избежать позора, отец стал потихоньку травить его ртутью. Не с целью убить, но чтобы ослабить и сломить его волю. Однако дозы оказались слишком большими, и, находясь почти при смерти, Джошуа решил раскрыть правду о своем положении. Его сестра, Рут, отправилась за адвокатом.
Ее перехватили и силой вернули домой.
А Джошуа якобы скончался от туберкулеза. Его отец, озабоченный тем, чтобы никто, не дай бог, не добрался до тела “сына”, замуровал Джошуа в леднике еще живым. Его малышку-возлюбленную, дочь садовника, силой притащили туда же и замуровали вместе с ним. Спуск со ступеньками засыпали землей, укатали и сровняли. Так они и пролежали там более ста пятидесяти лет, никем и ничем не потревоженные.
Только двое людей на тот момент знали правду: сам старый Вильямсон и Рут. Рут умерла через год после этих событий.

Том отвез меня в город.
— Я не знаю, как они смогут дальше жить в этом доме. А ты?
Я не стала отвечать. Если промолчать, собеседник обычно говорит еще что-нибудь.
— Думаю, об этом можно снять документальный фильм. Я могу этим заняться, выясню все подробности... Что скажешь?
Я не ответила.
— И ведь ничего бы не вскрылось, если бы не Росс и его чертова мачта!
— Это из-за меня, — сказала я.
— Да в этой спальне мог оказаться любой из нас!
— Это из-за меня.
— Не вини себя, Салли. И вообще, хочешь, на Рождество сходим вместе в китайский ресторан?
Том потянулся и похлопал меня по руке. Я сжала его ладонь.
— Фамилия моей бабушки — Вильямсон, — ответила я.

http://sg.uploads.ru/t/rzm8G.jpg

0

16

http://s8.uploads.ru/t/kfst8.jpg

КИТАЙСКИЕ ПЕЛЬМЕНИ ОТ "ШЕКСПИРА И КОМПАНИИ"

Рождество — это чувство общности, чувство локтя, ощущение праздника.
При правильном применении Рождество может стать противоядием от эгоистичной концепции "Я — прежде всего", трансформировавшей капитализм в неолиберализм. Торговые центры не могут дать нам ощущение дома, торговые центры — это даже не общественное пространство. Однако число библиотек, парков, игровых площадок, музеев и стадионов сокращается, а торговые центры растут, словно грибы после дождя, и присущее им фальшивое дружелюбие делает их для многих людей единственным доступным местом проведения досуга — не считая улиц.
Я полагаю, что совместными усилиями мы можем возродить дух Рождества: меньше покупать и больше отдавать, меньше тратить и больше времени проводить с друзьями, включая радость от приготовления пищи и совместной трапезы. А еще — делиться тем, что у нас есть, с другими.
Над входом в магазин "Шекспир и компания" висит изречение: "Не пренебрегай гостеприимством, ибо зашедший к тебе странник может оказаться переодетым ангелом".

[Цитата над входом — аллюзия на библейское "Страннолюбия не забывайте, ибо через него некоторые, не зная, оказали гостеприимство Ангелам" (Евреям 13:2).]

"Шекспир и компания" — это парижский книжный магазин с удивительной историей. В 1919 году его основала легендарная Сильвия Бич, приехавшая в Париж из Пенсильвании. Магазин быстро стал вторым домом для знаменитых американцев предвоенной эпохи — Гертруды Стайн, Хемингуэя, Эзры Паунда и Ф. Скотта Фитцджеральда. Сильвия Бич стала первой издательницей "Улисса" Джеймса Джойса.
Магазин закрылся во время Второй мировой войны, а через некоторое время был открыт заново, под тем же названием, но на другом месте, напротив Собора Парижской богоматери. На этот раз им заправлял Джордж Уитмен, бывший американский солдат, в равной мере любивший и книги, и Париж.

Джордж никогда не запирал двери магазина на Рождество; обычные часы работы — с полудня до полуночи — неукоснительно соблюдались, а сам Джордж готовил еду и угощал всех желающих, в том числе Анаис Нин, Генри Миллера и целый выводок поэтов-битников. Гинзберг читал здесь свой "Вопль", раздевшись догола, а Грегори Корсо в один из годов особенно понравилось праздничное меню: мороженое, пончики и скотч.

[Анаис Нин (1903 — 1977) — американская и французская писательница, известная своими эротическими романами и дневником, который она вела более 60 лет.
Генри Валентайн Миллер (1891 — 1980) — американский писатель и художник. Его жизнь легла в основу его же скандальных для того времени интеллектуально-эротических романов о мире после Первой мировой и о судьбе писателя в этом мире. Самыми знаменитыми работами Миллера являются романы "Тропик Рака", "Тропик Козерога" и "Чёрная весна", составившие автобиографическую трилогию.
Ирвин Аллен Гинзберг (1926 — 1997) — американский поэт второй половины XX века, основатель битничества и ключевой представитель бит-поколения наряду с Д. Керуаком и У. Берроузом. Автор знаменитой поэмы "Вопль" (1956). Оказал значительное влияние на контркультуру 1960-х годов.
Грегори Корсо (1930 — 2001) — американский поэт и художник, один из ключевых представителей битников.]

Что интересно — знаменитости постоянно возвращались в магазин. В 1982 году дочь Джорджа, Сильвия, провела свое второе Рождество в этом мире в компании Аллена Гинзберга, Лоуренса Ферлингетти и Грегори Корсо. Праздничный ужин состоял из коржиков и сырного суфле.

[Лоуренс Ферлингетти (род. 24 марта 1919) — американский поэт, художник, книгоиздатель, общественный деятель, представитель бит-поколения. Член попечительского совета международного движения "Живопись и поэзия".]

Джордж искренне верил, что книги — это святилище разума. Его магазин стал святилищем для тела и души. Это, фактически, библиотека для тех, кто желает посидеть в укромном уголке и почитать. Во времена Джорджа в магазине могло ночевать до двух дюжин непризнанных писателей и обездоленных читателей.
Теперь Джордж мертв. Он дожил до девяноста четырех лет и умер в своей крошечной квартирке над магазином. Его дочь, Сильвия (она родилась, когда Джорджу было шестьдесят восемь лет), управляет постоянно разрастающейся империей книг вместе со своим партнером, Дэвидом Деленеттом. Книжная лавка, наконец, превратилась в деловое предприятие (Джордж отказывался пользоваться компьютером, телефоном и даже кассовым аппаратом). При этом дух магазина не изменился. И хотя на Рождество магазин закрыт, Сильвия с Дэвидом по-прежнему готовят угощение для персонала, волонтеров и всех обездоленных писателей, мечтающих поразить мир своими шедеврами.

Сильвия писала мне:
"Однажды на Рождество единственным, что осталось в лавке у мясника, оказался поросенок. Я готовила его, понимая, что мне нужно накормить двадцать пять человек. В духовке он съежился, зубы торчали наружу, и вот так мне пришлось подавать его на стол. Появление блюда было встречено возгласами шока — очень уж неприятный у него был оскал. А потом все начали хихикать, потому что половина собравшихся за столом оказались евреями и вообще не ели свинину! Кошмар.

А на другое Рождество Хонг, китайский помощник, которого мы наняли, чтобы он ухаживал за отцом, приготовил пельмени. Вообще-то, он называл их "пельмели": он приехал в Париж совсем недавно и почти не знал ни английского, ни французского.
Гостивший у нас ирландский писатель Улик О'Коннор уже почти откусил пельмешек, но предварительно спросил, нет ли там лука. Хонг помотал головой. Улик забросил пельмень в рот и сказал: "Это хорошо, потому что если там есть лук, я умру на месте".
Я нагуглила изображение лука, показала его Хонгу, и он внезапно изменил свое мнение. Да, да, лук там точно был. Кошмаррр.
С писателем, правда, все обошлось. Папа сказал, что у него вряд ли проявится аллергия на китайский лук".

Вскоре после рождественских праздников 2007 года до магазина добралась и я, причем в плохом состоянии, после утраты. Тем летом меня внезапно оставила моя партнерша, и это было хуже, чем смерть. Ее потеря всколыхнула во мне самые глубинные страхи, но я пыталась не подавать вида.
Я спасалась тем, что писала — кстати, один из рассказов, вошедших в эту книгу, появился на свет в том декабре. Я написала его за одну ночь, когда мне было слишком плохо и я не могла уснуть. Он называется "Лев, Единорог и я", а главный герой там — мелкорослый ослик, которому достался золотой нос. Этот ослик — я.

Сильвия и Дэвид предоставили мне полное право рыться в магазинных книгах, обогреватель, чтобы сидеть рядом с ним и греться, любую еду, которую я только могла съесть, и их собаку, Колетт, чтобы она составила мне компанию. Позже, когда мне стало хуже, они купили мне пижаму и нянчились со мной все то время, пока я выздоравливала от бронхита.
Я бывала в "Шекспире и компании" и до того, много раз. Я даже познакомилась с Джорджем, ему тогда уже стукнуло девяносто.
Он был не очень-то рад нашей встрече. Честно говоря, он запустил в меня книжкой.

Джордж: Что она делает в моей квартире? Кто она вообще такая?
Сильвия: Она писательница, папа. Джанетт Уинтерсон.
Джордж сменил гнев на милость и отложил в сторону следующую книгу, которой собирался в меня швырнуть.
Джордж: А ты показала ей писательскую комнату? Нет? Черт возьми, все приходится делать самому. Она может оставаться здесь сколько пожелает — позвольте, я покажу вам писательскую комнату? Вы читали Генри Миллера? Он...
Джордж любил писателей. Всех без исключения. Его дом был их домом.

Найти приют. Получить признание. И чтобы тебя накормили. Спокойно спать. Чувствовать себя защищенным. Читать. Складывать слова на бумаге, чтобы их прочли другие.
Мой разум пребывал в свободном падении. Лишаться рассудка — это всегда риск. Путешествие, которое невозможно завершить без посторонней помощи. Но иногда это путешествие, которое должно совершить. И, как и во всяком отчаянном предприятии, на пути тебе встретятся те, кто предложит помощь.

Поэтому на Рождество я поднимаю бокал и книгу за счастливую звезду, которая привела меня в "Шекспир и компанию", за убежище, которое я там нашла, и за деятельную доброту, за тот образ жизни, для которого деньги никогда не были главным аспектом.
Если вы хотите прочесть полную историю "Шекспира и компании" — прошлую, настоящую и будущую, — об этом как раз вышла книга: "Шекспир и компания. История лавки старьевщика и чистого сердца" (предисловие написала я).
А вот рецепт пельменей Хонга.

ВАМ ПОНАДОБЯТСЯ

1 фунт (450 г) муки
1 фунт (450 г) свинины
1 фунт (450 г) пекинской капусты
Пучок зеленого лука
Немного свежего корня имбиря
Столовая ложка белого вина
Соль и перец
Вода
Яйцо — добавьте его, если предпочитаете более сдобное тесто. Это необязательный ингредиент.

МЕТОД

Хонг советует: "Смешайте муку с водой и замесите самое обычное тесто. Берите меньше воды, если решили добавить яйцо. Тесто должно получиться не мягким, но и не слишком крутым. Если оно плывет, подмешайте еще муки. Если оно слишком крутое и сухое, долейте воды. Приготовление теста занимает около пятнадцати минут, в зависимости от количества, которое вы готовите.
Разрежьте тесто напополам или на три части, в зависимости от количества, и раскатайте каждую порцию в тонкий лист — только не переборщите, иначе начинка его прорвет. Чашкой или стаканом нарежьте тесто на маленькие кружочки. Каждая из них станет пельмешкой, когда вы положите в нее начинку.
Для того, чтобы приготовить начинку, изрубите ингредиенты — каждый по отдельности — на кусочки размером с ноготь. Это важно. Затем смешайте их в большой миске. Состав можно варьировать в зависимости от времени года. И может быть, вам захочется добавить больше лука или имбиря — это вы решайте сами, на свое усмотрение.
Положите на каждый кружок примерно столовую ложку начинки. Вам придется опытным путем установить, сколько именно ее нужно, чтобы пельмени получились пухлыми, но не развалились во время варки.
Для начала научитесь защипывать пельмешки полумесяцем. Это несложно сделать. Если вам понравится их готовить, позже вы сможете поэкспериментировать с различными формами и начинкой.
Моя бабушка делала красивые, изящно завернутые пельмени, под включенный телевизор. Ее руки сами знали, что им делать, и она даже не смотрела на стол.
Итак, положите на тесто начинку, сверните его полумесяцем и тщательно защипните края по всему периметру. Пальцы при этом обмакивайте в миску с водой. Защипывать нужно туго. Никаких прорех, иначе начинка вывалится наружу и в кастрюле у вас окажется мутный суп из кусочков свинины и ошметков капусты.
Пока вы лепите пельмени, поставьте на огонь большую кастрюлю с водой, как для макарон. Вода должна закипеть.
Бросьте в нее пельмени и перемешайте, чтобы они не слиплись.
А теперь добавьте большую чашку холодной воды — столько, чтобы вода в кастрюле перестала бурлить, и снова доведите до кипения.
Повторите этот шаг.
Так нужно сделать три раза.
Через 6-7 минут вытащите один пельмешек, вскройте его и проверьте, готова ли начинка.
Если вы готовите предварительно замороженные пельмени, варка займет больше времени. Только помните: нужно бросать пельмени в кипяток сразу, размораживать их ни в коем случае нельзя.
Вы можете использовать другие сорта мяса, не обязательно свинину. Приготовьте пельмени с креветками. Добавьте к капусте морковь. Время приготовления разных начинок будет немного отличаться".

Хонг завершает рассказ: "Когда я был маленьким, люди в Китае жили совсем бедно. Пельмени готовили с тем, что смогли раздобыть. Мы держали свиней, как и многие наши соседи.
Если вам захотелось пельменей, используйте в качестве начинки все, что найдется в кухне, на рынке или в саду.
Мой друг Джанетт Уинтерсон готовит пельмени с крольчатиной, морковкой и луком-пореем. Получается очень вкусно. У нее в саду водится много кроликов. Я думаю, это потому, что она выращивает много морковки. Всем известно, что кролики не едят лук, поэтому она сажает морковку между кустами лука-порея, и он ее защищает. Но иногда кролики все же прорываются, их приходится наказывать, и в результате получаются пельмени.
Пельмени можно макать в любой соус, который вам нравится. Например, в обычный соевый соус хорошего качества, куда можно добавить тертый корень имбиря или зеленый лук. Получается очень вкусно".

http://sg.uploads.ru/t/rzm8G.jpg

0

17

http://sh.uploads.ru/t/bO7dm.jpg

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ХЛОПУШКА

На фабрике хлопушек — предпраздничный день.
Коробки с надписями "Трубы", "Барабаны", "Звезды", "Малиновки" и "Снеговики" расставлены по обе стороны от длинных столов, на которых делают хлопушки. Листы золоченого картона стопкой сложены возле машин для резки бумаги. Со стен водопадами струятся узенькие красные ленты.
Щелкающие, бахающие, взрывающиеся, воспламеняющиеся, стреляющие пистоны, без которых хлопушка — не хлопушка, лежат подальше, на полках, в закрытых цилиндрических футлярах. А три гигантские круглые емкости, похожие на кувшины из "Али-Бабы", стоят под бункерами, из которых периодически вываливается груда новых хлопушек. На каждой бадье надпись:"Шляпы", "Шутки", "Шарики".

Фабрика производит хлопушки круглый год, но на Рождество всем сотрудникам приходится трудиться в поте лица, чтобы успеть выполнить заказы на Дешевые хлопушки, Недорогие хлопушки, Хлопушки для всей семьи, Хлопушки класса люкс. А еще наборы для детишек, наборы для подростков и несколько ящиков с маркировкой "Только для совершеннолетних", потому что внутри хлопушек спрятаны крохотные трусики. Большую часть товара уже давно отгрузили со склада, развезли по магазинам и даже раскупили, потому что все и каждый лихорадочно готовятся к Рождеству.

Но оставался еще один заказ. Самый последний, самый эксклюзивный. Гигантская хлопушка для Благотворительного бала — длинная, словно крокодил, толстая, будто пудинг, неимоверных размеров золотая труба. Она лежала на боку и ждала момента, когда ее туго, как колбасу, набьют всякой всячиной.

Сейчас на фабрике пусто, потому что на дворе — раннее утро и автобус с работниками только-только подъехал к воротам. Билл, Фред, Эми и Белль еще только выходят из него, чтобы отработать специальную праздничную смену. У всех хорошее настроение, потому что сегодня — Рождество, и после смены они планируют его отметить.

На фабрике пусто. Или нет?
Собака. В груде теплой жатой бумаги сладко спит песик: прошлой ночью он совсем промок, продрог и забрался на фабрику, потому что кто-то оставил открытым маленькое окошко, как раз под его размер.
Вот он и прокрался внутрь — под отблеском красного огонька охранной сигнализации, отражавшегося в золоченых крыльях бумажных ангелов. Потом вывалялся в конфетти, чтобы обсохнуть, съел марципанового ослика — очень вредно для зубов, но голод не тетка, — а потом уснул.

И тут пришли люди. Заблестели огни, включилось радио, и, прежде чем песик успел сказать "гав", перед его мохнатой мордочкой открылся золотой туннель, а пара загребущих рук подхватила всю жатую бумагу и всего песика, забросила их в хлопушку и плотно закрыла выход пластиковой крышкой.

На другом конце хлопушки еще виднелся свет. Пес насторожил уши и едва успел зарыться в бумагу, когда на него обрушилась гора шоколадных конфет, а вслед за ней армия плюшевых мишек, арсенал игрушечных пистолетиков, шквал воздушных шариков, град бусинок, поток йо-йо, груда свистков, куча клоунских носов, стая заводных мышек и армия зловещего вида пальчиковых кукол, одетых в черное.
Чей-то голос сказал: "Взрывчатки не жалей — эта штука должна бахнуть как следует!"

Мимо собачьего носика (апчхи!) и собачьего хвостика (дерг!) проскальзывает пахнущая порохом трубка и закрывает отверстие в крышке. Песик задумывается обо всех цирковых животных, которыми выстреливали из пушек на потеху публике, и о тех, кого на парашютах забрасывали за линию фронта. Он вспоминает Лайку, советскую собаку, которую запустили в космос, откуда она не вернулась; он думает о звездных Псах — Большом и Малом, мерцающих защитниках его земных собратьев, и о том, как они несутся сквозь темные пространства там, наверху.
Может быть, он присоединится к ним и вспыхнет на небосводе сверхновой звездой, Canis Fugit, Летящим Псом.
Но ему совсем не хотелось становиться летящим псом!
Он хотел всеми четырьмя лапами стоять на земле.
Поздно!
Люди уже завязывали лентами концы Огромной Рождественской Благотворительной Хлопушки. Он почувствовал, что его поднимают и несут — словно собачью Клеопатру*, закатанную в ковер, и вот он уже на позолоченной лодке... ах нет, в кузове трясущегося грузовика, едущего к большой гостинице. У двери стоит привратник в зеленой ливрее, а в залитом светом люстр холле сияет белая искусственная елка.

[* "Ковер Клеопатры" — история знакомства Цезаря и Клеопатры: когда Цезарь овладел Египтом и занял дворец в октябре 48 года до н. э., 22-летняя Клеопатра, находившаяся в состоянии гражданской войны со своим братом и соправителем, решила проникнуть к лидеру римлян и склонить его на свою сторону. Однако это было невозможно, поскольку город усиленно охранялся войсками Птолемея. Её слуга, будто бы завернув юную полунагую красавицу в ковёр, приплыл ко дворцу на рыбачьей лодке и пронес её внутрь. Он развернул яркий ковёр перед Цезарем, Клеопатра эффектно появилась, и римлянин был покорен с первого взгляда. В списке знаменитых ковров мира этот ковёр назван "самым эротичным".]

Песика и его хлопушку вносят внутрь специально отобранные эльфы (с минимальной почасовой оплатой) — ко всеобщему изумлению и восхищению.
Это детский благотворительный утренник. Богатые родители немало заплатили за то, чтобы их дети могли помочь нуждающимся ребятишкам, но при этом с ними не пересечься.

Песик слышит, как ведущий объявляет: всех ждут специальные призы, а главный приз достанется тому, кто выиграет хлопушку.
Пес немного волнуется — что же будет, когда они обнаружат в хлопушке его? Его в качестве подарка под елку никто не заказывал; он вообще не подарок. Он бродячий. Его никто не захочет взять себе. Он живет в парке и пьет из фонтана. Еще щенком он приблудился к передвижному луна-парку, приехал с ним в город, бегал между полосатыми шатрами с аттракционами, а потом, в один из дней, люди собрались, погрузились в фургоны, а он все проспал, потому что не понимал, что происходит, а когда проснулся, все уже уехали.
Он было побежал за ними вслед, принюхиваясь к запаху выхлопных газов и хотдогов, но подушечки на его лапах уступали по крепости шинам их автомобилей, хотя он бежал, бежал и бежал, пока не сбил лапы в кровь. К ночи он сдался и перепуганный, хромающий, с трудом отыскал в темноте дорогу назад, в парк.
Шум деревьев и шелест листвы показался ему родным.

Иногда люди подкармливали его сэндвичами, а иногда — нет. Иногда они пытались его изловить. Он научился различать шум фургона службы отлова бродячих собак и убегал вниз по улице, где можно было притаиться под воротами и выждать, пока они уедут. Иногда люди тоже ночевали в парке и даже норовили его приласкать, но потом всегда уходили. На людей положиться нельзя, он это знал.

Прошлая ночь выдалась особенно холодной. Он отправился на поиски еды. Человек, готовивший кебабы на уличном лотке, уехал на Рождество в Турцию. Песик любил кебабы. Он немного повертелся у мусорных баков, принюхался — но весь мусор к Рождеству вывезли.
Он неспешно бежал по улице, держась в тени у стены, и тут увидел распахнутое окошко и красный огонек внутри. Там было тепло, а на улице дождь стал превращаться в мокрый снег.
Но теперь...
Что же будет, когда его найдут в хлопушке?
Он услышал шум голосов и притаился.

Зал гостиницы наполнился детьми, размахивающими лотерейными билетами. Настало время раздавать призы: кукол, игры, игрушечные гитары и машинки на дистанционном управлении. А вот и мужчина в пиджаке с блестками и с микрофоном. Он выходит на сцену и просит детей спеть "Джингл беллз".
И вот наступает время Главного События. Хлопушка! Эльфы выкатывают ее на сцену.
Какой же билет выиграл? Да! Номер 999!
Вперед выскакивают двое детей — толстый мальчик в красном костюме под Элвиса и тощая девочка в шубке из искусственного меха.
Неужели произошла ошибка? Сразу два выигрышных билета? Дети мрачно смотрят друг на друга и встают в боевые стойки у разных концов хлопушки. Комнату заполняет дух соперничества, и остальные дети быстро разбиваются на два лагеря и начинают вопить:
— Тя-ни! Тя-ни! Тя-ни!
Толстый мальчик обхватывает своими толстыми руками один конец хлопушки, а тощая девочка упирается каблуками в пол и вцепляется в другой, в точности так же, как ее мама делает на распродажах.
И тут вперед выходит тихий бледный мальчик и протягивает распорядителю свой билет. Его номер тоже 999.
Распорядитель почесывает свой парик.
— Что бы ни лежало внутри этой гигантской, невероятной, потрясающей хлопушки, вам придется друг с другом поделиться.
Дети в комнате разочарованно стонут.
— Делятся только слабаки! — выкрикивает тощая девочка.
— Это же Рождество! — отвечает ведущий, как будто повторение очевидных вещей может что-то исправить.
Тихий бледный мальчик отступает назад. Пацан в красном костюме багровеет от натуги и изо всех сил тянет свой конец хлопушки*. Девочка всем телом наваливается на хлопушку сверху, чтобы заслонить ее от нового врага, а толстяк все тянет, тянет...
Тихий бледный мальчик стоит посередине и с удивлением замечает, как сквозь золоченый картон начинает процарапываться собачья лапа.
БАХ!
Хлопушка взрывается, словно кто-то расщепил атом, и в воздухе на секунду повисает грибоподобное облако из шоколадок, йо-йо, клоунских носов и пальчиковых кукол. В следующее мгновение все, что было внутри хлопушки, разлетается по залу, и теперь каждый ребенок сражается сам за себя, вступая в битву за монетки и пластмассовых пауков, и никто не замечает, как в дымном, едком воздухе летит маленький терьер с бумажной шляпкой на шее.

[В Англии хлопушки — непременный атрибут Рождества. Внешне они похожи на гигантские конфеты  в яркой обертке. В центральной части хлопушки находятся  мелкие призы, записки с загадками или шутками и бумажные короны. Хлопушки обычно кладут на стол между тарелками гостей, соседи по столу тянут хлопушку за концы в разные стороны, пока она не разорвется на неравные чести. У кого окажется центральная часть с призами, тот и выиграл. Победитель обычно надевает на голову бумажную корону, а загадку или шутку полагается прочитать вслух.]

— А где главный приз? — кричит толстый мальчик. — Я выиграл хлопушку! Я хочу главный приз!
Песик приземляется на пол.
— А почему в хлопушке собака? — вопит тощая девочка.
Песик привык, что на него кричат и отовсюду гонят, но сейчас он осознает, что угодил в неприятности, поэтому соображает на ходу, во все свои четыре лапы и одну голову. Он говорит: "Привет! Я — волшебный пес. Джинна из бутылки знаете? Я за него!"
— Джинн? И еще бутылка? — спрашивает толстый мальчик, подозревая, что ему чего-то недодали. — Кто украл моего джинна?
— Если ты ВОЛШЕБНЫЙ ПЕС, то где тогда мои три желания?! — спрашивает тощая девочка.
Тихий бледный мальчик ничего не говорит. Он смотрит на песика.
— Ладно, каждый может загадать ОДНО желание, — говорит песик и поводит блестящим носом в сторону детей. — Один! Два! Три! Твое желание — закон для меня!
— Я хочу "феррари"! — вопит толстый мальчик.
— Отлично, — говорит песик. — Дай мне десять минут!

Он ныряет под длинную скатерть и спешит к выходу. Единственное, о чем он может думать — как ему сбежать. Он скользит по вощеному полу, перескакивает ковер, пролетает мимо гардеробной, видит зигзагообразный знак, указывающий на пожарный выход, и прикидывает, не рвануть ли туда.
Потому что это хуже, чем пожар. Беги, песик, беги!
Он кубарем слетает по узенькой лестнице, приземляется на подземной парковке, спотыкается, падает и вскакивает на ноги.
— Перегонишь "феррари" из шестнадцатого отсека, ладно? — кричит парковщик и бросает ключи своему помощнику.
Мы можем строить планы и принимать решения, до хрипоты обсуждать и разыгрывать варианты развития событий, но судьбоносный момент наступает сам по себе, и его нельзя отсрочить или приблизить. И упускать его тоже нельзя.
Песик его не упускает. Он отталкивается задними лапками и прыгает. Он выпрыгивает из своего голодного, холодного, клыкастого и зубастого прошлого и хватает пролетающее перед ним будущее.
Вот он, вихрем несется вверх по бетонным ступенькам, выскакивает из двери пожарного выхода, пролетает мимо гардеробной, заскакивает в зал, ловко уворачивается от сотни йо-йо, все-таки запутывается в одном, но добегает до сцены с останками бахнувшей хлопушки. И вот ключи от автомобиля уже лежат у ног мальчика в костюме Элвиса.
— Подземная парковка, отсек 16, — говорит песик.
Глаза толстого мальчика вспыхивают счастьем обладания. Он даже не благодарит песика, а просто хватает ключи, сжимает их в толстом кулаке и топочет к выходу, распихивая по дороге более мелких детей.

— А теперь я! — приказывает тощая девочка. — Я, я, я! Я хочу шубку из натурального меха!
— Это неэкологично, — отвечает песик, который слыхом не слыхивал такого слова, но вот, оно само слетело с кончика его розового языка.
— Я хочууу! — визжит девчонка с такой силой и пронзительностью, что все шарики на елке лопаются и рассыпаются на тысячу мелких осколков.
— Хорошо! — говорит песик. — Твое желание — закон для меня.
Он уже собирается развернуться и убежать, но тихий бледный мальчик опускается на колени и дает ему попить, а потом протягивает сэндвич с ветчиной, из которого он заботливо убрал листик салата.
Песик ему очень благодарен и надеется, что чем бы все ни обернулось, он сможет выполнить желание этого мальчика. Но сначала нужно раздобыть шубку.

Ему везет — родители начали съезжаться, чтобы забрать своих отпрысков, как раз в тот момент, когда в баре рядом с залом для утренников начинает негромко звучать "Скоро выпадет снег", на потолке тихонько колышутся блестящие дождики, и разве не здорово будет зайти в бар и выпить?.. Что такое пять минут по сравнению с остальной жизнью, да и Рождество на дворе… Но эти самые минуты добрый ангел специально приберег для нашего песика, который сидит и не верит своим глазам — мимо него проплывает шуба за шубой! Их, одну за другой, передают в руки девушкам-гардеробщицам, и если он просто посидит и спокойно подождет… Да, вот она! Норковая шубка!
Девушки заняты — им нужно развесить кучу пальто и шубок; попутно они болтают о том, где лучше купить индейку к празднику, так что даже не замечают, как норковая шуба тихонько соскальзывает под стойку и двигается к выходу. Песик пыхтит под ней: шуба больше его раз в двадцать, но он из породы терьеров и рожден с Заповедью Мертвой Хватки — раз вцепился, то не отпускай.
— Дорогая, а там по полу бежит шуба, — говорит один весьма пьяный мужчина своей весьма трезвой жене.
Она даже не оборачивается.
— Милый, не говори глупостей.
И вот так блестящая норковая шубка под управлением жесткошерстной собаки пробирается по ковровому покрытию, проникает в зал и двигается к ступенькам у сцены.
Слышится приглушенное "Гав!", но девочка погрузилась в мобильный телефон и не замечает, что прибыло ее сокровенное желание. Тихий бледный мальчик, который честно ждал и немного волновался о волшебной собаке, видит, как к ним, словно пушистая сороконожка, приближается шуба. Он понимает, что песик там, внизу, и подбегает, чтобы вытащить его.
— Ты как там? — спрашивает мальчик.
— Чуток зажарился, — отвечает пес. — Скажи ей, что шуба уже здесь.
Девочка закрывает лицо руками, а потом начинает хлопать в ладоши, подражая победителям шоу талантов — в точности как показывают по телевизору. Она набрасывает шубку на плечи, величаво уходит со сцены, но спотыкается и падает ничком. В этот момент появляется ведущий с микрофоном в руке. Лицо у него мрачное и серьезное.

Оказывается, выигрышный билет номер 999 не сам по себе размножился. Никакого волшебства — его заменили два фломастера. Те, кому выпали номера 9 и 99, просто дописали нужное количество девяток к имеющимся. А Главный Приз достанется настоящему номеру 999.
Бледный тихий мальчик все еще сжимает в руке свой билет. Ведущий рассматривает его сквозь увеличительное стекло и выносит вердикт — да, этот билет настоящий.

Орган начинает играть "Jingle Bells", но недостаточно громко, чтобы заглушить ужасный грохот в фойе гостиницы.
Все подбегают к двери и видят красный "феррари", за рулем которого сидит краснолицый мальчик в красном костюме. Машина покрыта осколками битого стекла, из люка на ее крыше торчит белая искусственная елка, а на капоте растянулся швейцар в зеленой ливрее.
— Это не я, это собака виновата! — верещит мальчик, пока служба охраны уволакивает его прочь.

Девочка в шубке смеется так сильно, что едва может удержать телефон, чтобы сделать несколько снимков и разослать всем своим друзьям. Она поднимает зажатый в обеих руках телефон высоко над головой, и тут на ее запястьях защелкиваются наручники.
— Эта девчонка украла мою шубку! Вот она, до сих пор на ней! — заходится в негодовании русская модель. — А я лично знакома с президентом Путиным!
— Это мне собака шубу дала! — голосит девочка. — Арестуйте собаку!

Но собаки нигде не видно. Песик давно притаился за надувным оленем в зале для утренников и выходить не собирается.
Когда суета в фойе немного успокаивается, распорядитель подводит тихого бледного мальчика к золотой коробке, перевязанной красными лентами, и говорит, чтобы он ее открыл. Мальчик неуверенно тянет за ленту — он не привык получать большие подарки, у них с мамой не так много денег.
В коробке оказывается горный велосипед.
— Он твой, целиком и полностью, — говорит ведущий. — Ты выиграл его честно-пречестно.

Все расходятся, а мальчик остается наедине со своим подарком. Проводит руками по чистеньким шестеренкам и гладким зубчатым передачам, гладит облегченную раму, поднимает и опускает ручки на руле. Это лучший велосипед в мире!
— Ну, может, тогда тебе не нужно исполнение желания? — спрашивает невидимый песик из-за надувного оленя. — Может, оно и к лучшему, учитывая сложившиеся обстоятельства.

Из фойе доносится еще один вопль — это владелец "феррари" воссоединился с останками своего автомобиля. Он кричит что-то об игре в гольф и упоминает Дональда Трампа.

Мальчик присаживается на краешек сцены, болтает ногами, достает еще один сэндвич и натыкается на взгляд карих собачьих глаз. Песик смотрит на него, косится влево, вправо, а потом выбегает из укрытия, берет сэндвич и усаживается рядом с мальчиком.
— Я совсем не волшебный, — говорит песик. — Я бродячий. А в эту хлопушку случайно попал. Вчера ночью было так холодно... я обычно ночую в парке, под мусорными баками, но их увезли, а я совсем замерз и пошел пробежаться, и увидел открытое окошко, а в нем свет. Нашел кучу жатой бумаги, уснул в ней, и вот, оказался здесь.
— А я на автобусе приехал, — отвечает мальчик. — Я живу с мамой. Она работает в этой гостинице уборщицей, так что мне дали приглашение на утренник.
— А что ты хотел пожелать? — спрашивает песик. — Ну, если бы я был волшебной собакой?
Мальчик ненадолго задумался, а потом сказал:
— Если бы я мог заказать исполнение желания, я бы хотел взять тебя к себе домой, и чтобы ты у меня жил.
— Как? — гавкнул песик и заводил ушами, словно это были спутниковые антенны и он уловил ими сигнал от пришельцев. — Каак? Аф! Как-как? Аф! Аф! Гаааф!
— Я бы загадал тебя, — ответил мальчик. — Меня зовут Томми, а тебя?
— А меня никак не зовут.
— Тогда я назову тебя Мэджик, — сказал Томми.

И Томми попросил маму, чтобы она разрешила ему взять Мэджика домой, и она сказала, что он может завести собаку, если понимает, что собака — это навсегда, а не только на праздники.
Но с этим все было в порядке, потому что Томми был очень основательным и надежным мальчиком.
А потом Томми с Мэджиком носились по залу кругами и помогали маме Томми собрать серпантин, лопнувшие шарики и прочие штуки, которые всегда остаются после Рождества. И очень радовались, что друг для друга они не останутся в прошлом.
Наконец, мама Томми закончила смену, и они, все втроем, вышли на морозную улицу и пошли к автобусной остановке.
Песик семенил рядом с мальчиком, смотрел в чистое небо, на звездных псов, холодных и ярких, и знал, что какое бы желание ты ни загадал, нельзя пожелать ничего, что было бы лучше любви.

http://s7.uploads.ru/t/sFh3D.jpg

0

18

http://sh.uploads.ru/t/BQR8s.jpg

МОЙ ГЛИНТВЕЙН (или Долой фрукты из основных блюд)

Ни одни рождественские праздники не могут пройти без сушеного инжира, мандаринов, гранатов, корицы, гвоздики, марципанов, имбирной коврижки и пряников, разнообразных сухофруктов, орехов и специй, которые часто служат начинкой для специального рождественского пирога под названием штоллен; без глинтвейна, горячего пунша, плам-пудингов и свисающих с елки полосатых леденцов в виде пастушьего посоха, сваренных из сахара и апельсинового масла.
Если накануне Рождества вы оставляете на каминной полке чулок, куда Санта должен сложить подарки, по традиции в него нужно положить апельсин. Апельсин, утыканный бутонами гвоздики, — это основа для всех глинтвейнов.

В странах с холодным климатом свежие фрукты раньше были редкостью. И апельсин — яркий, сладкий, полный витамина С — был желанным рождественским угощением.
Рождество символизирует собой середину зимы.
С начала времен для большинства людей разгар зимы был самым трудным временем в смысле нехватки еды, не говоря уже о еде свежей. А еще это самое трудное время в психологическом смысле: дни стоят короткие, погоды суровые.

Только представьте: электричества нет, дороги замело, никуда не выберешься, каждый день нужно поддерживать огонь в камине и топить печь. Отсыревшая одежда, влажное постельное белье и пронизывающий холод. До самого двадцатого века все так и шло.
А теперь представьте радость двенадцати праздничных дней — тепло, уют, покой, хорошее расположение духа, предвкушение праздника, песнопения, благие дела, доброта и в какой-то мере ощущение смысла жизни. Вера способна защитить разум от подавленности и отчаяния — не в последнюю очередь из-за того, что она проповедует надежду и новые начинания. И потому что для душевного здоровья необходимо чувство общности. Одиночество, которое многие в нынешние времена особенно остро ощущают на Рождество, — это следствие утраты общинного уклада жизни, включая общность, которую обеспечивала принадлежность к церкви и вера.

Со времен крестовых походов и инквизиции религиозный экстремизм расцвел пышным цветом, и теперь трудно воспринимать религию как источник надежды, а веру — как проявление доброты к окружающим. Но Рождество в христианской традиции начинается с даров — дара новой жизни, воплотившейся в младенце Иисусе, даров, которые волхвы принесли новорожденному Христу и с божьего дара нам. И нет никакой необходимости веровать в эти события, чтобы понять их цель и значение. Рождественские дни — это время отдавать.

Когда тепло и пищу не так-то просто раздобыть, поделиться ими со своими ближними — возлюбить ближнего своего, как самого себя — жизненно важное и необходимое качество.
Оно принесет вам утешение, ободрение и радость.

Когда я была маленькой, на нашем участке росла вишня. Каждый год мой отец накрывал созревающие ягоды старыми нейлоновыми гардинами, чтобы их не утащили птицы. А потом мы наполняли спелыми вишнями бутылки и консервировали их к Рождеству.
Несколько бутылок мы обменивали на другие припасы, которые подавались к рождественскому столу. Все наши знакомые поступали так же: выменивали сохраненные яблоки на стебли брюссельской капусты, каштаны — на грецкие орехи, имбирные пряники в форме человечков — на рождественские кексы.

Английская история гласит, что пряничные человечки появились во времена царствования Елизаветы І. Королева лично угощала ими всех, кого хотела. Я считаю, что это были имбирные королевы, королевские пряники, и, может быть, стоит задуматься о том, чтобы оживить эту традицию.

Мой немецкий приятель рассказывает, что пряничные домики, столь популярные в Германии и Америке, приобрели известность в девятнадцатом веке, после сказки братьев Гримм о Гензеле и Гретель. Ведьмин домик в этой сказке сделан из пряничного теста, а мы знаем, что рождественские традиции — это невероятная смесь заимствованных веяний. И в этом их очарование.
Когда я беседовала с Найджелой об имбирных пряниках, она посоветовала мне рецепт имбирной начинки (вы можете найти его в рождественском выпуске ее программы). Это идеальная смесь — рождественская, пряная, с фруктовым ароматом и мандариновыми нотками. И, по словам Найджелы, если вы не нафаршируете ею птицу, то сможете съесть готовую охлажденную начинку просто так, нарезав на ломтики, в качестве своего рода пикантного тортика.

Сушеные фрукты и специи завозились в северные страны с Востока через Испанию, которой правили мавры, а позже — через Индию. Одним из многочисленных недостатков Британской империи стала манера готовить иностранные продукты привычным британским способом. Вспомните, например, рецепт коронационного цыпленка.

[Коронационный (юбилейный) цыпленок — холодный салат из отварного мяса курицы, карри, лука, томатной пасты, абрикосового пюре, изюма, чеснока, лимонного сока и майонеза.]

Добавлять во все блюда сухофрукты или имбирь было очень пикантно и современно и совершенно не мешало придерживаться колониальных взглядов — так что это была идеальная комбинация для стареющей империи, больше привыкшей иметь дело с миссис Битон, чем с "Битлз".

[Изабелла Мэри Битон (более известна как Миссис Битон; 1836 — 1865) — британская домохозяйка, кулинарка и писательница, автор ставшей знаменитой книги по кулинарии и домоводству Mrs Beeton’s Book of Household Management, впервые опубликованной в 1861 году; иногда считается первым или одним из первых кулинарных писателей. Её книга до сих пор признаётся наиболее масштабным источником по британской кухне викторианской эпохи; кроме того, она, по некоторым сведениям, является первым автором рецептов, который стал перечислять ингредиенты, необходимые для приготовления конкретного кушанья, в начале описания самого рецепта.]

На день подарков, 26 декабря, миссис Уинтерсон готовила индейку с карри по своему рецепту — его я здесь приводить не стану, упомяну лишь, что это был вариант коронационного цыпленка, обжаренного с порошком карри, изюмом и карамелизированным имбирем.

В свете этого совсем не удивительно, что в семидесятых годах прошлого века в Англии существовала политическая партия под названием "Долой фрукты из основных блюд".
Это были времена, когда баллотироваться в парламент мог каждый: финансовые издержки были невысоки, а британцы всегда отличались эксцентричностью.
Слишком многие из нас были вынуждены есть картофельное пюре с черносливом, утку а l'orange с дольками консервированных мандаринов или консервированного тунца, сервированного половинками абрикосов. Приготовление соуса карри с использованием сока лайма или мангового пюре стало делом обычным.
На Рождество ситуация только ухудшалась, поскольку в умах поваров бродила неясная идея о том, что Вифлеем находится где-то на востоке.

Два оставшихся рецепта этой книги — один пакистанский, другой еврейский — подразумевают использование фруктов и специй как вещь саму собой разумеющуюся, но сейчас я хочу рассказать о глинтвейне — в нем есть фрукты, в нем есть специи, но вам не нужно их есть.

Представьте себя сто лет назад. Вы прибываете в гостиницу — на улице снег, холод, и вам нужно что-то такое, что вас согреет, опьянит и усыпит. Вот вы стоите у камина и греете озябшие руки о кружку подогретого вина, вкусного и ароматного.
Как по мне, пить глинтвейн, вырядившись в вечернее платье и в перегретом помещении, — это по меньшей мере странно.
Глинтвейном здорово наполнить походную фляжку, сунуть ее в карман вместе с ломтиком рождественского пирога и куском сыра и отправиться на зимнюю прогулку.

Примечание автора: приготовление глинтвейна — это больше бытовая магия, чем следование рецепту. Дымящаяся кастрюлька с темной жидкостью выглядит и пахнет как ведьмино зелье. Доверьтесь своему обонянию. Пробуйте в процессе приготовления. Экспериментируйте.

ВАМ ПОНАДОБЯТСЯ:

Одна или две бутылки приличного красного вина
Пара стаканов красного портвейна
Свежий апельсин, утыканный свежей гвоздикой. Я понимаю, что его приготовление — дело долгое, почти бесконечное, но маленьким детям и пожилым людям это занятие нравится. Да и вам будет чем себя занять, прослушивая очередную главу любимой аудиокниги...
Небольшой кусочек очищенного корня имбиря
Палочка корицы
Свежий лавровый листик
Тростниковый сахар-сырец

Касательно вина: не верьте тем, кто скажет, что для глинтвейна требуется исключительно выдержанное красное. Иначе вы рискуете проснуться с больной головой, а оно вам надо? Купите ординарный, но хорошего качества кларет. Не поленитесь, сходите в специализированный винный магазин, не ведитесь на разливанные моря из ближайшего супермаркета. В конце концов, если бы вы не стали пить это вино холодным и из бутылки, то с чего бы вам пить его горячим и из кастрюли?

[Кларет (фр. clairet, англ. claret) — общее название для некоторых красных вин Бордо, а также, в более широком понимании, сухих красных вин бордоского типа, производимых за пределами Франции. Понятие "кларет" возникло в средневековой Англии, где применялось в отношении наиболее светлых и лёгких сортов красных бордоских вин, приближающихся по своим характеристикам к розовым. В последующие исторические эпохи его содержание менялось и до сих пор не имеет однозначной и общепринятой трактовки на международном уровне.]

Касательно портвейна — ничего сверхъестественного, но мой девиз таков: жизнь у нас одна и печень тоже одна. Если портвейна нет, можно заменить его небольшим количеством бренди, но я в таких случаях обхожусь одним кларетом.

МЕТОД

Положите апельсин с гвоздикой в кастрюлю с толстым дном, вылейте туда вино и портвейн. Добавьте остальные ингредиенты за исключением сахара и поставьте на медленный огонь. Когда смесь нагреется, добавьте сахар по вкусу. Степень сладости определите самостоятельно.
Не доводите смесь до кипения, иначе весь алкоголь улетучится.
Впоследствии смесь можно осторожно разогреть еще раз.
Я люблю пить глинтвейн часов в одиннадцать утра, когда закончила зимние работы на улице, или в четыре-пять часов пополудни, когда день переходит в сумерки, а для обеда и более крепких напитков еще рано.
Наслаждайтесь им с имбирными пряниками и сыром.

http://sd.uploads.ru/t/53WS0.png

0

19

http://s7.uploads.ru/t/jUt72.jpg

РАССКАЗ С ПРИВИДЕНИЯМИ

На Бернском высокогорье, что в Швейцарии, расположен известный горнолыжный курорт Мюррен.

Туда нельзя добраться ни по одной из дорог. Вам нужно поездом доехать до Лаутербрюннена, а оттуда до деревни — на канатной дороге.

Сверху на вас глядят три горные вершины: Эйгер, Мёнх и Юнгфрау.

Британцы впервые разведали это место в 1912 году.

В тот год капитан Скотт погиб, возвращаясь с Северного полюса. Тогда о нем много говорили — о его героизме, о принесенной им жертве, о том, как британцам должно нести бремя Империи, ведь половина мира на карте была окрашена в розовый, похожий на цвет консервированного лосося, оттенок.

А потом началась война.

Когда британцы в хоть сколько-нибудь значимом количестве вернулись в Мюррен, на дворе был уже 1924 год. Арнольд Ланн приехал сюда вместе со своим отцом, сэром Генри, священником, который не смог обратить индейцев Калькутты в методистскую веру и вместо этого решил приобщить британцев к красоте Альп.

Юный Арнольд без памяти влюбился в горные лыжи и стал тем, кто превратил их в вид спорта, а не просто способ наиболее быстро спуститься к подножию склона.

Хотя это как раз и был способ наиболее быстро спуститься к подножию склона. В 1928 году Арнольд и его несколько друзей совершили восхождение на вершину Штильхорн неподалеку от Мюррена и спустились оттуда на лыжах, проехав четырнадцать головокружительных, зубодробительных, коленосотрясательных, ноголомательных, умопомрачительных километров до самого Лаутербрюннена. Им это так понравилось, что они проехали по этому маршруту еще раз. И еще раз. Они нарекли эту трассу "Инферно".

И каждый год весь горнолыжный мир приезжает сюда, чтобы тоже проехать по этому маршруту.

Нам с друзьями "Инферно" не по зубам. Поэтому на каждые новогодние праздники мы просто собираем рюкзаки, откладываем обычные дела и съезжаемся сюда, чтобы вспомнить старые добрые времена. Мы все когда-то были коллегами, однокурсниками или просто соседями, пока жизнь не разбросала нас в разные стороны. Жены и мужья на наши встречи не допускаются. Это исключительно дружеский клуб, приятно-старомодное общение в эпоху Фейсбука. Здесь мы не пользуемся гаджетами. А весь остальной год мы не особо общаемся.

Но если мы живы, то каждый Новый год собираемся здесь, в Мюррене.

Мы останавливаемся в "Палас отель" и устраиваем первый совместный ужин третьего января.

После плотного обеда из форели с картофелем мы сидели у пылающего камина. Кто-то пил кофе, кто-то прихлебывал бренди, а кто-то — и то, и другое. Один из нас предложил рассказывать истории с привидениями, только настоящие — о сверхъестественных событиях, которые с нами происходили.

Майк, веселый здоровяк, с жадностью бросавшийся на все новое, с удовольствием откликнулся и сказал, что с прошлого года всерьез изучает паранормальные явления.

Когда мы спросили его, с чего бы это, он заявил, что все началось здесь, в Мюррене.

А почему он об этом нам раньше не рассказал?

— Я не был уверен. И думал, что вы поднимете меня на смех.

Мы и правда посмеялись над ним. Ну кто, в самом деле, верит в привидения, кроме детей и пожилых дам?

Майк наклонился вперед и вскинул руки, прерывая поток остроумных колкостей и комментариев о том, сколько же он выпил, что у него в глазах стало двоиться, и не пора ли вызывать охотников за привидениями.

— Я не был пьян, — сказал Майк. — Это случилось днем. Вы все поехали на канатке на трассу для слалома, а я решил пробежаться на обычных лыжах, выветрить из головы всякую муть — вы же знаете, что у меня в прошлом году были сложности в семейной жизни.

Он вдруг посерьезнел. Мы прислушались.

— Я был один, довольно быстро проходил перевал, что над нами, — сказал Майк. — И тут увидел кого-то — высоко, прямо-таки на пугающей высоте, будто у него под лыжами был не снег, а воздух. Я замахал руками, завопил, но он просто проехал дальше, будто так и нужно. Я отправился своим путем, подумал, что постараюсь отыскать этого парня вечером, в баре, и узнать, как это он катается по воздуху. А потом, примерно через час, я снова его увидел. Похоже, он что-то искал.

Я подъехал к нему, чтобы помочь. Спросил:

— Вы что-то потеряли, приятель?

Он посмотрел на меня... Никогда не забуду этот взгляд — глаза у него были бледно-голубые, знаете, как снег зимним утром на рассвете. Он спросил меня, который час. Я ответил. Он сказал, что потерял ледоруб. Я подумал, может, он геолог? У него был такой... профессиональный рюкзак.

А вот одет он был по-настоящему странно. Будто вышел прогуляться в обычной одежде, а потом нацепил лыжи и выехал на склон. Толстый свитер грубой вязки — ни светоотражающих элементов, ни синтетических волокон. А ботинки? Старые кожаные ботинки с такой высокой шнуровкой, как в прежние времена. И лыжи — я вас не разыгрываю, они были деревянными! Представляете?

Но дело даже не в этом. У меня было такое ощущение, что я вижу сквозь него. Будто он сделан из стекла или изо льда. То есть, на самом деле я не видел сквозь него, но ощущение было самое настоящее. Кажется, он был не рад моему присутствию, так что я отъехал в сторону, а потом обернулся. На склоне никого не было.

Мы слушали молча. А потом заговорили все разом. У каждого нашлось свое объяснение: иногда здесь проводятся исторические реконструкции — любители катаются на старых лыжах, в старинных одеждах, все такое. И Майк сам сказал, что был уставшим и более чем в неспокойном расположении духа. А в здешнем разреженном воздухе и не такое может почудиться.

Ни в одном из объяснений призрак не фигурировал. Майк покачал головой.

— Поймите, я видел что-то такое... нечто. Я весь год пытался понять, что это было. Это необъяснимо. Человек появляется ниоткуда и уходит в никуда.

Мы начали спорить, но в этот момент к нам подошел один из здешних управляющих, Фабрис. Он предложил нам напитки за счет заведения и попросил разрешения присоединиться к нашей компании.

— У нас вечер с привидениями, Фабрис, — ответил Майк. — Здесь у вас бывают привидения?

Майк принялся пересказывать свою историю с самого начала. Я встала, извинилась и вышла — мне хотелось на воздух. Когда вы оказываетесь в горах, нужно некоторое время, чтобы организм приспособился к здешним условиям. Тепло камина и бренди нагнали на меня сон, но ложиться спать еще не хотелось. Поэтому я вышла на улицу и решила прогуляться вокруг гостиницы.

Люблю заглядывать сквозь окна в освещенные комнаты, полные людей. Мне нравится само ощущение — будто смотришь немой фильм. Я часто так делала, когда была маленькой: смотрела с улицы на родителей и сестер, зная, что они меня не видят.

Вот и сейчас, стоя на морозном, пронизанном светом зимних звезд воздухе, я поглядела в окно на нашу компанию, на своих друзей — смеющихся, оживленных — и тихонько улыбнулась. А потом увидела, как в библиотеку вошел еще один постоялец. Его я не узнала, он явно не был здешним завсегдатаем. Молодое, сильное лицо. Держится уверенно и спокойно.

Судя по одежде, он приехал из Великобритании. На нем были шерстяные брюки, защитного цвета рубашка, короткий галстук и приталенный твидовый пиджак. Бессменная британская мода, которая так идет англичанам.

Он даже не взглянул на нашу группу, просто взял с полки книгу и вышел сквозь дверь в обшитой деревянными панелями стене. Здешняя библиотека обставлена в стиле мужского клуба начала прошлого века: кожаные кресла, деревянная отделка, тепло, книги, картины с изображениями животных, старые фотографии в рамках, газеты.

Я вернулась внутрь. Мои друзья отлично проводили время, но у меня по-прежнему не было настроения с ними болтать. Устала, наверное. Повинуясь неожиданному порыву, я пошла вслед за тем мужчиной, что недавно вышел из библиотеки. Гостиницу недавно отремонтировали, и я подумала, что заодно могу посмотреть, что они там построили нового.
Но когда я оказалась за дверью, то поняла, что попала в самую старую часть отеля. Похоже, это были служебные помещения.
Мужчина уже поднялся наверх — я увидела, как его ботинки исчезают на верхних ступеньках узкой лестницы. Зачем я за ним пошла? Я совершенно не хотела его догонять, не собиралась с ним заговаривать. Но в здешнем воздухе разлита такая свобода... Он просто пропитан ею, ты делаешь вдох — и наполняешься легкостью и безрассудством.

Я пошла за ним вслед.

Из маленькой двери под скатом крыши струился неяркий свет. Комната выглядела так, словно ее втиснули сюда наспех, не особо задумываясь о соответствии стилю отеля. Я замерла на лестничной площадке. Сквозь полуоткрытую дверь было видно, что мужчина стоит ко мне спиной и листает книгу. Я постучала. Он обернулся. Я распахнула дверь.

— Вы принесли горячую воду? — спросил он, но тут же понял, что ошибся.

— Не нужно извиняться, — сказала я. — Наоборот, это я вас побеспокоила. Я из той шумной компании внизу.

Молодой человек выглядел озадаченным. Широкоплечий, мускулистый, стройный — телосложением он походил на гребца или альпиниста. Он снял пиджак и теперь стоял в рубашке и галстуке — трогательно официальный и в то же время беззащитный — настоящий англичанин. Еще эти его брюки на подтяжках...

— Я собирался посидеть и почитать книгу об Эвересте, — сказал он. — В этом году я планирую там оказаться. Входите, пожалуйста. Прошу вас, входите.

Я шагнула через порог. Комната совсем не походила на гостиничный номер. За каминной решеткой горел слабый огонь, у самой стены стоял единственный на всю комнату диван. На тумбочке — таз и кувшин для умывания. Полуразобранный тяжелый кожаный чемодан раскинулся посреди комнаты, из него свешивается полосатая пижама. На каминной полке мерцают две свечи, на письменном столе у окна виднеется силуэт керосиновой лампы. Рядом со столом — стул с высокой спинкой из того же дерева; кресло с бархатной розовой обивкой развернуто и подвинуто ближе к огню. Похоже, электричество сюда не провели.

Он понял, что я осматриваю комнату.

— Я не богат. Остальные номера обставлены лучше, впрочем, я уверен, что вы об этом знаете. Но здесь уютно. Не желаете ли присесть? Кресло довольно удобное. Прошу вас, мисс... Мисс?

— Привет, я — Молли, — сказала я и протянула ему руку.

— Сэнди, — представился он. — А вы, должно быть, американка?

— Почему?

— Выговор у вас не американский, но вы производите впечатление весьма уверенной в себе особы.

Я рассмеялась.

— Я побеспокоила вас, знаю... Я лучше пойду.

— Нет! Прошу вас, пожалуйста... это все мои ужасные манеры. Присаживайтесь у огня. Пожалуйста.

Он пошарил в рюкзаке — настоящем брезентовом рюкзаке с кучей карманов — и вытащил плоскую фляжку.

— Не желаете ли бренди?

Сэнди щедро плеснул две порядочные порции в походные стаканчики.

— Я никогда не видела этой части гостиницы. Здесь так странно. Наверное, ее не перестраивали. Это часть исторического антуража?

Сэнди снова озадачился.

— Исторического чего?

— Ну, вы знаете, здесь проводят реконструкции исторических событий — катаются в стиле Арнольда Ланна и все такое прочее.

— Вы знаете Арнольда Ланна?

— Я знаю о нем — а кто из здешних постояльцев не знает?

— Да, это удивительный человек, правда? Вам известно, как он связан с Шерлоком Холмсом?

Я понятия об этом не имела, а ему явно не терпелось рассказать. Он был полон рвения и энтузиазма — наклонился вперед, закатал рукава... Я заметила, какая у него бледная кожа.

— Отец Арнольда, сэр Генри, любил приключения Холмса, читал их по ночам у камина вслух — он говорил, что такие истории нужно читать только вслух, и я с ним согласен. Однажды Конан Дойл приехал в эти края вместе с сэром Генри — в очередной тур по Альпам. Конан Дойл все время ворчал и пребывал в плохом расположении духа. Он хотел избавиться от Шерлока Холмса и посвятить оставшуюся жизнь изучению паранормальных явлений. Вы себе представляете? Изучать паранормальные явления! И прекратить писать детективные рассказы.

Сэнди покачал головой и рассмеялся. Потом отпил большой глоток бренди и налил нам еще. У него были большие, сильные руки — белые-белые, я таких ни у кого не встречала.

— С вами так приятно беседовать, — сказал он.

Я улыбнулась. Он и правда был очень симпатичным.

— Я не знала, что Конан Дойл верил в сверхъестественное.

— О да, он в итоге обратился к спиритуализму, причем истово в него уверовал. И хотя сэру Генри было очень жаль расставаться с Шерлоком Холмсом, но он хотел помочь своему другу, поэтому он предложил сэру Артуру: "Сбросьте Холмса с Рейхенбахского водопада". Конан Дойл никогда не слыхал об этом водопаде и понятия не имел, где он находится. Сэр Генри прекрасно ориентировался в Альпах, он отвез Конана Дойла в Рейхенбах, и Конан Дойл понял, что это — то самое место. Вот так Холмс и Мориарти нашли свой конец. Мне очень понравилась эта повесть — "Последнее дело Холмса".

— Если умирать, то с музыкой, — сказала я. — И, может быть, стоит задуматься о возвращении.

Он помрачнел, на лице промелькнули страх и боль.

— Держись за веревку...

— Что? Простите, я не поняла.

Сэнди провел рукой по волосам.

— Простите. Я говорю бессвязно, да? Я хотел сказать, что англичане предпочитают прожить жизнь достойно, даже если она окажется недолгой.

— Правда?

— Так много ребят не попали на войну, потому что были слишком юными... Они до сих пор не могут простить себе, что не пожертвовали собой. Эти парни вынесут все, пойдут куда угодно и сделают что угодно!

— Зачем кому-то рисковать собственной жизнью? Без цели, без смысла?

— Ради славы? Разве вы не рискнули бы?

— А вы?

— Несомненно. Но для женщин все иначе...

— Потому что у нас есть дети?

— Полагаю, да. Хотя теперь у вас есть еще и право голоса...

— Не следует смешивать демократические права со способностью к деторождению.

— Думаю, да.

Он посмотрел на горевший в камине огонь.

— Не желаете ли завтра покататься на лыжах вместе со мной? Я знаю несколько интересных маршрутов. Вы выглядите достаточно сильной.

— Приму это за комплимент. Да, почему бы и нет? С удовольствием. А когда вы говорили о войне, Сэнди, вы имели в виду...

— Мировую войну.

Я догадалась, что он говорит о событиях столетней давности.

— Я бы не стала рисковать своей жизнью. Ни ради чего. Смерть — явление слишком окончательное.

Он медленно кивнул. Его голубые глаза обожгли меня ледяным пламенем.

— Вы не верите в загробную жизнь?

— Ни капельки. А вы?

Он промолчал. Мне нравилась его искренность. За все это время он ни разу не вытащил свой смартфон. И он читает книги. Старые книги. Вон, на столике лежит одна из них — та, что он взял в библиотеке.

— Это не вопрос веры, — наконец, ответил он. — Это просто есть, как есть.

Мне не хотелось вступать в очередной спор на тему "что происходит с нами, когда мы умираем", и я сменила предмет беседы.

— Вы сказали, что собираетесь взойти на Эверест?

— Да. Это официальная английская экспедиция. Я отвечаю за кислородные аппараты, ничего интересного в этом нет. У всех членов команды больше опыта, чем у меня, так что я не ожидаю, что доберусь до вершины. Но даже участвовать в таком предприятии — большая честь. Меня всегда манили горы и пустыни. Холодные горы, ледяные пустыни... Еще мальчишкой я жадно впитывал все, что только мог найти о капитане Скотте, Антарктике и этом жулике — Амундсене.

— Амундсен использовал ездовых собак вместо пони. Это не было жульничеством.

— Он изначально не должен был состязаться со Скоттом. Наша экспедиция шла на южный полюс с научными целями. Амундсен шел за славой.

— Добро пожаловать в современный мир.

— Дешевка. Я не хочу оказаться дешевкой.

— Зачем вы хотите взойти на Эверест?

— На это уже ответил Мэллори. Гораздо лучше, чем мог бы я: "Потому что он есть".

[Джордж Герберт Ли Мэллори (1886—1924) — альпинист, участник трёх британских экспедиций на Эверест (1921, 1922, 1924), считается первым человеком, предпринявшим попытку восхождения на его вершину. Пропал без вести во время восхождения 8 июня 1924 года вместе с напарником по связке Эндрю Ирвином. Останки Джорджа Мэллори были обнаружены 1 мая 1999 года американской поисковой экспедицией, тело Эндрю Ирвина пока не найдено. Существует версия, что Мэллори стал первым человеком, покорившим Эверест, и погиб уже во время спуска.
Еще до восхождения, когда его спросили: "Почему вы идете на Эверест?", Мэллори ответил: "Потому что он есть!"]

Он выпрямился — высокий, бледный, монументальный, словно мраморная статуя. Может быть, огонь догорал, или мое лицо раскраснелось от бренди, или это луна так светила сквозь голое, прозрачное окно — но мне показалось, что этот мальчик высечен из лунного камня.

— Сколько вам лет, Сэнди?

— Двадцать два. Я не могу задать вам тот же вопрос, потому что спрашивать у леди об их возрасте не полагается.

— Мне сорок.

Сэнди покачал головой.

— Вам не может быть сорок, вы слишком симпатичная. Надеюсь, вы не возражаете, что я назвал вас симпатичной, а не красивой?

Я абсолютно не возражала.

— Я в апреле отбываю в Гималаи. Через Дарджилинг. Оттуда — в монастырь у самого подножия горы. Ронгбук. Мы там остановимся. Местные монахи верят, что гора — я имею в виду Эверест — поет. И что это пение слишком высокое, чтобы мы могли его расслышать, но некоторым буддистским духовным учителям это удавалось.

[Дарджилинг — город в Индии, на крайнем севере штата Западная Бенгалия, в восточных Гималаях (на высоте около 2185 м). Построен британцами как колониальная горная станция.

Монастырь Ронгбук расположен у подножия Джомолунгмы (Эвереста), к северу от этой горы, на высоте 4980 м над уровнем моря. Известен как самый высокогорный монастырь в мире. Альпинисты, предпринимавшие в 1920-х — 1930-х годах попытки восхождения на Джомолунгму, также регулярно останавливались в этом монастыре после пятинедельного путешествия из индийского города Дарджилинг. Большинство прошлых и современных экспедиций, пытавшихся взойти на Джомолунгму с северной (тибетской) стороны, располагали свой базовый лагерь около языка ледника Ронгбук — примерно в 8 км к югу от монастыря.]

— Для меня в этом слишком много мистики.

— Разве? Разве здесь, в Мюррене, вас не охватывает чувство легкого головокружения?

— В общем-то, да, охватывает, но это от нехватки кислорода в воздухе. Чистая физиология, это...

Сэнди перебил меня.

— У людей в горах головы кружатся потому, что обычный, прочный мир дематериализуется. Мы не настолько одномерны, как привыкли считать.

— Вы буддист?

Сэнди яростно замотал головой. Я переставала его понимать, теряла нить нашей беседы. Он пристально посмотрел на меня и снова заговорил. Ох, эти глаза...

— Когда я карабкаюсь по отвесной стене, я понимаю, что гравитация существует затем, чтобы предохранить нас от легкости бытия... точно так же, как время — единственное, что защищает нас от вечности.

От его слов меня пробрала дрожь. Что-то холодное поселилось внутри меня, словно я находилась в помещении со стремительно снижающейся температурой. А потом я увидела, что стекла на окне покрылись льдом. Изнутри.

Сейчас Сэнди смотрел сквозь меня. Будто он забыл, что я здесь. И что-то странное было в его взгляде... "Он не моргает", — подумала я.

Он снова заговорил, и в его голосе звучало отчаяние.

— Я никогда не стремился избежать всепоглощающего пламени бытия. Не смерти нужно страшиться, а вечности. Вы понимаете?

— Не думаю, Сэнди.

— Смерть — это путь наружу, так ведь? Не имеет значения, насколько силен наш страх перед ней... разве это не облегчение — знать, что впереди будет выход?

— Я никогда не задумывалась о смерти.

Он поднялся и подошел к окну.

— А что, если я скажу вам, что никакого выхода в смерти нет?

— Я не верующий человек.

— Вы поймете. Когда придет время, вы все для себя выясните.

Я встала, посмотрела по сторонам. В комнате не было часов, и я посмотрела на свои наручные. Стекло покрывала густая сеть трещин.

— Сломаны, да? — спросил Сэнди. Его голос звучал словно издалека, как будто он разговаривал с кем-то другим. — Нужно было держать их в кармане.

— Наверное, я обо что-то ударилась.

— Чертов сланец! Эта гора вся гнилая!

— Какая гора? Эйгер?

— Не Эйгер. Эверест. Я всегда думал, что его название — это такая шутка. Безжалостная, не ведающая покоя каменная глыба, ни остановиться, ни передохнуть... Ветер дует со скоростью сто пятьдесят миль в час, если вам не повезет, а не повезет вам всегда! И как англичане ее назвали? Эверест, Ever Rest, вечный покой! Вы полагаете, он тогда подумал о покойниках?

— Кто, Сэнди? Кто думал о покойниках?

— Сэр Джордж Эверест. Вы же не думаете, что гору в Гималаях назвали Эверестом сами тибетцы или непальцы? Королевское географическое общество в 1865-м наименовало ее в честь руководителя геодезической службы Индии, сэра Джорджа Эвереста. К его чести следует упомянуть, что он возражал — сказал, что это невозможно ни написать, ни произнести на хинди. Для них Эверест был, есть и будет Святой Матерью.

— Странная мать... Погубившая многих своих детей, — сказала я.

— Потому что это одно из священных мест, — ответил Сэнди. — Мест, куда нам не следует приходить. Я не знал об этом, пока мы не оказались в монастыре Ронгбук.

— Вы там уже побывали? Я думала, только собираетесь.

— Да. Да. А который час? Солнце уже зашло... — он смешался и неловко замолчал. Я решила вести себя в традициях английского этикета и сделала вид, что ничего не произошло.

— Китайцы разрушили старый монастырь Ронгбук во время культурной революции в 74-м, так ведь?

Сэнди меня не слушал. Он стоял на коленях и рылся в рюкзаке; его большое тело согнулось, и он стал похож на ребенка.

— Я потерял ледоруб.

Я поняла, что пора уходить. Встала, чтобы надеть пальто. Ноги у меня одеревенели; я и не знала, что настолько замерзла. Комната медленно цепенела. Белела. Выцветала. Теплые тона полированной мебели поблекли, словно выбеленные морозным солнцем кости, словно тело, навсегда оставшееся на склоне горы. Огонь давно умер, и оставшийся от него пепел обернулся камнем, серым и бесполезным. Оконные занавески превратились в ледяные щиты, обрамлявшие замерзшее стекло.

Меня била дрожь. Затылок вспотел. Розовый бархат кресла пошел темными пятнами. Сэнди стоял на коленях, рубашка обтянула его спину, и я заметила на темной ткани снежинки. Такие пугающие. Такие красивые... Так бывает? Красота и страх — это одно? Теперь в комнате начинался снегопад.

— Сэнди! Бери куртку! Идем со мной!

Его бледно-голубые глаза...

Задул ветер. Задул здесь, внутри комнаты, подхватывая снег. Налетевший порыв приподнял и уронил крышку стоявшего на полу кожаного чемодана. Все пришло в движение. Ветер сдул свечи с каминной полки. Керосиновая лампа еще горела, но ясный огонек коптил и задыхался — стеклянная колба затуманилась, наполнилась углекислым газом. Воздух в комнате сделался разреженным. Ветер дует бешено, а дышать нечем. Сэнди недвижно стоял у окна.

— Сэнди! Идем!

— Можно мне вас поцеловать?

Абсурд. Мы вот-вот погибнем, а он хочет меня поцеловать. Сама не знаю почему, но я шагнула вперед, к нему. Положила руку ему на грудь, привстала на цыпочки, а он склонился ко мне. Я никогда не забуду ощущения его губ... обжигающего холода его губ. Я чуть приоткрыла рот, и он вдохнул — так, словно я была баллоном с кислородом. Такая картинка возникла тогда в моем воображении.

Он вдыхал, и я чувствовала, как мои легкие сжимаются, как из них с шумом выходит воздух. Его рука покоилась на моем бедре — нежная, легкая и холодная, такая холодная... Теперь мои губы тоже горели от холода.

Я оторвалась от него, хватая ртом воздух, пытаясь вдохнуть, чувствуя, как с трудом распрямляются мои легкие.

Он теперь был не таким бледным, щеки слегка порозовели.

— Держись за веревку, — проговорил он.

Я была уже у двери. Мне пришлось тянуть ее обеими руками, чтобы открыть — перед ней намело порядочный сугроб. Я наполовину сбежала, наполовину скатилась по крутым ступенькам, запинаясь и спотыкаясь во тьме. Каким-то чудом я отыскала путь к основной части гостиницы. Нужно было привести помощь.

Бар был закрыт. В библиотеке, где мы сидели после ужина, тоже не было ни души. Огонь в камине давно погас. Я вбежала в холл. За столиком сидел ночной портье. Кажется, он удивился при виде меня.

— Куда все подевались?

Он приподнял бровь и развел руками.

— Сейчас четыре сорок утра, мадам. Вся гостиница отдыхает.

Как? Я ведь и часа не отсутствовала. Но времени на споры не было.

— Там, в старой части отеля, молодой парень. Он замерзает!

— В старой части отеля никого нет, мадам.

— Есть! Там, в конце библиотеки, дверь — идемте, я вам покажу!

Портье прихватил ключи, фонарик и пошел со мной. Мы прошли по библиотеке к двери в стене. Я повернула ручку. Дверь не открылась. Я дергала ручку вверх и вниз, трясла. "Откройте! Откройте!"

Портье осторожно взял меня за плечо.

— Это не дверь, мадам. Это декорация.

— Но там, за ней, ступеньки! Там комната, уверяю вас, я только что оттуда!

Портье покачал головой и улыбнулся.

— Возможно, имеет смысл вернуться сюда утром. Разрешите я провожу вас к вашему номеру?

Он думает, я пьяная. Он думает, я — сумасшедшая.

Я вошла в спальню. Пять утра. Легла и долго не могла уснуть, а когда очнулась, мне в лицо сквозь незакрытые жалюзи светило солнце. Снаружи доносились шум и суета самого обычного дня. Плохо. Мне было очень плохо.

Я посмотрелась в зеркало. Губы у меня распухли и потрескались.

Я сходила в душ, сменила одежду, намазала губы вазелином и спустилась вниз. Несколько человек из нашей компании стояли в  холле с лыжами.

— Эй, что с тобой приключилось прошлой ночью? Ты просто исчезла!

Среди них был и Майк.

— Ты что, призрака встретила?

Всеобщий смех.

Я попросила Майка составить мне компанию. Первым делом мы подошли к дверям в стене библиотеки.

— Они декоративные, — сказал Майк. — Чтобы придать комнате старинный вид.

Я вытащила его во двор, повела к тыльной стороне гостиницы — туда, где должно было быть окно.

Окна не было. Я попыталась все объяснить, бормотала и захлебывалась словами, как идиотка. Поцелуй. Веревка. Эверест. Этот мальчик собирался покорить Эверест.

Майк изменился в лице.

— Пойдем, поговорим с Фабрисом, — сказал он.

Фабриса мы нашли в его кабинете, в окружении груды бумаг и пустых кофейных чашек. Он выслушал мой рассказ безо всякого удивления. Когда я умолкла, он кивнул и посмотрел сначала на Майка, а потом на меня.

— Этого молодого человека уже не раз замечали на горе, но в отеле — впервые. Комната, которую вы описываете, действительно существовала около ста лет назад. Смотрите, я покажу вам фотографии.

Да, это был "Палас отель" в дни первых горнолыжных туров в Альпы. Группа мужчин с деревянными лыжами стояла возле гостиницы. Все улыбались. Фабрис стал перечислять их, указывая на каждого кончиком ручки.

— Сэр Генри Ланн. Его сын, Арнольд Ланн...

Я перебила его неторопливую речь.

— Вот он! Это Сэнди!

— Вуаля, — ответил Фабрис. — Это мистер Эндрю Ирвин. Вам уже доводилось слышать это имя?

— Парень, который взошел на Эверест с Джорджем Мэллори? — голос Майка звучал низко и неуверенно.

— Он самый. Ирвин и Мэллори не вернулись после попытки достичь вершины 8 июня 1924 года. В отличие от Мэллори, тело Ирвина до сих пор не обнаружено.

— Он так там и остался, — проговорила я.

— Как видите. Он останавливался в нашем отеле, в номере третьего класса. Замечательный, очень интересный молодой человек. Родился в 1902-м. Талантливый механик и инженер. Говорят, что Мэллори выбрал его для последнего фатального восхождения потому, что только Ирвин умел чинить кислородные баллоны.

— Как он погиб?

— Этого никто не знает. Тело Мэллори обнаружили только в 1999 году. Вокруг пояса у него была обвязана веревка.

Внезапно я увидела Сэнди посреди белой мглы.

— Держись за веревку!

— Простите?

— Нет. Ничего.

Мы помолчали. А что тут скажешь?

Первым заговорил Фабрис.

— Ледоруб Ирвина нашли в 1933-м. С тех пор больше ничего. Но если его тело когда-нибудь обнаружат, у него на шее обязательно будет фотоаппарат. Представители фирмы "Кодак" заявили, что возьмутся проявить пленку. И, может быть, тогда мы сможем узнать, достигли ли Мэллори с Ирвином вершины Эвереста.

Я вынула свои разбитые часы из кармана и положила их на стол.

— Странно, — сказал Фабрис. — Часы Мэллори нашли у него в кармане, сломанными. Они разбились — возможно, в тот самый момент, когда время для него остановилось.

— Смотри, — сказал Майк и протянул мне свой айпад.

"А ведь радость, в конце концов, и есть цель жизни. Мы живем не ради того, чтобы есть или зарабатывать деньги. Мы едим и работаем для того, чтобы наслаждаться жизнью. Вот в чем ее смысл, и вот для чего она предназначена".

Джордж Мэллори, Нью-Йорк-сити. 1923.

Подобно всем остальным, я глушу свой дух материальным, утяжеляю его — так дайверы надевают пояса со свинцовыми грузиками, чтобы их не выбросило на поверхность слишком быстро. Отказываюсь услышать зов, потому что ответить на него — означает оказаться в разреженном воздухе, сорваться со скалы, уйти и не вернуться.

Всепоглощающее пламя бытия.

Их заметает снег. Над их головами — бездонное небо. А в их глазах — холодный звездный блеск… бесцветный, древний свет иных небес.

http://sd.uploads.ru/t/BQoRX.jpg

0

20

http://s3.uploads.ru/t/s7exR.jpg

БИРЬЯНИ ИЗ ИНДЕЙКИ ОТ КАМИЛЛЫ ШАМСИ

[Бирьяни — традиционное блюдо народов Южной Азии. Готовится из риса (обычно сорта басмати) и специй с добавлением мяса, рыбы, яиц или овощей.
Камилла Шамси — современная пакистанская писательница.]

В прошлом году на праздники моя жена, Сьюзи Орбах, задумалась о подготовке своей обычной званой вечеринки.
— А давай в этом году готовкой займусь я? — предложила я.
Она посмотрела на меня с ужасом.
Сьюзи великолепно готовит. Когда мы познакомились, я с большим энтузиазмом пыталась поразить ее своими кулинарными способностями, но вскоре поняла, что она не ест ничего из приготовленных мною блюд — ни жаркое, ни рагу, ни пироги, ни запеканки, ни пюре с сосисками и все такое прочее. Я тогда купила словарь идиш, чтобы выяснить, что означает "гойше хазерай".

[goyishe chazerai — что-то вроде "некошерное хрючево"]

Наша подруга, пакистанская писательница Камилла Шамси, провела декабрь у нас в гостях, и я спросила ее о том, как празднуют Рождество в Карачи, ее родном городе, население которого насчитывает двадцать пять миллионов человек. Она рассказала мне занимательную историю, которую услышала в американских новостях: дескать, в Карачи настолько сильно поддерживают движение Талибан, что прямо на светофорах продают всем желающим фальшивые талибские бороды.
Камилла позвонила другу в Карачи, чтобы выяснить детали, и пресловутые бороды оказались обычными бородами Санта-Клауса, весьма популярными в это время года.

Камилла обладает многими талантами, помимо писательского. В минувшее Рождество она дипломатично разрешила нашу со Сьюзи перепалку тем, что предложила приготовить собственное рождественское блюдо пакистанской кухни.
Я не хотела оставаться в стороне и приготовила запеканку из фазана по рецепту из поваренной книги Мэри Берри "Рецепты для духовки AGA". С радостью могу сказать, что многие гости ее попробовали, но приготовленная Камиллой индейка — только не нужно называть ее "карри" — была вне конкуренции.

[Мэри Берри (род.1935) — британская телеведущая, автор многочисленных кулинарных книг.
Карри — название разнообразных распространенных на юге Индии пряных густых жидких блюд из тушёных овощей, бобовых и/или мяса. Карри обычно приправляются пряной смесью приправ и, как правило, подаются с рисом. Смесь приправ для карри также называется карри.]

Этот рецепт возник в разговоре о роли фруктов в основных блюдах (смотрите мой рецепт глинтвейна выше). Камилла тогда сказала: "Британцы завоевали половину мира, но при этом продолжали питаться вареной капустой".
Поэтому, если вам нравятся сухофрукты и специи и у вас наличествует лишняя индейка, — попробуйте этот рецепт. Я привожу его с любезного разрешения самого кулинара.

Камилла рассказывает: "Индейка — это не та птица, которую часто встретишь в Пакистане, и я не могу объяснить, откуда две эти птицы взялись на ферме друзей нашей семьи в Пенджабе. Дело было в 1980-м, мне тогда исполнилось семь лет.

Первая индейка угодила к нам на тарелки в тот день, когда мы с мамой, папой и сестрой приехали в гости. Я до тех пор никогда не видела эту птицу живой, поэтому никаких проблем с тем, чтобы съесть ее жареной, не возникло. Но на следующий день мы впятером — моя сестра, я и еще трое детей из семьи, где мы остановились, — услышали странный шум. Мы пошли на звук, и нашим глазам предстало еще более странное зрелище: надутый, расфуфыренный птиц, весь состоявший из перьев, сережек и клюва. Мы назвали его "Ага!" (еще на ферме жили две утки, одну из которых мы назвали Дежа вю, а другую — Вуле ву. Мы не знали французского, но в Карачи недавно открылось кафе под названием "Дежа вю", и мы знали песню "Voulez-Vous" группы "АВВА". Припев у нее начинался так: "‘Voulez-vous . . . aha!" — и отсюда появилось имя для индюка.)

Вскоре выяснилось, что этот самый Ага! обладает умением, доставившим нам бесконечное развлечение и радость: если вы заговаривали или пели в его присутствии на повышенных тонах, он отвечал на своем, "индейском", причем четко выдерживал длительность.
"Voulez-vous . . . aha!" — пели мы ему.
"Габбл-баббл... брр!" — отвечал он.
"Девчонка дерзкая! И как тебе не стыдно!" — произносили мы любимую строчку из мюзикла "Оклахома".
"Габбл-баббл-габбл-брр-буль!" — отзывался индюк.

[“Оклахома!” (англ. Oklahoma!) — первый мюзикл, созданный композитором Ричардом Роджерсом и либреттистом Оскаром Хаммерстайном. "Оклахома!" может претендовать на звание первого мюзикла в современном понимании слова. Вокальные композиции и танцевальные номера впервые были объединены в полноценную историю, в основе которой лежал серьёзный драматический сценарий. Спектакль приобрёл огромную популярность, выдержав более 2 тысяч постановок. Песня "Оклахома" из мюзикла стала официальным гимном одноименного штата.]

История, конечно же, закончилась трагически.
В один из дней Ага! исчез. Нам сказали, что он сбежал с дикой индейкой. Чтобы придать этой истории достоверность, дети и взрослые отправились на его поиски. "В погоню за дикими индейками!" — кричали мы, топая мимо хлопковых полей, зарослей сахарного тростника и апельсиновых рощ — к песчаным дюнам, которые загадочно и волшебно ограничивали зеленеющие угодья фермы.
Ага! так и не отыскался, и только через много лет двое моих выросших приятелей поведали ужасную, невыносимую правду: Ага! не сбежал в пустыню. Никакой романтики — он сложил свою голову на плахе.
Но что было потом?
— Тем вечером мы ели индейку, — настойчиво убеждали меня друзья.
— Нет, — ответила я. — Индейку мы ели в самый первый вечер, еще до того, как увидели Ага! Я бы в жизни не поверила в историю с его побегом (а я верила в нее все эти годы), если бы тогда увидела в своей тарелке индюшачье мясо.
Оглядываясь назад, я могу только предположить, что, должно быть, мы съели индюка в замаскированном виде. Весь день мы искали Ага!, а вечером нам подали что-то такое... вроде цыпленка, и я его сжевала, думая, что немножко другой аромат — это привкус моей печали.
Терпеть не могу, когда в сюжете возникает дыра, поэтому приходится предположить, что это таинственное блюдо и было приготовлено из мяса Ага!
И мне хочется думать, что это было бирьяни из индюка.
Достойный конец для щегольской птицы, доставившей нам столько удовольствия — до последнего кусочка.
В следующем абзаце вы найдете мой рецепт бирьяни из остатков индейки (габбл-габбл-баббл-бррр).

ВАМ ПОНАДОБЯТСЯ:

Остатки индейки, нарезанные кубиками (или, если вы хотите начать с самого начала, поджарьте пару индюшьих ног, а затем нарежьте мясо на кусочки. Кожу можете выбросить или использовать на свое усмотрение — в пакистанской кухне она никогда не используется). Я предлагаю ограничиться пятьюстами граммами, но на самом деле все зависит от того, сколько мяса у вас осталось. Количество остальных ингредиентов вы можете пересчитать пропорционально.
500 граммов риса. Годится только басмати, прошу вас поверить мне на слово (я использую рис торговой марки "Тильда").

[Басмати — разновидность ароматического риса с мелкими длинными зёрнами, общее название ряда сортов. Традиционно производится в странах Индийского субконтинента.]

2 большие луковицы, мелко порезанные.
1 столовая ложка тертого корня имбиря.
3 зубчика чеснока, пропущенных через пресс.
1 мелко порезанный перец чили или 1 чайная ложка молотого чили (или больше, на ваш вкус).
1 чайная ложка порошка куркумы.
1 чайная ложка соли (количество можно менять, как и для всех ингредиентов, сообразно вашему вкусу и нуждам).
8 плодов-коробочек зеленого кардамона.
6 бутонов гвоздики.
1 чайная ложка черного перца горошком.
1 палочка корицы.
1 чайная ложка семян кориандра.
3 помидора средних размеров. Нарезать кубиками.
100 мл молока (звучит экстравагантно, но почему бы и нет? — добавьте в него немного шафрана, когда начнете готовить бирьяни).
Пригоршня крупного изюма (необязательно).
Пригоршня орехов кешью (необязательно).

МЕТОД

Вот что необходимо проделать заранее, это облегчит вам жизнь:
промойте рис, пока вода не станет чистой. Положите его в сковороду и добавьте 500 мл воды. Готовьте на сильном огне, пока вода не впитается (примерно 8-10 минут). Рис должен хорошо пропариться. Если вам кажется, что рис приготовился слишком быстро и вода не успела впитаться полностью, просто слейте излишек. У меня получается подобрать нужные пропорции риса и воды в двух случаях из трех — возможно, потому что я наливаю воду на глаз, не отмеряя. Но в этом процессе самое важное — пропаривание. Если вы придавите рисовое зерно, снаружи оно должно быть почти мягким, а середина должна оставаться твердой. В процессе остывания вспушите рис вилкой, чтобы он не слипся.

В отдельной сковороде обжарьте лук до золотисто-коричневого цвета. Это важный этап. Огонь должен быть сильным, нам нужен именно этот оттенок готового лука — золотисто-коричневый. Конечно, вам понадобится довольно большое количество масла, чтобы лук не прилипал к сковороде. Отложите столовую ложку лука в сторонку, позже мы используем его в качестве украшения.

Добавьте специи к оставшемуся в сковороде луку. Перемешивайте минуту или две, пока они не начнут испускать фантастические ароматы. (Не всем нравится запах жарящихся лука и специй. Один из способов исправить ситуацию — опустить в кипящую на плите воду палочку корицы, она поглотит запах.) Добавьте к смеси нарезанные помидоры и убавьте огонь до слабого. Тушите до тех пор, пока помидоры и специи не превратятся в густой соус (если смесь начнет прилипать к сковороде, добавьте несколько капель воды). Весь процесс должен занять 15-20 минут (пожалуйста, доверяйте своим глазам, а не моим расчетам).

Добавьте индейку и готовьте еще 10 минут, по-прежнему на слабом огне, чтобы мясо впитало ароматы.

Важный момент: в конце прибавьте огонь, чтобы лишняя жидкость впиталась.

А вот что нужно сделать за 40 минут до подачи на стол:
смажьте сервировочное блюдо маслом. Выложите третью часть риса на блюдо, разровняйте.
Взбрызните молоком.
Выложите поверх риса половину индейки.
Покройте слоем риса.
Взбрызните молоком.
Добавьте оставшуюся индейку, сверху засыпьте оставшимся рисом.
Взбрызните молоком, сверху украсьте жареным луком (помните, мы его откладывали?) и листьями кориандра (не скупитесь). Накройте блюдо фольгой или крышкой и отправьте в духовку, разогретую до 180 градусов по Цельсию, на полчаса или чуть дольше.

Последний (и необязательный) шаг, в зависимости от ваших убеждений насчет того, уместны ли в рождественских блюдах сухофрукты и орехи:
слегка обжарьте изюм в небольшом количестве масла, пока ягоды не увеличатся в объеме.
Отставьте в сторонку.
Теперь обжарьте орехи, примерно в течение минуты.
Перед подачей посыпьте бирьяни орехами и изюмом сверху”.

http://sd.uploads.ru/t/xPvnp.jpg

0

21

http://sa.uploads.ru/t/VQf3R.jpg

СЕРЕБРЯНАЯ ЛЯГУШКА

Учреждение для сирот, которым заведовала миссис Рэкитт, готовилось отмечать Рождество.
В просторном вестибюле уже установили могучую, раскидистую ель, которой вскоре предстояло нарядиться в роскошные украшения.
На входной двери висел праздничный венок размером со спасательный круг. К сожалению, сама дверь была черной, и сочетание мрачного цвета и венка из вечнозеленых растений наводило на мысли о похоронном бюро.
Тем не менее, медный дверной молоток был начищен до блеска, а яркий шнурок колокольчика так и сиял в ожидании прибытия гостей. Немудрено — ведь сегодня в приют на праздничный обед должны были заглянуть самые богатые и знатные жители Саут-тауна.
Обед оплатили городские власти — по случаю Рождества и с целью оказать милость бедным сиротам, нашедшим приют под раскидистыми крыльями миссис Рэкитт.

Будь она птицей, вряд ли бы ей удалось далеко улететь, да и вообще оторваться от земли, потому что миссис Рэкитт до боли смахивала на гигантскую индюшку. Не на дикую индейку, нет, — на домашнюю красно-коричневую птицу с массивной грудью, складчатой шеей, маленькой головой и ногами. Правда, ног миссис Рэкитт никто никогда не видел, потому что мода требовала их прикрывать, но скажем так: ее ноги (предположим, что они у нее все-таки были) тоже походили на ноги индюшки — в том смысле, что не были приспособлены для путешествий.
Итак, почти всеми своими чертами эта леди напоминала знаменитую рождественскую птицу, но была у нее еще одна особенность.
У миссис Рэкитт была физиономия крокодила, с вытянутой челюстью и широким ртом, внутри которого скрывались крупные зубы. Глазки у нее были крохотные, тусклые и выпученные; они выступали над поверхностью лица и глядели на мир с выражением бдительной кровожадности. Кожа на ее шее и груди больше походила на сумочку, чем на человеческое тело. Зато зеленой она не была. Нет-нет, миссис Рэкитт была не зеленой. Она была розовой.
И, как соглашались все жители Саут-тауна, ее можно было назвать приятной и сердобольной розовощекой вдовой.
Причина, по которой покойный мистер Рэкитт покинул этот мир, оставалась неизвестной. Достаточно было того, что он мертв и что у супружеской четы не было детей.
Миссис Рэкитт сама часто об этом упоминала, и всякий раз на ее крокодильи глаза наворачивались крокодильи слезы. Только благодаря счастливой случайности и милосердию ей удалось организовать этот приют, заменивший ей семью, которой ее лишила злая судьба.

Сироты, собранные по ближним и дальним окрестностям, были свезены и размещены под гостеприимной крышей большой виллы, содержание которой оплачивалось за счет благотворительных взносов жителей Саут-тауна.
В это Рождество дом оказался переполненным детишками. В основном это были сироты, но некоторые родители ввиду сложившихся жизненных обстоятельств периодически отправляли своих отпрысков пожить у миссис Рэкитт на полном пансионе. Плата за это полагалась порядочная, но, как говорила сама миссис Рэкитт: "Зато какой уровень услуг!"
Гости виллы "Глория" — а именно так миссис Рэкитт любила называть свое учреждение — регулярно поражались идиллической картине: в уютной, светлой гостиной у горящего камина сидят девочки и занимаются вышиванием.
В саду располагались мастерские, в которых мальчики изготавливали разные полезные предметы и чинили поломавшиеся вещи. Еще в приюте была комната для занятий, участок земли, отведенный под огород с грядками; заросший лилиями садовый пруд и две спальни. Каждая металлическая кровать была застелена теплым покрывалом, а на каждой прикроватной тумбочке сидел игрушечный медведь
И Рождество... ах да, Рождество. Время веселья и радости.

Этим утром дети украшали рождественскую ель. Это был подарок от местной лесопилки — крепкие мужчины срубили дерево, привезли в приют и установили в холле. Нижний ярус ветвей был густым, словно лес, а пушистая верхушка терялась где-то под потолком.
Детишки в коричневых передниках глядели на елку во все глаза. Миссис Рэкитт глядела на детишек.
— Любой из вас, кто разобьет стеклянный шарик, будет заперт в угольном погребе и останется без обеда! — сказала миссис Рэкитт. — Так, а почему эта лестница такая короткая и не достает до верхушки? Зачем мне воспитанники, которые сидят на занятиях по столярному делу и не могут произвести на свет порядочную лестницу?
Реджинальд поднял руку.
— Простите, миссис Рэкитт, но если сделать стремянку длиннее, чем эта, она будет небезопасной. У стремянок рама сколачивается в виде буквы "А", миссис Рэкитт, и...

Розовощекое лицо миссис Рэкитт стало пунцовым. Она вышла вперед и уставилась на Реджинальда сквозь инкрустированный перламутром лорнет. Реджинальд вдруг заметил, что миссис Рэкитт совсем не моргает.

— Ну что же, — произнесла она, — если это — самая высокая лестница, которую ты смог сколотить, то придется тебе поставить на ее верхушку стул, залезть на него и ВОДРУЗИТЬ АНГЕЛА на макушку елки! Ты меня понял?
Как не понять. Дети замерли, повисла мертвая тишина. Кто-то притащил стул. Реджинальд едва смог его приподнять.

Вперед шагнула Мод.
— Пожалуйста, миссис Рэкитт, Реджинальд не может залезть на лестницу вместе со стулом. У него одна нога короче другой.
Миссис Рэкитт свысока поглядела на тяжелый черный ботинок Реджинальда.
— Терпеть не могу сирот, но уродливых сирот я не люблю еще больше! — рявкнула она, разглядывая Реджинальда так, словно собиралась его проглотить. — Рональд, а ты у нас уродливый сирота или сиротливый урод? ХА. ХА. ХА. ХА. ХА.
Затем она повернулась к Мод.
— Прекрасно, Мэйвис. Я вижу, ты здесь самая мелкая из всех. Жалкое зрелище, но в данном случае небесполезное. Полезай на елку!

Мод поглядела на дерево, уходившее к самому потолку, украшенному росписью и лепниной. Верхушка елки маячила где-то под подбородком нарисованного херувима.
— Давай-давай! Вскарабкаешься по стволу и прицепишь ангела на самую верхушку, — миссис Рэкитт достала фигурку. Ангел был тряпичный, с волосами из мочала. — Зажмешь его зубами. Вот так!
По холлу прокатилось изумленное и перепуганное "охх!" и "ахх!", когда миссис Рэкитт засунула беспомощного ангела себе в рот. Она придержала его рукой и продолжила говорить, явно не испытывая никаких неудобств.
— В мое время сироты вскарабкивались на дымовые трубы, которые были в двадцать раз выше, чем эта дурацкая елка, и ни один из них не пострадал!
С этими словами она вытащила ангела — наличие постороннего предмета во рту вызвало у нее прилив аппетита.
— Ох, уже половина утра прошла! Мне давно пора подкрепиться, сосиски в тесте меня заждались. А когда я вернусь, ангел должен быть на верхушке! И запомните: если хоть кто-нибудь разобьет хотя бы один-единственный шарик, вас ждет угольный погреб!

Миссис Рэкитт поспешила навстречу сосискам в тесте. Реджинальд протянул тряпичного ангела Мод, и та зажала его в зубах.
Девочка сообразила, что ей нужно добраться до ствола и вскарабкаться по нему. Елка пахла смолой и зимней свежестью. Нижние ветки были такими густыми... Она чувствовала себя словно в лесу. Мир сделался зеленым. Мод уже не видела остальных детей. Она заблудилась в чаще, словно Гретель.

["Гензель и Гретель" (нем. Hдnsel und Gretel; уменьшительные немецкие имена от Иоганнес и Маргарет) — сказка братьев Гримм. История о юных брате и сестре, которым угрожает ведьма-людоедка, живущая глубоко в лесу, в пряничном домике. Попав к ведьме, дети спасают свои жизни благодаря находчивости.]

Елка была колючей, а ее иголки не зря так назывались. Вскоре руки и ноги девочки покрылись глубокими царапинами, а на лице появились кровавые отметины. Она не осмеливалась открыть глаза или посмотреть наверх. Ей стало холодно, лицо намокло. Странное дело — казалось, что здесь, внутри ветвей, идет снег.

Мод карабкалась наверх. Она вспомнила свою маму, которая умерла, когда Мод была совсем маленькой. Отец перепоручил ее заботам тетки, тетка перепоручила ее кузине, кузина передала ее соседке, а соседка спровадила ее к старьевщику. Старьевщик, промышлявший в Саут-тауне сбором дырявых кастрюль и рваного тряпья, продал ее за порцию выпивки хозяину местного паба. Тот никогда не видел такого маленького ребенка и подумал, что девочка может послужить живой рекламой его заведению. Он хотел посадить ее в бутылку и держать на барной стойке, рядом с чучелом совы.
Но у Мод были другие планы, и она сбежала. Ее поймали на краже яиц (просто ей было совсем нечего есть) и отправили в тюрьму. Оттуда ее выручил один исполненный благих намерений пожилой джентльмен: он принадлежал к числу тех чудаков, которые полагают, что ребенка достаточно обеспечить хлебом с маслом и дисциплиной.
У миссис Рэкитт в “Академии для Сирот, Подкидышей и Несовершеннолетних, Нуждающихся во Временной Опеке” дисциплины было в избытке. Иногда даже попадался хлеб с маслом. Но там не было игр, не было надежды, не было тепла. И не было любви.
Мод было девять, когда она сюда угодила.
— Заморыш, — вынесла вердикт миссис Рэкитт, когда впервые увидела ее. — Может быть полезна для прочистки сточных труб и выуживания мелких предметов из канализации.
Мод кормили очень скупо, но она поднаторела в искусстве воровства и обычно умудрялась добывать дополнительный рацион для себя и других детишек.

У НеНуВрОпов (Несовершеннолетних, Нуждающихся во Временной Опеке) еды было полно, причем хорошей. Бисквитные пудинги, пельмени, заварной крем на яйцах и все такое. У них были хорошие кровати и милые игрушечные мишки. Предполагалось, что сироты живут в приюте не хуже, чем они, но на самом деле все было далеко не так. Родители НеНуВрОпов платили хорошенькие суммы за возможность избавиться от своих отпрысков ради неожиданно возникшей необходимости съездить в Монте-Карло или навестить умирающих состоятельных родственников.
Благосостояние миссис Рэкитт зависело от новых клиентов и благоприятных отзывов. Поэтому все без исключения сироты и подкидыши (все те, у кого не было родителей, богатых или бедных) разжигали камины, чистили обувь, причесывали, подметали, вытирали пыль, мыли и вощили полы, а НеНуВрОпы (такие же эгоисты, как и их родители) воспринимали это как должное.
Сегодня, в рождественский день, для НеНуВрОпов в их гостиной накрыли праздничный обед и пригласили Санта-Клауса. Груды щедрых подарков от безразличных родителей громоздились в ожидании, пока их свалят под елку.
Сироты и подкидыши придут к елке позже, чтобы собрать мятую оберточную бумагу и ленточки. Бумагу можно разгладить и что-то на ней нарисовать, а ленточками поиграться в "кошкину колыбельку".

Мод добралась до верхушки. Ее голова вдруг возникла как раз под нарисованным на потолке толстеньким амурчиком. Дети внизу радостно завопили. Мод посмотрела вниз. Лучше бы она этого не делала, потому что именно в этот момент миссис Рэкитт вернулась после удачной встречи с сосисками в тесте.
Миссис Рэкитт уперла руки в бока и завопила: "МАРГАРЕТ! ВЕШАЙ АНГЕЛА НАКОНЕЦ!"
Мод перехватила ангела за крылышко, разжала зубы, а потом надежно прикрепила пришитую к спине ангела защелку к самой верхней ветке. Девочка теперь была зелено-красной, как само Рождество, потому что ее ладони были в крови, а острые иголки утыкали ее тело так, словно она была ежиком.
Она задумалась о том, как ей теперь спускаться, и тут ветка под ее ногой хрустнула и сломалась. ОХ!

Вот она, Мод — кувыркается, переворачивается, хватается, падает, срывается, царапается, скользит, бахается, бухается, снова хватается, промахивается, вниз, вниз и вниз, сквозь темно-зеленый тоннель — и наконец приземляется, целая и невредимая, на кучу соломы, наваленную у подножия рождественского вертепа.
Все хорошо, она даже не ударилась.
Дети хлопают в ладоши и радостно кричат.
— ТИШИНА! — орет миссис Рэкитт. Она подходит, хватает Мод за руку и выдергивает девочку из соломы. — Аййй! — вопит миссис Рэкитт. — Паршивая девчонка, да на тебе сплошные иголки! Посмотри, что ты со мной сделала!
Миссис Рэкитт продолжила бы перечислять свои бедствия, но тут она глянула на пол и заметила... заметила разбившийся стеклянный шарик. Ее выпученные глаза загорелись огнем.
— ЧТО я вам ГОВОРИЛА?! — она попыталась нагнуться и подобрать его, но корсет не позволил ей этого сделать.
— А ну, подай мне шарик! — крикнула она.
Дрожащая Мод подхватила шарик, еще сильнее порезала руки, но это было неважно, потому что внутри него она заметила крохотного серебряного лягушонка и умудрилась незаметно припрятать свою находку.

Миссис Рэкитт приказала засадить Мод в угольный погреб до конца дня. На ее зов шаркающей походкой притащился доктор Скоул, в своем вечном белом халате и резиновых перчатках. Это был заместитель миссис Рэкитт, отвечающий за здоровье детей. Он с сожалением сообщил, что поместить Мод в угольный погреб нет никакой возможности, потому что на данный момент там уже находятся четверо детей.
Миссис Рэкитт это явно расстроило.
— Могу ли я предложить отправить ее на улицу, мадам? — предложил доктор Скоул. — Пребывание на свежем воздухе дисциплинирует и закаляет детей. Также это даст нам уверенность в том, что беспечная юная особа сможет осмыслить последствия своего поведения, не отвлекаясь на уголь. На днях дети, помещенные в угольный погреб, вместо того, чтобы морально совершенствоваться, принялись строить из кусков угля замки! Только представьте себе!
Миссис Рэкитт представила. А когда закончила представлять, повернулась к Мод.
— Ты! Живо пошла на улицу! И никаких пальто, шарфов и перчаток! Вперед!
Реджинальд прохромал вперед.
— Миссис Рэкитт, пожалуйста... Можно, вы меня выгоните на улицу вместо Мод? Она полезла на елку, чтобы выручить меня...

Больше всего на свете миссис Рэкитт не любила проявления доброты. Она оглядела Реджинальда долгим, плотоядным взглядом, пока в ее непроницаемом крокодильем мозге созревала свежая мысль. Зачем губить одного ребенка, если можно избавиться сразу от двоих?

— В таком случае, Родни, ты можешь присоединиться к Марго в саду. Свежий воздух! Я слишком добра к вам, но что поделать — сегодня Рождество!
Остальные сироты ахнули. Миссис Рэкитт мгновенно повернулась к ним, только юбки зашуршали.
— Если хотя бы одно, единственное, случайное, паршивое словечко вырвется хотя бы из одного бестолкового сиротливого рта — вы ВСЕ у меня встретите Рождество на улице! Все меня услышали?!
У сирот не было родителей, но уши были. Они услышали. И промолчали.
И тут…

Дин-дон, радость в небесах,
Звон медный торжествует.
Дин-дон, празднество в сердцах,
И ангелы ликуют.

— Это славильщики из Саут-тауна! — воскликнула миссис Рэкитт. Как и все бесчувственные люди, она была очень сентиментальной. — Я должна встретить их горячим пуншем и пряничными человечками!

[Ding Dong Merrily On High — известный рождественский гимн.
Cлавильщик — человек, который ходит в канун Рождества по домам с пением церковных песен.]

С этими словами она поплыла к парадному входу. Лицо ее полыхало и рдело, что твоя ягодка, а сердце было холоднее снега, ворвавшегося в распахнутую дверь. Зажглись фонари, и холл заполнили звуки пения. В воздухе запахло воском, смолой, хвоей, бренди, гвоздикой, сахаром и вином. Елка вспыхнула огнями.

А за домом, в саду, раскинулся покрытый льдом пруд. Реджинальд и Мод бегали вокруг него, чтобы согреться, но доктор Скоул углядел их сквозь окно гостиной, где как раз стоял спиной к камину и грел свой объемистый зад у весело горящего огня. Беготня чересчур смахивала на игру и совсем не походила на наказание, поэтому он наорал на них и приказал стоять на месте.
Серый передничек Мод был совсем тонким, а платье — еще тоньше. На Реджинальде были надеты серые шорты и форменная войлочная курточка желто-горчичного цвета. Вскоре дети начали синеть от холода.

Именно в этот момент они услышали подо льдом какой-то стук. Да, теперь он слышался еще яснее. ТУК! ТУК! ТУК!
Им стало интересно, что это там такое, и от любопытства они даже забыли, что замерзли.
— Сюда! — воскликнул Реджинальд. — Смотри!
Оставляя за собой цепочку следов размером с блюдце, из пруда выпрыгнула большая лягушка.
Серебряная. Не блестящая. Тусклая. А вот глаза у нее были немигающими и пристальными. И яркими, как серебрящиеся в небе звезды.
— Здравствуйте, дети, — сказала Серебряная лягушка. — А мои детки угодили под лед и не могут выбраться из пруда.
ТУК! ТУК! ТУК!
— Кто их туда заточил? — спросил Реджинальд.
— Раньше, — сказала Серебряная лягушка, — садовник всегда оставлял в пруду бревно. Как мостик. Часть в пруду, а часть — на берегу. По этому мостику мы, лягушки, могли приходить и уходить, прятаться подо льдом, чтобы не замерзнуть, и выбираться на берег, чтобы поесть. Но теперь о нас никто не думает.
— О нас тоже никто не думает, — сказала Мод. — Все здешние сироты угодили под ледяное сердце миссис Рэкитт, и нам оттуда не выбраться. Но мы поможем тебе, если сможем.

Серебряная лягушка слушала, и ее глаза, которые и без того были влажными (она ведь все-таки была лягушкой, в конце концов) стали совсем мокрыми. Вообще-то амфибии не плачут, но на Рождество...
— Мы можем разбить лед! На мелкие кусочки! — выкрикнул Реджинальд. — Я стукну в него своей больной ногой! Смотри, у меня на ботинке железная подковка!
Серебряная Лягушка помотала всем телом (лягушки не умеют мотать головой).
— Слишком опасно. Ты провалишься в пруд и утонешь. Нет, есть другой способ. Он у нее в кармане.
Мод порылась в кармане передника. Там лежала шкурка от бекона, которую она приберегла с завтрака, и что-то тяжелое и гладкое, словно галька. Мод вытащила этот предмет на свет божий. Это оказался крохотный серебряный лягушонок, которого она нашла в разбитом шарике.
— Да, — сказала Серебряная лягушка. — Это Квак.
— Квак?
— Квак. Король всех лягух. Никто никогда не видел его ни лягушкой, ни головастиком, ни икринкой, но нет никаких сомнений, что он заботится о нас. Этот серебряный лягушонок — его священный образ. А теперь сделайте, как я вам скажу. Просто положите его на лед.
Мод не очень-то верилось, что серебряный лягушонок размером в дюйм сможет хоть что-то изменить в этом замороженном мире, но она сделала, как ей было сказано, и опустила фигурку на гладкую ледяную поверхность.
Ничего не произошло. Мод поежилась.
— Ничего не выйдет, — сказал Реджинальд. — Давайте я разобью лед?
— Узрите! — изрекла Серебряная лягушка, и поскольку на дворе стояло Рождество, слово "узрите" хоть и было витиеватым, но пришлось к месту.

Под крохотной фигуркой лягушонка расплывалось темное пятно. Затем оно вспузырилось, послышался похожий на вздох звук и треск. Поверхность льда стала мокрой и пошла трещинами.
— Он тает! — воскликнул Реджинальд, совсем забывший о холоде.
Так и было. Лед продолжал таять, и вот из-под него выскользнула маленькая лягушка, а вслед за ней на твердый лед выплеснулась чистая вода.
Это само по себе было удивительно, но дальше произошло еще более удивительное событие: поверхность пруда покрылась такими же точно серебряными лягушатами.
— Они такие маленькие! — удивился Реджинальд.
— Они родились совсем недавно, — ответила Серебряная лягушка. — На новолуние, вместе с месяцем.
Дети посмотрели в небо. Оттуда на них глядел красивый и серебристый серпик нового месяца.
— Мне уже не холодно, — сказал Реджинальд.
Мод тоже перестала дрожать.
— Друзья мои, — сказала Серебряная лягушка, — вы помогли моим детям, а теперь мои дети помогут вам. Идемте, только тихонько!

Мод, Реджинальд и Серебряная лягушка тронулись в путь, а все крохотные лягушата устремились за ними, словно река. Месяц светил им с неба, и казалось, что детей к дому несет серебристый полноводный поток.
Сквозь высокие окна столовой дети увидели праздничный стол, накрытый к рождественскому обеду. Он был таким красивым! Красные свечи и красные хлопушки, узорчатые шелковые скатерти и салфетки... Мод знала о скатертях и салфетках все: ведь это она отглаживала их чугунным утюгом, который нужно было греть на плите. У нее на это ушло целых четыре часа.
— Все внутрь! — приказала Серебряная лягушка, и, словно по волшебству, крохотные лягушата просочились сквозь стекло. Дети тоже вдруг оказались в комнате.
— Стеклами повелевает луна, — произнесла Серебряная лягушка так, словно это все объясняло.

Оказавшись внутри, лягушата занялись делом. Они залезли в хлопушки — теперь в каждой из них сидело по паре лягух. Две дюжины лягушат запрыгнули в две дюжины бокалов. В центре стола стоял красивый бисквит, пропитанный вином и залитый взбитыми сливками; раньше его украшали серебристые бусины, но теперь их заменили серебряные лягушата.
— А теперь, жабки мои, лягушатки мои, разбегайтесь, как ртутные капельки, куда захотите. А как только услышите первый визг — выпрыгивайте и задайте им жару!
— А вы что будете делать? — спросила Мод.
— О, у меня особая задача, но время для нее еще не настало. А пока что, Мод, бери дюжину самых прытких лягушат и ступай с ними в холл. Вы спрячетесь за елкой и дождетесь доктора Скоула. Мои ребятки знают, что с ним делать.
— Реджинальд! А ты полезай под стол — присядь и двигайся по-лягушачьи. Когда за стол усядутся гости, свяжи попарно шнурки на ботинках всем джентльменам, а когда леди снимут свои туфельки — они всегда это делают, когда их ноги оказываются под столом — переставь туфли так, чтобы ни у одной дамы не нашлось одинаковой пары. Вы меня поняли?
Дети закивали.
— Отлично! — сказала Серебряная лягушка. — А теперь подкрепитесь, вон, на буфете стоит блюдо с ветчиной. У нас не так много времени.

Богатые и знатные жители Саут-тауна начали съезжаться на праздник. Их повозки, влекомые разгоряченными лошадьми, одна за другой прибывали к парадному крыльцу, освещенному факелами.
Доктор Скоул снял свой белый халат и резиновые перчатки. Он втиснулся во фрак, повязал белый галстук и приобрел весьма импозантный вид.
Миссис Рэкитт надела вечернее платье (пошивший его портной явно вдохновлялся идеей о большом розовом бланманже). Вокруг ее шеи свернулась горжетка в виде лисицы, вцепившейся зубами в собственный хвост.
— Какая интересная застежка! — сказала леди Блох и сунула палец лисице в пасть. — Ой! Смотрите, я поранилась, это кровь!
— Ха-ха-ха-ха-ха! — загрохотала миссис Рэкитт. — Это моя маленькая шуточка! Лисичка-то не совсем мертвая!

[Бланманже (фр. blanc-manger, от blanc — белый, и manger — есть, кушать) — холодный десерт, желе из миндального или коровьего молока, сахара и желатина.]

Они входили и входили, один за другим, богатые и знатные, самодовольные и тщеславные; их вполне удовлетворил обычный ознакомительный тур по спальням НеНуВрОпов, где на самом деле имелись стеганые пуховые одеяла и игрушечные мишки. Но им не показали спальни сирот, с постельным бельем из дерюги, подушками, набитыми соломой, и заколоченными очагами, давно не видавшими ни единой искорки живого огня.
Им показали детскую столовую, где столы ломились от вкусной еды — желе, пирожных и дымящейся курицы, но никто не предупредил гостей, что вскоре все это унесут, а рождественский обед для сирот будет состоять из жиденького супчика, в котором плавают кости с очистками овощей, и кусков грубого темного хлеба, по которому размазаны ошметки жилистой говядины.
— Как-то у вас прохладно, особенно для малышей, — заметил добродушного вида джентльмен с золотыми часами. Он недавно переехал в Саут-таун и был здесь новичком. Миссис Рэкитт сообразила, что забыла приказать разжечь камин.
— Ах, боже мой! Да! Господи, мы так заигрались в рождественские игры, да еще пока елку наряжали... Это совсем вылетело у меня из головы! Немедленно, немедленно разжечь огонь!
С этими словами она плотно прикрыла дверь.
— А где же сироты? — поинтересовался добродушный джентльмен. — Я бы хотел вручить каждому из них по серебряному шестипенсовику в честь праздника.
— Они переодеваются в праздничную одежду, — ответила миссис Рэкитт, — а то во время игр они совсем запыхались. Но не извольте беспокоиться. Если вы отдадите деньги мне, я лично вручу их сироткам в качестве рождественской феи.
— Эти дети — настоящие счастливчики, — сказал добродушный джентльмен.

Счастливчики в этот самый момент лопатами выгребали уголь из угольного погреба и грузили его в железные тачки, чтобы откатить их к огромной топке, которая обогревала дом и подогревала воду.
Дети так перепачкались, что их было не видно на фоне черного неба и черного угля.
— Ах, только послушайте, как они поют! — воскликнула миссис Рэкитт, когда доктор Скоул на втором этаже поставил на фонограф запись давно вымершего детского хора, исполняющего "Остролист и плющ".

["Остролист и плющ" — традиционный английский рождественский гимн.]

Богатые, знатные и одураченные гости из Саут-тауна вконец расчувствовались и пошли в столовую.
Прошло немного времени после первой перемены блюд, на стол подали заливного угря, и тут одна из дам отпила из бокала и вдруг завизжала, а потом выплеснула содержимое на свою соседку. Та вскочила, пылая праведным негодованием, взмахнула шелковыми юбками и обнаружила, что ее туфли исчезли. Сидевший слева джентльмен готовно поднялся с места, чтобы помочь ей, но тут же рухнул ничком, угодив прямо в бисквит, откуда, точно казни египетские, выскочили десятки лягушат.
Пытавшаяся удержаться на ногах леди схватилась за штору и увидела, что вся ее рука покрылась блестящей лягушечьей икрой. Она тут же лишилась чувств. Кто-то из джентльменов наклонился, поднял ее на руки, перенес на кушетку — и заметил, что парик шевелится на ее голове, словно живой.
Миссис Рэкитт потянулась за колокольчиком, чтобы вызвать подмогу, но как она его ни трясла, как ни звонила, не раздавалось ни звука. Она глянула внутрь, и ей показалось (или не показалось), что к язычку колокольчика прицепилась лягушка. Миссис Рэккит в ярости зашвырнула колокольчик в камин и даже не заметила, что зловредное земноводное выскочило и прицепилось к лисице на ее плечах, совсем как брошь.
Леди одна за другой впадали в истерику (в особенности те, что лишились обуви), а благодаря усилиям Реджинальда в комнате не осталось ни одного джентльмена, чьи шнурки не были бы связаны вместе (кроме доктора Скоула).
— Ах, эти поганые сироты! — заорала миссис Рэкитт. — Это они решили так надо мной подшутить! Ну, я им покажу шуточки! Я этих недокормышей сгною в вонючих нечистотах!

Добрый пожилой джентльмен, который еще не привык жить в Саут-тауне, был ошеломлен этой вспышкой и тихонько засомневался, все ли так хорошо на вилле "Глория", как ему об этом рассказывали. Казалось, что угрозы миссис Рэкитт никого, кроме него, не обеспокоили; остальные гости были слишком заняты, отмахиваясь от лягушек и пытаясь разобраться с собственной обувью.
В конце концов все немного угомонились и после обильных возлияний шампанского смогли без помех отдать должное великолепно зажаренному ростбифу.
Все, кроме доктора Скоула, который по собственной инициативе отправился проинспектировать помещения для сирот.
Проходя по притихшему и спокойному холлу, он расслышал громкое квакание. Квакание? Да быть такого не может! Но затем он снова его услышал — откуда-то из-за елки. Могут ли лягушки обитать на деревьях? Возможно, это древесные лягушки? Но живут ли древесные лягушки на соснах? Может быть, сироты ни в чем не виноваты? Наказать их, конечно, все равно придется... Но, возможно, миссис Рэкитт сможет подать иск на лесопилку? Тогда неприятности обернутся деньгами.
Доктор Скоул наклонился и раздвинул ветки.

— Вперед! — скомандовала Серебряная лягушка, сидевшая на коленях у Мод в окружении бесчисленного количества лягушат.
Они все ПРЫГНУЛИ как один, и доктор, на котором был надет черный фрак, вдруг обнаружил, что у него теперь лягушечьи фалды, лягушечье туловище, лягушечьи руки и ноги, потому что прыткие лягушата впились в него, словно булавки в подушечку для шитья.
Доктор Скоул бухнулся на четвереньки. Он ничего не видел, потому что двое решительных лягух вцепились ему в веки, не давая их раскрыть. Он было открыл рот, чтобы закричать, но пять теплых извивающихся лягушат тут же впрыгнули внутрь и уселись на его языке, точно на листе кувшинки.
— Отведите его в сад и бросьте в пруд! — велела Серебряная лягушка.
И, словно по волшебству, лягушки задвигались, а доктор заскользил по полированному полу, как будто его везли на серебристых колесиках.
— Хо-хо-хо! — воскликнула Серебряная лягушка. — А теперь, Мод, ступай и отыщи всех своих товарищей. Вытаскивай их из темных, сырых и холодных нор, веди сюда и усаживай вокруг рождественской елки.

А тем временем гости заявили, что досадное происшествие настолько их утомило, что они предпочли бы переместиться из столовой в теплую и комфортабельную гостиную, прихватив с собой рождественский пудинг и хлопушки.
Едва они вышли, как тысячи лягушаток подхватили блюда с ветчиной, индейкой и жареным картофелем и доставили их собравшимся в холле сиротам.
Со стороны это выглядело так, будто блестящие серебряные блюда отрастили себе лапки и отправились в путь.
Реджинальд тоже выбрался из-под стола.Теперь он разбогател на несколько серебряных шиллингов, которые во время суматохи выпали из карманов у гостей.
А в холле дети набросились на доселе невиданную еду и через несколько минут ощутили приятную наполненность и теплоту в своих вечно пустых животах. Они заулыбались, кто-то даже засмеялся; дети принялись разговаривать друг с другом — громко, а не шепотом; и все делились друг с другом, и никто не взял себе лишнего, а малыши тайком мечтали, что вырастут и женятся на жареной картошке с подливкой.

А пока почтенные гости утешали себя пудингом в уютной гостиной, миссис Рэкитт утешалась мыслями о наказаниях и мести. Ни один ребенок не получит ни кусочка еды как минимум месяц. И всем им будет приказано ночевать в саду, пока по крайней мере половина из них не вымрет в назидание оставшимся.
Ей вдруг пришло в голову, что она была слишком добра к воспитанникам. Мертвые детишки обходятся дешевле. Отныне она будет принимать только мертвых сирот.

Когда она доедала шестую порцию рождественского пудинга, добрый пожилой джентльмен, бывший новичком в Саут-тауне, предложил тост, сопровождаемый традиционной пальбой из хлопушек, когда все встают в круг и берут соседей под руки.
— За хозяйку праздника — миссис Рэкитт!
— За миссис Рэкитт! — отозвались собравшиеся и высоко подняли бокалы, в которых светился портвейн.
Миссис Рэкитт зарделась — только вообразите себе, ведь ее лицо и так было краснее красного; а потом принялась бормотать слова глубокой благодарности, одновременно намекая, что дальнейшие пожертвования позволят ей расшириться... не в талии, нет — на этом месте затянутые в корсеты гостьи прыснули от смеха.
— Но где же доктор Скоул? — поинтересовалась миссис Рэкитт.

А доктор, который на самом деле учился на гробовщика и сколотил себе состояние на похищении трупов недавно умерших людей из могил и продаже их анатомам, а после вернулся в цивилизованное общество, присвоив себе титул, правом на который не обладал, — доктор сейчас находился на берегу пруда, куда его привела неведомая сила.

[Похищение трупов (англ. body snatching) — существовавшая в прошлом и получившая наибольшее распространение в Великобритании первых десятилетий XIX века практика тайной незаконной эксгумации тел покойников на кладбищах с целью последующей продажи в медицинские учебные заведения для проведения лекций по анатомии и диссекций.]

Лягушки из всех садов, всех лесов и перелесков, из каждого болота, из-под каждого камня, каждого рва, погреба, из каждой кучи, из каждой сказки, собрались вокруг и сосредоточенно ждали. Они пришли сюда во имя Квака.
Пруд снова схватился льдом, но это не могло стать преградой ни для кого из смертных, а в особенности для такого упитанного экземпляра, как доктор Скоул.
— Избавьтесь от него, — приказала Серебряная лягушка.

В ту секунду, когда хлопушки вот-вот должны были бахнуть, миссис Рэкитт услышала звук, похожий на соприкосновение очень большого объекта с водой. Но у нее в кулаке была зажата собственная хлопушка и еще хлопушка ее соседки, и она была полна решимости заполучить оба приза, поэтому она зажмурила свои крохотные глазки и изо всех сил потянула за края хлопушек своими толстыми пальцами.
Ииии... ХЛОПУШКИ БАХНУЛИ ЧТО ЕСТЬ МОЧИ! УХ!
В клубах едкого дыма все рассмеялись, а потом
ЗАКРИЧАЛИ!
Маленькие жабки-бомбочки выпрыгнули из хлопушек им прямо в лица, в глаза, ноздри, рты, посыпались в декольте, полезли в штанины брюк снизу, за пояса брюк сверху, и при этом они извивались, прыгали, лезли, кишели, замирали, ждали и снова прыгали.
Богатые и знатные гости из Саут-тауна выскочили из гостиной в холл, и здесь их крики вдруг замерли, потому что вокруг елки, прямо на полу, оборванные и ободранные, сидели сироты — настоящие, не выдуманные, совсем не похожие на тех, что рисуют на открытках.
Покинутые. Заброшенные. Безутешные и обездоленные. Грязные. Худые. Замученные. Одетые в потертую одежду и разномастную обувь. Кто-то был косматым, кто-то был оболванен под ноль. Но все они были детьми.
Их большущие глаза глядели в темноту с безнадегой. Никто не ждал, что с ними может произойти что-то хорошее. Но сегодня оно произошло.
Добрый пожилой джентльмен воскликнул:
— Да как вы посмели, мадам?
А некоторые дамы расплакались.
Тогда Мод поднялась на ноги и произнесла:
— Пожалуйста, пройдите сюда (ее этому научила Серебряная лягушка).
И гости увидели обшарпанные спальни с голыми кроватями. Холодные комнаты и пустые коробки для игрушек. Там даже был один медведь, но малыши его разделили, чтобы кто-то мог спать с его задней лапой, а кто-то — с передней. Мишкину голову отдавали тому из детей, кого сегодня наказали, чтобы пострадавший мог прижать ее к своему обиженному сердцу.
Они увидели, что несколько ребят все еще забрасывают лопатами уголь в топку. И тех, кто уснул на соломе в курятнике. И тех, кого выгнали на улицу на мороз.

Миссис Рэкитт тем временем набивала свой саквояж ценными вещами. Она не заметила, что брошь на ее лисице зашевелилась и из-под нее показались лягушечьи лапки. Она не знала, что это сама принцесса-лягушка подает сигнал армии своих серебристых солдат.
И они явились. Они затаились. А когда миссис Рэкитт собралась, накинула капюшон и решила тайком выбраться из дома, то оказалось, что ее индюшачьим ножкам некуда и шагу ступить. Везде и всюду ей под ноги попадались лягушки — скользкие, верткие, словно шарики от подшипников, и миссис Рэкитт скользила и падала, хватала руками воздух, переворачивалась и катилась, катилась, пока не выкатилась из дома сквозь распахнутую Серебряной лягушкой дверь. Бум-бум-бум-бум! — это миссис Рэкитт пересчитала собою ступеньки.
С тех пор никто в Саут-тауне ее больше не видел.

И этим все закончилось?
Нет! Это же Рождество.

Добрый пожилой джентльмен стал управлять приютом, и теперь дети были присмотрены и накормлены, и у них были уроки и было время для игр, а еще у них теперь была теплая одежда, кровати и плюшевые медведи.

И на каждое Рождество в холле наряжали елку, а вместо звезды или ангела на верхушку цепляли серебряную лягушку, только у этого экземпляра были крылья.

Мод выросла и стала управляющей приютом, и каждый ребенок, при каких бы обстоятельствах он туда ни попадал, находил в приюте дом и любовь, и его никогда не выгоняли на мороз.

Реджинальд руководил мастерскими и обучал мальчиков и девочек премудростям ухода за домом. А еще он сколотил лестницу — такую длинную, что она как раз доставала до верхушки елки.

Прошло еще немного времени, и Мод с Реджинальдом поженились, и на их свадьбу явился сам Квак и подарил им, как гласит предание, мешочек с серебряными монетами, которые никогда не заканчивались.
А в ответ Мод с Реджинальдом выкопали несколько прудов для лягушек, и те больше никогда не попадали под лед. А когда наступало Рождество, лягушки заводили песни и пели вместе с самыми достойными из нас.

http://s5.uploads.ru/t/pvb62.jpg

0

22

http://sd.uploads.ru/t/x4jrz.jpg

МОЕ НОВОГОДНЕЕ СЫРНОЕ ПЕЧЕНЬЕ

Для большинства из нас Новый год в календарном смысле начинается 1 января.
Древние римляне назвали январь в честь Януса, бога дверей, течения времени и перерождений. У него было два лица: одно было обращено назад, другое смотрело вперед.

Я не даю себе новогодних обещаний. Вместо этого я устраиваю своего рода психологическую разгрузку. Что бы я предпочла не повторять?
Повторяется не только та История, которая пишется с заглавной буквы "И"; наша личная история проделывает то же самое. И очень тяжело бывает изменить ее негативный сценарий и негативные мысли. Очень тяжело изменить сам образ действий, прекратить разрушительное и саморазрушительное поведение, прекратить сговариваться с самым злейшим нашим врагом — с самим собой.
Я предпочитаю устраивать новогоднюю вечеринку днем, а не вечером, ведь все равно гости напиваются и начинают петь, не попадая в ноты.
Для меня новогодний вечер похож на канун Рождества: это возможность для размышлений.
И время воспоминаний тоже.

Память не извлекает воспоминания в хронологическом порядке. Нашему разуму не так интересно, КОГДА что-то случилось. Куда интереснее, ЧТО случилось и С КЕМ. С годами все менее страшно ошибиться и назвать неправильную дату. Мы не всегда можем припомнить, когда, но зато всегда можем сказать: "Вот что произошло".

Воспоминания разделены временем, но часто приходят разом — благодаря эмоциональной связи, которая ничего общего не имеет с календарными датами, зато плотно связана с чувствами.
Воспоминания не похожи на посещение музея: “Глядите! Вот в стеклянных витринах лежат события и дела давно минувших дней”. Память — это вам не архив. Любое, даже самое простенькое воспоминание — это кластер, ячейка, скопление. То, что в свое время казалось совсем незначительным, внезапно превращается в ключ к тому, что мы вспомним позже. Мы не лжецы, мы не занимаемся самообманом... ну ладно, ладно, все мы — лжецы и только то и делаем, что себя обманываем, но факт заключается в том, что наши воспоминания меняются вместе с нами.
Хотя некоторые воспоминания, кажется, не меняются никогда. Они связаны с болью. И даже если мы сознательно не вспоминаем некоторые события, кажется, они помнят нас. Мы не можем просто взять и отбросить то, как они на нас действуют.
Для них есть прекрасное определение: старое настоящее. То, что произошло в прошлом, но маячит перед нами каждый день.
Сеанс самоанализа в новогодний вечер не даст того эффекта, что полноценная терапия, но сможет помочь окинуть взглядом карту нашего эмоционального и психического здоровья и заметить притаившиеся мины.
И те плохие воспоминания, которые на самом деле принадлежат другим людям, но мы почему-то тащим их с собой, будто подрядились поработать на некую примадонну, которая всегда пакует несколько огромных чемоданов, но сама способна нести лишь дамскую сумочку.
Какого же черта я тащу всю эту дрянь?
Отличный новогодний вопрос.

У евреев есть такая традиция: отмечать Йом Киппур, День искупления. Он выпадает на десятый день после Рош ха-Шана, иудейского Нового года. Я жената на еврейке, и она рассказала мне, что весь период между Новым годом и Днем искупления — это время покаяния, время для осознания того, что нужно исправить, чтобы начать жить заново. Иудаизм — весьма практичная религия. Вы не просто заламываете руки с воплями "ой-вей"; вы обязательно предпринимаете какие-то действия.

Мне нравится сама идея искупления, практического исправления собственных неверных поступков. Возможно, другие не станут исправлять свои неверные действия по отношению к нам, но мы сами, может быть, сможем исправить тот вред, который причинили себе. Сможем отказаться от саморазрушения.

И, как это блестяще показано у Фрейда, вы способны вернуться назад во времени, вы способны исцелить прошлое. Оно неизменно как факт: что случилось, того уже не отменишь, но в то же время оно пластично, как продолжающаяся история наших жизней.
Воспоминания могут стать ключом к переменам; они не обязательно должны быть враждебным оружием или тяжкой ношей, которую мы вынуждены влачить.
А иногда воспоминания — это место, куда мы отправляемся, чтобы помянуть умерших. У каждого есть тот первый, жуткий Новый год, в котором больше никогда не будет любимого человека.
Так что неплохо бы тихонько посидеть в этом пространстве горя и утраты и позволить чувствам быть просто чувствами. Эти воспоминания текучие, жидкие. И мы плачем.
Хорошие и счастливые воспоминания тоже нужно чтить. Мы помним столько всяких гадостей и так беспечно относимся к хорошему. Вспомните, что вам принес уходящий год. И даже если хорошего в нем было мало, это "мало" — все равно драгоценность.

"Ну ладно, — можете спросить вы, — а при чем здесь сырные печеньки?"
Независимо от того, закатываете вы многолюдную новогоднюю вечеринку или провожаете старый год в компании кота и собаки, эти печенья идеально подойдут для всех форматов.
Я люблю запивать их холодным сухим солоноватым хересом прямо из холодильника или водкой с содовой и кусочками лайма. Если вы предпочитаете красное, попробуйте что-то легкое, что вы сможете охладить: Ширубль, Гаме или Зифандель. А если вы подаете к столу пармезан, то возьмите Дольчетто д'Альба — это будет самое то.

Я начала готовить сырное печенье сама, когда заметила, что мой любимый голландский производитель стал добавлять в свою выпечку пальмовое масло. Пальмовое масло — вещь сомнительной полезности, что для людей, что для планеты.
У меня есть золотое правило: не покупайте товары, в состав которых входят ингредиенты, которые вы никогда не стали бы использовать, если бы готовили этот продукт сами.
Сырное печенье не должно залеживаться на полках — оно съедается максимум за десять минут.
Так что предлагаю вам попробовать. Готовится быстро, просто и весело. Ну, и после самоанализа всем просто необходима печенька.

ВАМ ПОНАДОБЯТСЯ:

1/2 фунта (225 г) соленого масла хорошего качества
1/2 фунта (225 г) обычной муки (органической)
1/2 фунта (225 г) смеси сыров
Соль по вкусу

О сырной смеси: в качестве основы стоит взять чеддер, приготовленный из сырого молока. Я еще добавляю грюйер и пармезан. Да, тоже непастеризованные. Я могла бы написать длинное эссе о бактериях, но у нас с вами Рождество, а бактерии мало у кого ассоциируются с праздником. Я их в этом не виню, просто они так устроены. Так что оставим размышления о достоинствах и недостатках пастеризации до Двенадцатой ночи, когда станет ясно, была ли я права.

[Двенадцатая ночь, Twelfth Night — последний в череде рождественских праздников. По традиции, праздновать Рождество принято в течение 12 дней, завершая праздник вечером 5-го января; также известен как канун Крещения или сочельник.]

Еще к вопросу о выборе сыров: сливочные сыры и сыры с плесенью для этого печенья не годятся, а вот любой твердый сыр, который вам нравится, используйте смело. Это может быть местный сыр или просто кусок, который завалялся у вас в холодильнике и вам нужно его использовать. Не бойтесь экспериментировать, скоро вы отыщете сочетание, которое понравится вам сильнее всего. Я могу побиться об заклад, что именно так сырные печенья и были изобретены: когда нужно было утилизировать избыток или наоборот, спасти что-то просроченное. В данном случае — заветрившийся вонючий сыр.
(Примечание автора: хорошим способом утилизировать вонючий сыр также являются собаки.)

МЕТОД

Разотрите масло с мукой в миске, пока смесь не станет напоминать панировочные сухари. При желании можно использовать кухонный комбайн.

Добавьте тертый сыр и вымешивайте, пока масса не станет приятной на ощупь и мягкой. Если тесто выходит слишком сухим, добавьте немного молока или яйцо.

Вымесите тугое и гладкое тесто.

Раскатайте тесто в колбаски примерно 8 дюймов длиной. Со слишком короткими вы замучаетесь возиться, а с длинными вам будет неудобно работать дальше.

Отправьте колбаски в холодильник, чтобы они там затвердели (я знаю, что вы только что слепили секс-игрушку, но на это мы отвлекаться не будем).

Когда вам захочется сырного печенья, разогрейте духовку до 180 градусов по Цельсию или что-то в таком духе. Там должно быть ГОРЯЧО. У меня плита "АGА", поэтому я в обычных духовках не разбираюсь, их шум меня раздражает, но сейчас не об этом.
Если у вас тоже "АGА", то, естественно, используйте верхнюю духовку.

Слегка смажьте противень маслом, чтобы печенье не прилипло, либо используйте пекарский пергамент (потом им хорошо разжигать костры).

Нарежьте ваши колбаски на тоненькие кусочки (в зависимости от того, какими вы представляете будущие печенья) и поставьте в духовку на 15 минут.

Оставшиеся колбаски можно заморозить для последующего использования.

Вот и все! Если вы готовите это печенье для прожорливых гостей, не забудьте припрятать несколько штучек для себя, вашего пса и кота. И для самоанализа.

http://s5.uploads.ru/t/jVYA7.png

0

23

http://sh.uploads.ru/t/FgRUq.jpg

ЛЕВ, ЕДИНОРОГ И Я

Еще до того, как все произошло, ангел выстроил перед собой всех животных — каждой твари по одному, потому что у него остался полный список еще со времен ковчега.

Большинство отпало сразу: пауки, обезьяны, медведи, киты, моржи, змеи. Вскоре стало ясно, что для выхода в квалификационный раунд необходимо крепко стоять на земле всеми четырьмя ногами. Желающих все равно осталось предостаточно: лошади, тигры, олень, чьи рога разрослись, как непроходимая чаща, и зебра, раскрашенная в черное и белое, как доводы в споре.
Слон мог унести на своей спине целый мир. Коты и собаки оказались слишком маленькими, а бегемот — слишком своенравным. Шкуру жирафа украшал волшебный узор, но от него рябило в глазах. Верблюды и без того пользовались повышенным спросом, как и крупный рогатый скот. В итоге нас осталось только трое: лев, единорог и я.

Лев высказался первым.

Занимаемая должность: Царь зверей.
Опыт работы: сотрудничал с Геркулесом и Самсоном, а также работал с Даниилом в львином рву.
Особые достоинства: особенное достоинство.
Недостатки: о таковых ничего не известно.

Ангел все тщательно записал.

Затем заговорил единорог.

Занимаемая должность: магическое существо.
Опыт работы: на иврите единорог зовется Re’em — существо, которое нельзя приручить.
Особые достоинства: известен своим умением обращаться с девственницами.
Недостатки: склонен исчезать без следа.

Ангел записал все не менее тщательно.

Настал мой черед.
"Гляди-ка — настоящий осел", — пробормотал лев. Ну да, так и есть. Настоящий осел.

Занимаемая должность: ездовой ослик.
Особые достоинства: довезет что угодно куда угодно.
Недостатки: некрасив, не породист, не умен, ничтожен, незаметен, наградами не отмечен...

Ангел все писал, писал и писал. А потом он дал нам задание: одним предложением обрисовать, почему мы считаем, что пригодны для этой работы.
Лев высказался первым: "Если Он станет Царем мира сего, то Его должен нести на плечах Царь зверей".
Единорог сказал: "Если Он станет Тайной мира сего, то Его должно нести на спине самое таинственное существо на свете".
А я сказал: "Ну, если Он пришел, чтобы взять на себя бремя мира, то лучше будет, если Его самого понесу я".

И вот так оказалось, что я тихонько топаю копытами по красноватому песку пустыни; над моей головой, словно темная скатерть, раскинулось небо, а на спине у меня сидит и дремлет усталая женщина. Мы едем в небольшой городок под названием Вифлеем.

Но этот затхлый, дохлый, тухлый городишко, в обычное время напоминавший сонный пудинг, теперь словно с цепи сорвался. Его обитатели ругались на чем свет стоит, орали, хорохорились, продавали, покупали, торговались, заключали сделки по выгодной цене и тут же перепродавали товар втридорога. И налоги — каждый должен был заплатить все, что с него причитается, и всем нужно было где-то ночевать.
Город был настолько переполнен, что даже мыши сдавали свои норы внаем; кое-где приезжие ночевали в птичьих гнездах, и их свешивающиеся оттуда бороды были полны веточек и сушеных червяков. Муравейники — и те были забиты под завязку; в каждом улье разместилось по три заезжие семьи, и поговаривают, что один человек безуспешно стучался в замерзшее озеро и просил рыб его приютить.

Каждая кровать и пол под каждой кроватью, каждый стул, подушка, занавеска, ковер, каждый выступ, уголок, полка, щелка, закуток, каждая вешалка, каждый буфет и каждая тачка были забиты людьми так, что наружу торчало какое-то месиво из рук и ног. Когда мы подошли к постоялому двору, нам в глаза бросились два огромных порожних глиняных горшка, стоявших по обе стороны от двери.
Будучи ослом, я сунулся головой в один из них в поисках, чем бы перекусить. Оттуда сейчас же высунулась помятая рожа и предупредила: постоялый двор настолько переполнен, что им с братом пришлось выкорчевать оливковые деревья, росшие у крыльца. И естественно, во втором горшке обнаружился его хмурый брат. Голова у него смахивала на дыню.

Мой хозяин, Иосиф, был оптимистом.
Он постучался в дверь. Владелец постоялого двора открыл ее, и наружу выпал спавший в почтовом ящике мальчик.
— Мест нет, — сказал владелец.
— Мне бы только для жены, — попросил Иосиф. — Сегодня ночью она родит Сына.
— Придется ей сделать это на свежем воздухе, — ответил хозяин, закрывая дверь. Иосиф быстро сунул ногу в дверной проем.
— Слушай, — сказал хозяин гостиницы, — ты думаешь, я здесь шутки шучу?
Он показал пальцем вверх, на стропила, где пятеро пауков мрачно глядели на шестерых младенцев, чей отец приспособил паучью паутину под гамаки.
Иосиф кивнул и собрался было уходить, но хозяин окликнул его.
— Сходи на задний двор, к хлеву. Может, там что-то отыщешь.

Нужно сказать, что животные уже знали, что сегодня ночью произойдет что-то необычное: животные всегда знают о таких вещах.
Между ними прошел слушок: бык видел звезду, разгоравшуюся все ярче и ярче, а верблюду шепнул на ушко его брат, работавший на царском подворье, что сегодня в Вифлеем явится сам царь.

Мария, Иосиф и я пробрались в переполненный хлев. Там пахло сладковатым теплым навозом и сухим сеном. Мне хотелось есть. Иосиф сгреб сено в кучу и расстелил поверх него одеяло, которое достал из седельной сумки. Потом он вышел наружу, наполнил бурдюк водой из колодца и, поскольку он был добрым человеком, то принес воды и для разгоряченных животных. Мария была рада, что от нас идет тепло. Она ненадолго задремала.

Иосиф расседлал меня и вывел во двор, чтобы я мог съесть свой ужин. На улице было холодно, сухо и ветрено. Звезды сияли ярко, как начищенные колокольчики. На темном небе прорезался серпик молодого месяца, и окружавшие город поля серебрились под его светом, но будто во сне, а не наяву.

— Нынешней ночью что-то случится, — сказал бык. — Спиной чую.
— А я нюхом чую, — сказал пес.
— У меня даже усы дрожат, — сказал кот. Лошадь насторожила уши и поглядела на небо. А я ел, потому что был голодным. Лопал, как только может лопать осел, и вдруг увидел, как у моих копыт вспыхнул свет. Сначала он был серым, а потом стал ярче и разлился по истоптанной земле и комьям подмерзшей грязи вокруг хлева. Я посмотрел наверх: покосившаяся задняя стена постоялого двора была такой же темной, а вот хлев светился. Два существа сидели в ярком сиянии прямо на гребне крыши, на скользкой глиняной черепице. Их ноги были босыми и чистыми, волосы их ниспадали и струились, словно быстрая река, и у каждого за плечами висела длинная труба.
А над ними стояла звезда — так низко, что я забоялся, как бы ее краешек не разрезал крышу пополам и не воткнулся в трухлявые стропила, и тогда хлев и звезда стали бы одним целым, смешав воедино сено, навоз и мир горний.

Тут поднялся великий шум, и во дворе появились три верблюда, украшенные драгоценными камнями, вычищенные и вычесанные. От них шел пар. Верблюды по команде опустились на колени, и на землю сошли трое волхвов, и каждый держал в руках по прекрасному ларцу неимоверной цены.
Среди всего этого света и суеты я тихонько просеменил сквозь дверку и протиснулся сквозь толпу зверей туда, где Иосиф стоял на коленях, а Мария — на четвереньках, совсем как мы. Что-то зашумело, словно льющаяся вода, а потом раздался крик, и это была жизнь.
Это была жизнь, в крови и муках, влажная, дымящаяся, как дыхание на морозе; и это было Дитя со сморщенным личиком и закрытыми глазками, такое маленькое, что его спина уместилась на ладони Иосифа. И вдруг взревели трубы, стена хлева исчезла, а я поднял голову и увидел ангелов — их ноги пробили провисшую крышу, их тела вытянулись в струнку, а сами они трубили в трубы, возвещая начало одному и конец другому. Я не знаю, как это сказать, но все начала и концы на свете переплетены и сходятся вместе, словно ставни, и соприкасаются друг с другом, как крылья ангелов.

Я запрокинул голову назад и заревел что есть мочи, присоединяясь к ангельским трубам. Я задрал нос так высоко, а крыша так провисла, что ступня ангела задела меня, пока я пел.

Волхвы вошли внутрь, хотя больше не существовало ни внутреннего, ни внешнего; нас всех вывернуло наизнанку, и прошлое с будущим с ревом проносились мимо нас, словно ветер, а над нами, подобно ангелам, подобно звезде, реяла вечность. Волхвы преклонили колени, и один из них, самый молодой, расплакался.

Затем вошли четверо пастухов — одетые в овчины и пахнущие овечьим пойлом. Они принесли дымящуюся вареную баранину, разлили отвар по деревянным плошкам, и Иосиф накормил Марию. Она прижалась к нему, а Дитя лежало под ее плащом, и его тело сияло, окутывая свечением тело матери. От ангелов исходил золотистый свет, звезды на небе отливали серебром, но Младенец затмил их всех. Они обмыли Его. Они обернули Его в пеленки. Они уложили Его в ясли.

Позже, в ночи, в хлев тихонько, на мягких лапах вошел лев и склонил голову. Где-то в ночи, сквозь щель в стене, куда могла втиснуться только мысль, единорог коснулся Младенца своим рогом.

А потом настало утро — с потягиванием, зеванием, сопением, обнюхиванием, фырканьем и обычной суетой. Я пробежался к двери гостиницы. На пороге, прямо на своих горшках сидели хмурые дынноголовые постояльцы и пили кофе из жестяных кружек.
— Глянь только на его нос! — сказал один.
— Чего это он такое ел? — спросил другой.
Я скосил глаза к собственной бархатистой переносице, но ничего необычного не увидел.
А вокруг просыпался город. Торговцы и пастухи, погонщики верблюдов и менялы перешептывались о том, что происходит нечто чудесное.

На порог вышел хозяин постоялого двора. Он первым разузнал новость: в Вифлеем приезжает царь Ирод. Какая честь, какая радость, так вот что предрекала звезда. Да еще один постоялец ночевал в пустой винной бочке и теперь всем заливает, что видел на крыше хлева ангелов. Тут он посмотрел прямо на меня.
— А что у тебя с носом?

Трое волхвов отбыли еще до рассвета. Им было видение, что они должны возвращаться другим путем. Я видел, как их дромадеры плавно, словно танцуя, уходят в поля, где пастухи уже разводили утренние костры.
От событий прошедшей ночи не осталось ничего, кроме трех ларцов с драгоценными дарами да дыры в крыше, где ангелы сидели и болтали ногами на самом краешке времени, и еще того факта, что дверь хлева была сорвана с петель. Иосиф расплатился за дверь кусочком золота из ларца, показал хозяину новорожденного мальчика, а потом они поговорили о звезде, которую видели на востоке, и хозяин начал пересказывать слухи об Ироде и глупые басни о кем-то виденных ангелах, а потом из-за угла выбежал я, естественно, носом вперед.
— Ох ты, чтоб мне провалиться! — воскликнул Иосиф.

Оказалось, что, когда я ревел в хлеве, ангельская ступня коснулась моей морды, и теперь мой нос стал золотым, как труба, возвещавшая приход нового мира.

Мы не стали дожидаться Ирода, а отправились в Египет, никому ни слова не говоря. И я нес Марию и ее Дитя — нес много дней и ночей подряд, пока мы не пришли в безопасное место.

Иногда, когда небо очень холодное и ясное, а я отшагал свою дневную норму шагов и стою в теплом стойле в полудреме, мне кажется, что я вижу ту самую трубу — ее раструб, длинный завиток и ступню ангела, чистую и белую, свисающую откуда-то с края звезд. И тогда я собираюсь с духом и реву изо всех сил. Вспоминая, празднуя, предупреждая. Я пою об удивительном случае; обо всем, что находится здесь, внизу, и о том, что скрыто где-то там. О сене, навозе и мире горнем.

http://s7.uploads.ru/t/hNWvc.jpg

0

24

http://s9.uploads.ru/t/8Sakd.jpg

МОЙ НОВОГОДНИЙ СЭНДВИЧ СО СТЕЙКОМ

Для меня канун Нового года, как и канун Рождества — это время для размышлений. Хороший повод оглянуться назад, но не затем, чтобы что-то улучшить. Такой подход хорош по отношению к практическим вещам: можно, например, усовершенствовать технику плавания или подтянуть свой французский. А вот действительно важные вещи не нужно делать лучше. Их нужно делать по-другому.

Вы можете изменить свое поведение по отношению к партнеру или детям. Возможно, это принесет в вашу жизнь больше радости.

Вы можете наверстать потерянное время.

Вы можете отпустить то, чему давно пора уйти.

Делать что-то иначе — трудное занятие. Мы любим привычки. Я полагаю, именно поэтому многие решают с Нового года начать новую жизнь. Некоторые даже это делают (с помощью чудовищного волевого усилия), но большинство терпит неудачу. Действия и поведение — сиречь привычка — всегда на поверхности. А то, ПОЧЕМУ в тех или иных обстоятельствах мы поступаем именно так, скрыто куда глубже. Поэтому изменить образ действий очень сложно, если изменения при этом не затрагивают нечто более фундаментальное в самих нас.

Моя старая подруга Мона (она еврейка) говорит, что мы идем по жизни с двумя мешками, и очень важно понимать, в который из них класть свои проблемы. Один мешок — это время и деньги. Другой — вопросы жизни и смерти.
Вопросы жизни и смерти включают в себя все виды осознанной жизни: вообще все, кроме того, что связано с удовлетворением материальных потребностей. Также они включают в себя необходимость примириться со смертью.

Миссис Уинтерсон встречала Новый год со странной смесью уныния и предвкушения. Для этой женщины жизнь была подготовкой к смерти. Где-то там существовал лучший мир, только вот автобусы туда не ходили, а она за всю свою жизнь так и не выучилась водить.
Каждую новогоднюю ночь она вслух интересовалась, станет ли наступающий год для нее последним. И станет ли он годом Апокалипсиса.

Наши тренировки проходили так: посреди ночи, когда я уже спала, а папа был на ночной смене, миссис W вставала внизу у лестницы и издавала свою версию трубного гласа, возвещающего конец света. У нас дома не было духовых инструментов, поэтому обычно она исполняла его на губной гармошке или расческе с бумажкой. Иногда она просто колотила в кастрюлю.

Я должна была сбежать вниз по лестнице и спрятаться в чуланчике под ступеньками, где стояли два табурета и керосиновая лампа. Еще там было много банок с консервами. Потом мы читали библию и пели. Когда настанет конец света, мы залезем в чулан и будем ждать, пока ангел освободит нас. Мне было интересно, как поместятся под ступеньками его крылья, но миссис Уинтерсон сказала, что ангелу не будет нужно лезть в чулан.

Я не знаю, как во все эти планы вписывался папа, но у него еще со времен войны осталась каска, так что, может быть, предполагалось, что он наденет ее и подождет снаружи.

Мы жили в преддверии конца времен. Такая жизнь требует постоянного напряжения всех сил, и именно так я и жила. И живу до сих пор. Как много из прошлого мы несем с собой! И если мы не можем его изменить, то нужно хотя бы это признать.
По крайней мере, так вы сможете посмеяться над ним или обернуть его себе на пользу.

У нас была семейная новогодняя традиция: сжигать прошлогодний календарь, когда часы начинают бить полночь. Я до сих пор ее соблюдаю. Мне нравится обходить дом и собирать старые календари. И да, я осознаю, что в наши времена лишь немногие люди имеют доступ к открытому огню, а шредер, увы, не придает ритуалу должного поэтического наполнения.

Моя подруга записывает то, о чем сожалеет, на листе бумаги и сжигает его на пламени свечи. Другие мои знакомые запускают фейерверки: каждый выстрел символизирует загаданное желание, которое должно исполниться.

Пламя — стихия праздничная и своенравная. Свет и огонь всегда символизировали дух, противостоящий неумолимому времени.
Около полуночи я включаю радио. Колокол Биг Бена, отбивающий наступление нового часа, придает происходящему торжественность и ощущение ритуала.

С первым ударом главного колокола я открываю заднюю дверь дома, чтобы выпустить Старый год. Встаю рядом и провожаю его. Прощай!

С последним ударом я распахиваю переднюю дверь, чтобы впустить Новый год, и приветствую его приход.
Все это очень непросто успеть, потому что по пути нужно еще пройти мимо камина и разобраться с календарями.
И обычно, поскольку на всех иногда накатывает приступ сентиментальности, я сама себе читаю строки Теннисона:

Звон колокольный пусть летит
В ночь, в облака, в морозный свет.
Был год — и вот уж года нет,
Звони и дай ему уйти.

Дальше его поэма "In Memoriam" превращается в простыню высокопарного убористого текста, так что я ограничиваюсь первой строфой. Быть великим поэтом совсем не означает, что вы всегда пишете хорошие стихи.
И это тоже новогодний урок и назидание.

Мы люди, а не роботы. У нас бывают неудачные дни. С нами приключается душевный разлад. Мы загораемся, а потом терпим неудачу. Мы нелинейные существа. У нас есть сердца, которые так легко разбить, и души, с которыми мы не знаем, что делать. Мы убиваем и разрушаем, но в то же время строим и воплощаем. Мы побывали на луне и изобрели компьютеры. Мы отдали на откуп многое, но у нас все еще остаемся мы сами, и с этим нужно как-то жить. Мы — пессимисты, знающие, что уже слишком поздно, так какого же черта тогда мы снова становимся влюбленными детьми, едва забрезжит второй шанс? А каждый Новый год — это и есть следующий шанс.

Кстати, а что такое, собственно, Новый год?

До 1752 года Британия и ее колонии (ты уж извини, Америка) отмечали два новых года, потому что официально Новый год наступал 25 марта, на Благовещение. Почему? Да потому, что если Иисус должен родиться 25 декабря, то Мария должна была зачать вовремя, а именно 25 марта, в день, который очень близок к дню весеннего равноденствия (21 марта), в который наши дохристианские предки праздновали Новый год. Весна, возрождение жизни, возвращение солнца — все весьма разумно.
В Британии январские новогодние праздники отмечались с XIII века, но до века XVIII официально Новым годом считалось 25 марта, и каждый год это вносило трехмесячную путаницу в летоисчисление, в зависимости от того, считали вы новый год наступившим в январе или марте.

А чтобы никому не было скучно, в 1852 году римская католическая церковь отменила юлианский календарь, введенный Юлием Цезарем в 45 году до рождества Христова, и начала измерять летоисчисление по Григорианскому календарю, который используется до сих пор.

Проблема заключалась в том, что продолжительность года в юлианском календаре на 11 минут больше, чем продолжительность года солнечного, из-за чего каждые 128 дней к календарю добавляется лишний день. К тому времени когда настали 1500-е годы, висевший на стене календарь (ладно, на самом деле на стене ничего такого не висело, но вы меня поняли), так вот, висевший на стене календарь уже не имел никакого отношения ни к двум ежегодным равноденствиям, ни к солнцестояниям. Папа Григорий решил, что Европе нужен новый календарь, названный, конечно же, в честь него; и поскольку он был папой Римским, то все вынуждены были согласиться. Все, кроме Англии.

Англия как раз была занята расколом с католической церковью — это был наш первый Брексит, первый развод с Европой. Естественно, мы не собирались покупаться на новый календарь, в котором над каждым месяцем красовалась новая картинка с изображением ненавистного понтифика.
Поэтому мы так и продолжили жить, отставая на одиннадцать дней от остальной Европы, причем не только мы, но и Америка тоже, с того момента, когда первые пуритане высадились на берег у Плимут Рок. Так все и шло до 1752 года.

[Плимутский камень (англ. Plymouth Rock) — скала, к которой, по преданию, причалили в 1620 году высадившиеся с корабля "Мэйфлауэр" Уильям Бредфорд и прочие отцы-пилигримы. Эта высадка служит отправной точкой истории США.]

Вы можете расслышать отголоски старого календаря в названиях месяцев: сентябрь — седьмой месяц, октябрь — восьмой, ноябрь — девятый, декабрь — десятый.
Состоявшийся в 1752 году переход на новый календарь повлек за собой "потерю" одиннадцати дней. Так, после 2 сентября 1752 года наступило сразу 14 сентября.
Время — это сплошная загадка.

А вот рецепт моего новогоднего сэндвича со стейком.

ВАМ ПОНАДОБЯТСЯ:

Самый лучший ржаной хлеб, который вы можете себе позволить.
Стейк без кости. Купите филе и нарежьте его тоньше, чем обычно: вам ведь его в сэндвич класть.
Красный и зеленый листовой салат: радиккио, цикорий, салат-ромен.
Хрен.
Домашний майонез (см. "Рождественский гравлакс по рецепту Сьюзи").

МЕТОД

Нарежьте хлеб не слишком тонкими кусочками и намажьте майонезом. Масло не подойдет.

Положите зелень на оба кусочка.

На сковороде или гриле поджарьте стейк по своему вкусу: с кровью или зажаристый, и положите по одному или два кусочка на хлеб.

Слегка смажьте стейк хреном.

Накройте вторым кусочком хлеба так, чтобы зелень не выпала.

Разрежьте пополам очень острым ножом.

И немедленно съешьте.

Запивайте слегка охлажденным красным вином типа Гаме в любое время дня, даже на завтрак. В конце концов, новый год на дворе, и завтра миллионы людей будут зарекаться пить, садиться на диеты и начинать новую жизнь. Будьте последовательны.
Если ко мне в гости заглянули вегетарианцы, я готовлю для них сэндвич с омлетом. Вместо майонеза использую коричневый соус и подаю сэндвич с бокалом шампанского или чашкой крепкого чая. Это максимум, что я могу для них сделать.

С Новым годом!

[HP Sauce, коричневый соус — густой соус на основе томатной пасты, солодового уксуса, сахара, ржаной муки, соли и специй. Самая известная разновидность этого соуса продается под маркой HP. Используется как приправа к горячим и холодным блюдам, а также как ингредиент для супов и рагу. Популярен в Англии, Канаде, Ирландии, Австралии и Новой Зеландии.]

0

25

http://s8.uploads.ru/t/uGYR6.jpg

СВЕТ СЕРДЦА

Вечером накануне Рождества Марти засиделся в гостях допоздна. Сара всегда закатывала вечеринку в Сочельник, а на следующий день, как и все их знакомые евреи, отправлялась праздновать Рождество в китайский ресторан.

Гости уже разошлись, а Марти стоял и смотрел, как за окном тихонько падает снег. Улица была спокойной и пустой.

— Праздник-шмаздник, — сказала Сара, поставила стопку тарелок возле посудомоечной машины, подошла к Марти, встала рядом и легонько коснулась его плеча. — Иисус был евреем, рожденным в Вифлееме. Почему на Рождество всегда идет снег?
— Да, снег идет, с этим не поспоришь, — ответил Марти. — А мне нравится, когда на Рождество все в снегу. Бинг Кросби, Джуди Гарленд, "День придет, и снова будет праздник, будет Рождество..." и так далее.

[Have Yourself a Merry Little Christmas — одна из самых знаменитых рождественских песен. Авторами песни являются Хью Мартин и Ральф Блейн, а популярной она стала после исполнения Джуди Гарленд в фильме 1944 года "Встреть меня в Сент-Луисе".]

— Нечего здесь сентиментальщину разводить, — улыбнулась Сара.
— А что с ней не так? — ответил Марти. — Это же мы изобрели душещипательность и розовые сопли.
— Мы и христианство изобрели, но что это нам принесло? Сотни лет гонений.
— Изобрести-то мы его изобрели, но сами в него не поверили: для этого мы слишком практичны. Если рассматривать его как историю, можно со смеху надорваться: работяга-плотник, по совместительству — Мессия, воскрес из мертвых и улетел на небеса. Подумай, что было бы, если бы мы оформили копирайт.
— Да уж, сценарий так себе. Но историю переписать нельзя.
— А чем, по-твоему, я каждый день занимаюсь у себя в офисе? "Ой, а мы можем расторгнуть этот контракт?" "Ой, а мы можем помешать этим людям расторгнуть контракт?"
— Это просто бизнес, а я говорю о жизни. О нашей обычной жизни, которую мы все проживаем.
— Постой, разве не ты у нас психотерапевт? Я что-то пропустил?
— Нет, ничего ты не пропустил. Если хочешь поговорить о порождениях человеческого разума — а я воспринимаю религию именно так, —  тогда и психоанализ изобрели евреи, потому что каждый еврей с удовольствием изменил бы прошлое: "Ой-вей, зачем она съела это яблоко?.. Конечно, кормят здесь вполне прилично, но видели бы вы, как мы кушали до потопа!.. И вы говорите мне, что это — земля обетованная?.. А можно мы скинемся, наймем “Uber” и умотаем обратно в Египет?.." Разве не каждый из нас хотел бы изменить прошлое?.. Сожаления, неудачи, ошибки? Но это невозможно.
— Возможно, — возразил Марти. — Но не общую историю, а личную. Вместе взятые, мы обречены и безнадежны, здесь я с тобой согласен. Но для отдельного человека изменить можно многое. Я знаю, что ты сама в это веришь.
— Где сердце лежит, туда и око бежит. Но куда бежать, если сердце разбито? — сказала Сара. — Моя работа перед Рождеством всегда превращается в испытание. Люди переживают праздники тяжелее, чем будни. Кстати, а как у тебя дела? Как ты сам поживаешь? Прости, сегодня у нас совсем не было времени поговорить — столько народа кругом и все такие шумные. Налить тебе скотча?
Марти покачал головой.
— Мне уже пора.
— Завтра в ресторане сядешь рядом со мной?
— Я не приду. Хочу побыть с Дэвидом. Он любил Рождество.
— Марти… Так не годится…
Вместо ответа Марти поцеловал Сару в щеку, взял пальто и ушел, позабыв перчатки.

На улице было потрясающе тихо. Неужели все уже улеглись в кровати и ждут Санту? Сколько восхитительной чепухи происходит на Рождество! Санта-Клаус, елки, эльфы, подарки, разноцветные гирлянды, украшения, волшебство, чудо рождения. Зимнее солнцестояние прошло, самые короткие дни года только что миновали, и именно теперь так хочется ощутить что-то вроде надежды…
Марти начал напевать Джуди Гарленд — кажется, из "Встреть меня в Сент-Луисе"?
"День придет, мы снова будем вместе, если разрешит судьба…"
А до тех пор придется как-то справляться самому.

["Встреть меня в Сент-Луисе" (англ. Meet Me in St. Louis) — классический цветной музыкальный фильм, снятый на киностудии Metro-Goldwyn-Mayer. Вышел на экраны в 1944 году и стал в США одним из самых кассовых фильмов года.]

Дэвид умер. Вот уже со второй рождественской вечеринки Марти возвращался от Сары один.
Год назад он остался у нее, на диване, под грудой одеял. Они были теплыми и не пропускали холод снаружи, но ничего не могли поделать с холодом, угнездившемся в его сердце.
"Любовь — это безнадега, — подумалось ему. — Окончательное и бесконечное "если бы только". Соблазнительное завихрение во времени, когда жизнь меняет свое течение дважды. В тот день, когда вы встречаетесь. И когда расстаетесь".

Дэвид был мечтателем, садовником, спортсменом, непоседой. Марти предпочитал посмотреть фильм и разделить трапезу с друзьями. Дэвид вообще не ел горячих блюд, разве что их приготовит кто-то другой. Будучи предоставленным самому себе, он перебивался бутербродами с сыром и консервированными сардинами, запивая их самым лучшим вином. Он пригоршнями ел листья салата и сырую морковку прямо с грядок в саду. Марти ругался и пытался донести продукты до кухни, чтобы опробовать новый рецепт. Дэвид считал, что готовить нужно на глаз, доверяясь собственной интуиции. "Это потому, что ты никогда не готовишь", — отвечал Марти.
Дэвид верил в предзнаменования. "Ищи знаки", — твердил он в те моменты, когда нужно было принимать решения, а Марти вздыхал и пытался трезво оценить риски.
"Хорошо, что мы не пробовали познакомиться через сайт знакомств, — как-то сказал Марти. — Потому что мы бы ни за что не сошлись".
Они были полными противоположностями друг другу и даже жили в разном времени. Марти засиживался на работе допоздна. Дэвид с раннего утра уже ковырялся в саду. Дэвид спал как убитый, Марти каждую ночь минимум два часа пялился в потолок.
Марти любил всюду приходить вовремя. Дэвид вечно опаздывал. "Он жил с ускорением, — подумал Марти. — Его тело не могло угнаться за его разумом, тот вечно забегал вперед. А для тела время однажды вышло".

Город, наконец, прекратил отсчитывать время, остававшееся до Рождества. Такое ощущение, что каждый был космическим кораблем, а Рождество — звездой, к которой нужно было успеть стартовать.
Сегодня днем, после обеда, магазины закрылись. Продавцы разошлись по домам. Марти знал, что миллионы людей все еще что-то покупают онлайн, но по крайней мере они больше не путались у него под ногами, и по улицам стало можно пройтись — если не в покое, то хотя бы в тишине. Он любил гулять. Любил бродить по городу. Ему не нужно было отправляться, как это называется, "на природу", чтобы прогуляться. Все, чего он хотел, это засунуть руки в карманы, сориентировать внутренний компас примерно на восток и топать, пока не устанет, а потом сесть на автобус до дома. Он часто так поступал после похорон Дэвида. Это был способ побыть с ним.

Что Марти больше всего раздражало в смерти, так это тот факт, что ты почти все время думаешь об ушедшем человеке. Лишающее разума, отнимающее все силы наваждение. Зато появились вещи, которые делать больше не нужно. Ты больше не договариваешься встретиться после работы в шесть и пойти поужинать в ресторане. И не спешишь подогнать работу, чтобы уйти пораньше и провести выходные вместе. И у тебя больше нет благословенной возможности замотаться и вроде бы полностью забыть о человеке, а потом поднять голову, глянуть на часы и ощутить прилив эмоций, предвкушение — сексуальное, чувственное понимание того, что скоро вы оба выйдете с работы, увидитесь, поплывете по улицам среди тысяч других, но будете двигаться рядом, в уверенности и определенности: вы вместе.
И всегда та же улыбка, приветствие, поцелуй; его рука на твоем плече, как дела, что ты будешь, ох, я так рад тебя видеть. И потом можно остаться вместе, а не уходить домой. Ночь, тишина, он отвернулся от тебя и спит, а ты невидимо касаешься его обнаженной спины, и ваша постель — плот на волнах времени.

Они вместе исходили Лондон вдоль и поперек, и теперь прогулки стали для Марти способом провести время с мужчиной, которого он любил.
Как будто он и правда был здесь. Марти прощался с ним у дверей дома, а иногда оставлял умершего Дэвида на автобусной остановке — целовал его и уходил, не оборачиваясь назад.
Потом, дома, он наливал себе выпить, готовил чай или садился почитать книгу, и ему ненадолго делалось легче. Но он по-прежнему часто просыпался по ночам и долго ворочался в пустой кровати.
— Пора тебе попробовать с кем-то встречаться, — говорила ему Сара.
— Я не готов.

Сара жила в Камден-тауне. Марти жил в Шордитче, в старинном георгианском особняке, принадлежавшем его родителям. Когда-то они хотели его продать, но цены на недвижимость упали, и тогда они оставили городскую жизнь и переехали в пригород, а дом стали сдавать в наем, комнату за комнатой. Жившим в нем студентам приходилось совместно пользоваться единственной ванной комнатой.

[Кэмден-таун — исторический район, расположен в центре внутреннего Лондона к северу от Вестминстера и Сити.
Шордитч — район в восточной части Лондона, примыкает к центральной части города в части Сити.]

Марти унаследовал дом и продолжил сдавать комнаты, а сам жил в цокольном этаже, где из удобств был только кран с холодной водой.
Через некоторое время он перестал нуждаться в квартирантах и занялся восстановлением дома. На это ушло несколько лет; большую часть работ он проделал сам.
Он жил один, потому что так ему нравилось. Встречался с мужчинами, но отношений не заводил. Дэвид стал первым человеком, в которого он влюбился.

Дэвид к нему так и не переехал: в доме было более чем достаточно места, но Дэвид обожал свою крохотную светлую квартиру-студию, которую снимал в районе Кинг-Кросс.
Марти подозревал, что Дэвид встречается и спит с другими мужчинами, но вопросов не задавал. Дэвид любил ходить по клубам. Из них двоих он был более смелым и ярким, даже вызывающим.
"А что такого вызывающего в том, чтобы держаться за руки?" — как-то спросил он, когда Марти пронервничал по этому поводу всю дорогу домой и целый вечер, а потом еще весь следующий день чувствовал себя неловко.
Дэвид ходил на тренировки, любил свое тело, и у него был пирсинг в ухе. Марти подарил ему сережку с бриллиантом вскоре после того, как они познакомились.
— Вот она как раз "яркая и вызывающая", — сказал Дэвид. — В ней струится и переливается свет. Видишь, это он от меня отражается!

Однажды вечером Марти затаился на улице у студии Дэвида. Он увидел, как тот вошел в дом с каким-то мужчиной постарше. Примерно через час мужчина ушел.
В тот вечер Марти с Дэвидом собирались в кино на ночной сеанс. Марти послал ему сообщение, в котором отменял встречу без объяснения причин. Он не стал рассказывать Дэвиду о том, что видел, но именно в ту ночь к нему пришло осознание: либо он начинает шпионить за своим любовником, либо ему нужно остановиться прямо сейчас.
Дэвид был Дэвидом. Почему мы влюбляемся в человека за то, что он великолепен, но тут же пытаемся это великолепие перекроить?

Марти снова стал появляться у дома Дэвида только после того, как Дэвид умер. Минимум раз в неделю он проходил мимо его студии, и это наполняло его грустью и злостью. Ни лучше, ни легче ему не становилось, но он продолжал это делать.
Вот и сейчас он проходил мимо этого здания. Занавески, которые вешал Дэвид, все еще обрамляли его окна. Наполовину задернутые, как он любил. Сегодня в окне переливалась новогодняя гирлянда. А Дэвид зажег бы свечу. Одну-единственную свечу.
Когда они только познакомились, Дэвид привел Марти к себе в студию и зажег свечу. Они стояли у холодильника и целовались, и с тех пор Марти стал считать холодильники чем-то очень поэтическим. Иногда он проходил мимо какого-нибудь из них и ласково его похлопывал, будто все холодильники мира были их с Дэвидом доброжелателями и способствовали их роману.
Но Марти был от природы застенчив, и ему понадобилась целая неделя после их первой ночи, чтобы решиться снова написать Дэвиду.
Тот как раз был на пробежке, увидел сообщение, подбросил телефон в воздух и снова побежал. Он пробежал всю дорогу до Коламбиа роуд, где находился ближайший к дому Марти цветочный магазин.
Марти открыл дверь — в халате, потому что на дворе стояло раннее воскресное утро, и увидел Дэвида. Тот привалился плечом к дверному звонку, а в руках сжимал охапку цветов. Казалось, в узенькой прихожей стало светлее от полыхающих розовых пионов.
— Я и не думал, что люблю срезанные цветы, — сказал Марти.
— Это знак, — ответил Дэвид.

Вскоре Дэвид превратил длинный, узенький задний двор дома Марти в землю обетованную, засадив его вьюнками, глицинией, старинными сортами английских роз и лавандой. Выходящие на улицу окна теперь были распахнуты, в дом, словно музыка, ворвалась жизнь и наполнила собой все комнаты.
"Спасибо, что сделал меня счастливым", — сказал Марти, обращаясь к одинокой свече. Дэвид любил мерцание маленьких огоньков. В их первое лето (он тогда как раз навел порядок в саду), в ночь летнего солнцестояния Дэвид потащил Марти в бар и не давал вернуться домой, пока не стемнело. Было уже почти одиннадцать вечера, завтра Марти нужно было на работу, но Дэвид что-то задумал, и его невозможно было остановить. Когда они добрались до дома, он побежал вперед, бросил входную дверь распахнутой и с криком "Только не зажигай свет!" скрылся внутри.
В конце длинного, узкого коридора, выходившего в длинный, узкий двор, мерцал свет. Марти пошел вперед. Задний двор был залит светом чего-то вроде китайских фонариков, только эти были продолговатыми, совсем не круглыми, и висели они везде: сверху на заборе, посреди роз и на грядках с листовым салатом, испускавшим странный зеленоватый потусторонний свет.
— Фонарики-светлячки, — сказал Дэвид. — Потому что сегодня такой день, когда Солнце останавливается. Понимаешь, само слово "солнце-стояние" означает, что светило замерло и не двигается. Я хочу, чтобы наше с тобой солнце остановилось здесь и сейчас. Чтобы нам с тобой хватило пространства и времени.
Они тогда занялись любовью прямо в сарайчике, на раскладушке.

Марти поднял голову и посмотрел на окно, в котором больше не было свечи. А потом развернулся и побрел домой коротким путем, волоча с собой тяжелую ношу, в которую превратилось его сердце.
Дэвид тогда сжал его руку в последний раз и прошептал: "Я пошлю тебе знак..."
Но знака так и не было. И никогда не будет, так ведь?
Марти не верил в загробную жизнь. В отличие от Дэвида.
— Да в самой идее ничего интересного нет! — спорил Марти. — О чем мы вообще разговариваем?
— Пятьдесят на пятьдесят, — ответил Дэвид. — Один из нас прав, другой — ошибается. И когда мы будем умирать, в тот самый последний осознанный миг один из нас скажет: "О черт!"
"Жизнь после смерти..." — подумал Марти, а потом произнес вслух, ни к кому не обращаясь, потому что на улицах никого не было: "И тогда я ему сказал: может, ты и в Санта-Клауса тоже веришь?!"

Мир был белым и ярким. Высокие, ровные сугробы отражали свет фонарей. Марти глядел в пустоту, ожидая ответа на свой вопрос, и вдруг заметил, что освещение изменилось, как будто белизну накрыла огромная тень. Он поднял голову.

В белесом снежном небе, как раз над его головой, подобно воздушному шару плыл гигантский надувной Санта, волоча за собой стайку букв ХО ХО ХО. Марти ясно разглядел его черные сапоги, красный колпак и свисающий с плеча мешок. Его что, сорвало со стены какого-то пафосного офиса? Или это рождественский розыгрыш? Что он делает там, в небе, молчаливо пролетая над притихшим городом?

Марти стоял и смотрел, как Санта замирает в ночном морозном воздухе. Кажется, он помахал Марти рукой. У Марти не было никаких причин махать в ответ, но он это сделал. После этого Санта, похоже, сменил направление движения; теперь он больше не летел на запад.
Он двигался на восток, вместе с Марти.
Марти засунул руки поглубже в карманы пальто и зашагал быстрее. Он любил Рождество, правда любил, но что, теперь его обязательно должен провожать домой символ праздника в виде надувного Санта-Клауса?

— Эй, — однажды сказал Дэвид, — как тебе нравится, что на одну и ту же открытку одновременно угодили малиновки и верблюды?
— Когда там у нас изобрели рождественские открытки? — переспросил Марти. — В викторианские времена? Тогда все может быть.
— Почтовые услуги и дешевая печать, — сказал Дэвид. — Да, ты прав. Это сделал Генри Коул, в 1843-м, в Англии. Он работал в недавно открывшемся отделении, которое отвечало за пенни-почту. А в Америке первая рождественская открытка была выпущена в 1874 году. Хоть в этом мы их обскакали.
— Мне нравится, когда ты мне о таком рассказываешь, — сказал Марти.

Дэвид рисовал и подписывал их рождественские открытки. В свое последнее Рождество он чувствовал себя совсем неважно, но отправил Марти с поручением купить пятьдесят штук кругленьких плоских батареек и провел целый день в постели, что-то вырезая из бумаги. К ним заглянул в гости знакомый, и Дэвид попросил Марти сходить за шампанским.
Когда Марти вернулся с бутылками и поднялся в комнату Дэвида, то обнаружил только пустую кровать. Он запаниковал и побежал по комнатам, выкрикивая его имя. Знакомый ушел и оставил дверь во двор открытой. Марти услышал Джуди Гарленд: "В будущем году печали все пройдут..."
Марти вышел во двор. К каждой шпалере и подпорке, к каждому горшку и каждой грядке, и даже к двери были прикреплены светящиеся бумажные сердечки — белые, красные и бледно-зеленые.
Закутанный в одеяло Дэвид сидел посреди мерцающей темноты в инвалидном кресле и улыбался, довольный собой и своим сюрпризом.
— Тебе понравились фонарики-светлячки, которые я сделал в наше первое лето. Ну вот, теперь я сделал сияющие сердца. Они твои и мои, и я тебя люблю.

Марти встал на колени у его кресла, опустил голову Дэвиду на колени и выплакал все слезы, которые раньше пытался сдержать. Дэвид тоже плакал, и волосы у Марти намокли, а потом Дэвид сказал:
— В одной стране, где царила вечная зима и никогда не наступало лето, жила-была принцесса. Она так горевала о своих утратах и так сильно плакала, что ее замерзшие слезы превращались в жемчужины, а птички подхватывали их и уносили, чтобы украсить свои гнезда. Мимо проезжал принц, как и полагается в сказках. Он увидел жемчужные гнезда и спросил у птичек, откуда они взяли такие богатства, и птицы показали ему дорогу к плачущей принцессе. К тому времени она наплакала горы жемчуга. Сказка заканчивается тем, что он поцеловал ее и в тот день зима закончилась.
— Это самая трогательная сказка из всех, что я слышал, — сквозь слезы отозвался Марти.
— Как чудесно! — воскликнул Дэвид, и они рассмеялись, а потом Марти открыл шампанское, и они вместе сидели в свете сияющих сердец, которые не гасли все Рождество. Все, кроме одного — Марти тайком забрал одно сердечко себе и вытащил батарейку, чтобы Дэвид всегда оставался с ним.
Дэвид знал, о чем Марти думает. Он крепко обнял его.
— Здесь и сейчас, — сказал он. — Сегодняшняя ночь — в настоящем. Земли обетованной нет ни в прошлом, ни в будущем — она всегда есть только сейчас.
— Не оставляй меня, — попросил Марти.
— Ищи знаки, — ответил Дэвид.

Марти добрался домой. На ступеньках лежали двое пьяниц и показывали куда-то в небеса. Марти дал им денег и не стал смотреть вверх. Он знал, что наполненный гелием Санта все еще там. Теперь он завис над его домом, как та звезда из рождественской истории.
Марти вошел в дом и сразу пошел в спальню. На часах было без четверти два ночи. Он крепко уснул, но через какое-то время проснулся от слов Дэвида: "Я же говорил тебе: ищи знаки..."
Марти подскочил в кровати. Светящиеся стрелки часов все еще показывали без четверти два. Наверное, они остановились. В спальню пробивался слабый свет уличных фонарей. А на кровати скрестив ноги сидел Дэвид. Босой, в пижамных штанах и твидовом пиджаке прямо на голое тело.
— Я не взял с собой никакой одежды, — сказал он. — Мертвым одежда не полагается. Это твои вещи.
— Я сплю, — ответил Марти, — но ты меня не буди.
— Тебе понравился Санта-Клаус, которого я прислал?
— Это ты его прислал?
— Я уже совсем отчаялся. Это была последняя попытка.
— В рождественскую ночь? Разве это не банально?
— До тебя так трудно достучаться! Я не мог к тебе пробиться!
— Я о тебе постоянно думаю!
— В том-то и проблема: ты так занят мыслями обо мне, об умершей части меня, что я не мог к тебе пробиться. Я посылал столько знаков!
— Это как?
— Две кометы на пляже в прошлом году — помнишь?
Марти помнил, действительно помнил, но не собирался ему подыгрывать.
— Кометы — это космические объекты, а не знаки.
— В наше первое лето, после солнцестояния, мы увидели две кометы, когда были во Франции, и я сказал тебе: "Они теперь наши".
Марти вспомнил. Ему так нравилось, что Дэвид делает всю вселенную частью их любви. Но тогда он не мог не возразить: "Это романтично, но не имеет ничего общего с реальной действительностью”.
— И вот я послал их снова, чтобы напомнить тебе. А тот день, когда ты шел в Британскую библиотеку, а на тебя налетела женщина и сказала:  "Здравствуй, Дэвид"?
— Я ее до того ни разу не встречал. Она сумасшедшая.
— Это была моя тетушка, — ответил Дэвид. — Она — ясновидящая. Она видела, что рядом с тобой шел я.
— Да откуда мне было знать, что это твоя ясновидящая тетушка? Почему она мне ничего не объяснила?
— Ты уже смешался с толпой, у нее не было ни малейшей возможности. А я ее, между прочим, специально вызвал! Она из самого Милтон-Кинс на поезде приехала.

[Милтон-Кинс (англ. Milton Keynes) — город на юго-востоке Великобритании в графстве Бакингемшир, находящийся в 72 км на северо-запад от Лондона. Административный центр унитарной единицы Милтон-Кинс.]

— А почему ты мне САМ не сказал?
— Так я говорил! Ты ведь в тот день не собирался в Британскую библиотеку, это я тебя заставил! Я стоял у тебя за спиной и орал: "А НУ, ТОПАЙ В ГРЕБАНУЮ БИБЛИОТЕКУ!” Конечно, я не могу кричать, потому что у меня нет голосовых связок, но ты понял идею.
Марти стало стыдно. Он пренебрег своим возлюбленным и нагрубил его ясновидящей тетушке из Милтон-Кинс.
— Может, мне стоит отправить твоей тетушке рождественскую открытку?
— Это было бы мило; ее адрес записан у меня в айфоне. Поищи сочетание "ТП" — Тетя Психическая. Мой айфон все еще у тебя?
Марти кивнул. Он как-то начал пролистывать адресную книгу и тут же бросил: слишком много там было незнакомых ему мужских имен.
— Не жалей ни о чем, — сказал Дэвид, словно прочел его мысли.
Марти вдруг осенило.
— А как ты можешь со мной разговаривать, если у тебя нет голосовых связок?
— Ты полностью сосредоточен на мне. Мы общаемся посредством мыслей.
— Это невозможно.
— Только невозможного и стоит добиваться.
Марти протянул руку, чтобы коснуться его. И наткнулся на что-то вроде светового барьера. Его ладонь засветилась. Он отдернул руку и вытер глаза. И вдруг почувствовал себя усталым и напуганным.
— Я не могу без тебя, Дэвид. Это как жить в тени. А ты был солнцем.
— Вот поэтому я здесь. Слушай, ты ведь даже не заметил супный знак, что я тебе посылал на прошлой неделе. Ты был в ресторане с Дэном, и он заказал мой любимый суп, а официант по ошибке принес его тебе. Это я подстроил подмену.
— Ты что, всегда рядом?
— Нет, но я прихожу с тобой повидаться.
— Обними меня.
— Не могу. Это все Эйнштейновские штучки, E=mc2. Вся масса — это энергия, но не вся энергия — масса. Ты существуешь в форме массы, а я — в виде энергии. Я не исчез, я не растворился, но обнять тебя никак не могу. Хотя... Я могу тебя согреть. Чувствуешь? Вот здесь? Давай сюда свою руку!

Марти приложил руку к груди Дэвида. И не наткнулся на сопротивление. Раньше там были крепкие мышцы — до тех пор, пока они не начали исчезать. Хотя, может быть, они не исчезали, а становились тем, чем должны были стать. Энергией, а не массой.
Марти почувствовал покалывание в кончиках пальцев, и его рука потеплела. Он протянул вторую руку вперед так, словно сидящий на кровати Дэвид был костром. И расплакался.
— Не плачь, принцесса, — сказал Дэвид. — Я за этим и пришел. Ради нас обоих ты должен остановиться. Мне придется уйти, а ты останешься. Я всегда буду поблизости, но я хочу, чтобы ты снова начал жить. Жизнь прекрасна и коротка. Не потрать ее даром.
— Я не могу тебя забыть, — всхлипнул Марти. — Я не хочу тебя забывать.
— Ты меня не забудешь. Ты будешь с гордостью вспоминать то, что у нас было и что мы делали. Любовь — это не тюрьма. Ты не можешь заточить себя в своей любви ко мне. Возьми нашу любовь с собой. С собой, понимаешь? Ты не забываешь меня, не отталкиваешь, никакой подобной бредятины; ты берешь меня с собой.
— Лучше ты меня забери к себе, — попросил Марти. — Я не хочу оставаться здесь один.
Дэвид посмотрел на него с бесконечной любовью.
— Тебе придется довериться мне, как ты всегда делал, хорошо?
После долгого молчания Марти сказал:
— Что мне делать?
— Утром встанешь — сделай себе кофе и выходи во двор. Я буду там, ты поймешь, только подожди и увидь. Потом мы вместе пройдемся до китайского ресторана, и я с тобой попрощаюсь снаружи. Мне теперь есть незачем, потому что нечем — живота нет.
Марти рассмеялся, хотя ему совсем не хотелось смеяться.
— А потом, — сказал Дэвид, — я хочу, чтобы ты снова начал жить.

Марти уснул. Когда он снова проснулся, на часах было чуть больше восьми утра. Снег прекратился. Он выглянул в окно: от надувного Санта-Клауса не осталось и следа. Мартин почесал в затылке.
А Дэвид?
Просто сон…

Он вздохнул, сходил в душ, побрился, надел халат. Кофе. На заднем дворе. Вот что ему велел сделать привидевшийся во сне Дэвид. На заднем дворе? Там же холодно!
Марти приготовил кофе, горячий и черный, сунул ноги в ботинки, шнурки завязывать не стал, отпер дверь и вышел во двор. В воздухе блестели ледяные иголочки, по земле тянулась цепочка следов, оставленная котом. Засыпанная снегом теплица напоминала ступенчатую пирамиду, а сарай — кукольный домик.
А потом он увидел.
Сияющее сердечко.
С яблони на цепочке свисало последнее сияющее сердечко, которое Марти сохранил с их последнего проведенного вместе Рождества.
Дэвид?
Сердечко чуть покачнулось на ветру, хотя никакого ветра не было.
Марти снял его с дерева и повесил себе на шею. И почувствовал, как там, где оно касалось его груди, расцвело тепло.
А позже, чувствуя непривычную легкость — или это так казалось, он поехал в ресторан. Сара как раз входила в дверь, и он придержал ее за локоть.
— Мне здесь нужно кое с кем попрощаться, — сказал Марти. — Но это недолго. Прибереги для меня место рядом с собой.
Сара удивленно посмотрела на него и пошла внутрь.
— До свидания, Дэвид, — вслух сказал Марти. — Спасибо, что пришел сюда со мной.
Он открыл дверь.
— Кажется, они играют твою любимую песню, — сказала Сара.
"День придет, и снова будет праздник, будет Рождество..."

http://s9.uploads.ru/t/KaW35.jpg

0

26

http://sd.uploads.ru/t/CnwR5.jpg

МОИ РЫБНЫЕ ПИРОЖКИ В ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ СВЯТОК

Двенадцатая ночь — странная штука. Настало 5 или 6 января. Время снимать рождественские украшения и заканчивать праздники.

[Двенадцатая ночь, Twelfth Night — последний в череде рождественских праздников. По традиции, праздновать Рождество принято в течение 12 дней, завершая праздник вечером 5-го января; также известен как канун Крещения или Богоявление.]

Двенадцатая ночь знаменует тот день, когда трое волхвов пришли, чтобы поклониться младенцу Иисусу. В Ирландии и некоторых районах Италии фигурки волхвов именно в этот день добавляют в рождественские вертепы.
Мудрецы, а в европейской традиции — короли, преклонившие колени перед ребенком, лежащим в яслях в хлеву, символизируют традицию перевертышей, которые были характерны для зимних праздников в дохристианские времена.
Ни римские сатурналии, ни кельтский праздник Самайн не обходились без Ответственного за беспорядок. Во время праздника привычная социальная иерархия, включая классы, достаток и гендерные роли, переворачивалась с ног на голову. Итальянцы называют время карнавала "il mondo reverso" — мир вверх тормашками. Знать превращается в чернь, низкое становится высоким, женщины командуют мужчинами и все переодеваются в кого попало.

["Ответственный за беспорядок" (англ. Lord of Misrule) — в старой Англии — глава рождественских увеселений, человек, которого на Рождество по жребию выбирали для того, чтобы он возглавил святочные гуляния.]

Католическая церковь гениально сумела привить свои религиозные праздники к уже существующим нехристианским, и двенадцатая ночь стала частью этого приспособления старого под нужды нового.
Во времена Шекспира двенадцатая ночь была важным событием. Шекспировская пьеса под одноименным названием воссоздает традицию подмены: девушка переодевается в юношу, слуга воображает, что его может полюбить знатная госпожа; кораблекрушение спутывает все карты и начинается хаотическая пантомима.
Пантомимы сами по себе являются неотъемлемым элементом рождественских развлечений; в них всегда присутствует переодетая дама, обычный парень или девчонка, которые окажутся принцем или принцессой, и несколько злодеев, которые в итоге обязательно будут посрамлены.

У Томаса Элиота есть прекрасная поэма "Паломничество волхвов". В ней описывается, как трое волхвов, преодолевшие далекий и трудный путь, чтобы поклониться младенцу Христу, задаются вопросом: что же это было? Чему они стали свидетелями? Было это рождение или смерть?
Рождение младенца Иисуса возвещает смерть существующему мироустройству.
Таково свойство перевоплощений, и вы можете найти подтверждение этому в сказках: неожиданный поворот фортуны и обстоятельств, вознесение из грязи в князи и падение из князей в грязь; конец, на самом деле становящийся началом; дивный новый мир, на поверку оказывающийся всего лишь судорожно дергающимся кладбищем; утрата чего-то очень ценного, позволяющая обрести то, что действительно ценно.
Переверните с ног на голову любую застывшую ситуацию, и вы увидите дотоле скрытые новые возможности.

Двенадцатую ночь иначе называют Богоявлением. Явление, становление явным и заметным. И то, что явилось, станет вызовом старому миру.
Мы все наслышаны о прорывах, о революционных стартапах, таких как Uber или Airbnb. Они бросают вызов сложившимся порядкам. Нам говорят, что это дело креативное и необходимое. Что ж, может быть.
У меня такое чувство, что мы можем принести больше стабильности в нашу внешнюю жизнь, чтобы рискнуть жизнью внутренней: нашим образом мышления, чувствами и жизнью духовной.
Если мы, подобно животным, сосредотачиваемся на борьбе за еду, территорию, выживание, спаривание и лидерство в стае, то какой тогда смысл быть человеком?

Грустная правда заключается в том, что ни одна политическая система (а капитализм — это политическая система) не преуспела в том, чтобы обеспечить удовлетворение базовых потребностей для большинства людей. Поэтому у нас нет свободной возможности исследовать то, что происходит в тех 98 процентах мозга, которые мы не используем.
И мне кажется, что это катастрофа.

Богоявление — это намеренное разрушение иерархий и структур, классовых систем и привычного порядка; напоминание о том, что выбранный нами образ жизни всего лишь один из многих: мы поступаем так, но можем сделать иначе.
Три мудреца преклоняют колени перед чем-то большим, чем власть — они смиренно склоняются перед возможным будущим, которое основано на любви, а не на страхе; на изобилии, а не на нехватке.

Мы знаем, что будет дальше. Царь Ирод прикажет вырезать всех младенцев мужского пола, вплоть до двухлетних — кровавая попытка удержать власть, силой зафиксировать существующий порядок и стереть то, чему суждено произойти.
Но ребенок, которого он жаждет уничтожить, уже спасен. Он на руках у матери, и они тихонько трусят на ослике через пустыню навстречу судьбе.
Второй шанс есть всегда.

А как же мы?

У нас есть собственная эрзац-версия "Следуй за своей звездой". Но что будет, когда звезда приведет нас в захолустный городок, к ветхому, пропахшему навозом хлеву — а мы, между прочим, вырядились в парадные одежды и ожидаем аплодисментов? И вместо этого мы должны опуститься на колени в солому и вручить наши дары (лучшее, что у нас есть) чему-то, что мы даже не в состоянии постичь?

Истории путешествий и приключений кажутся такими простыми и достижимыми: схватки, монстры, временные неудачи, а в конце — успех. Проблема в том, что у настоящего путешествия нет ни конца, ни "и жили они долго и счастливо", ни заключительной морали. Обязательство жить осознанно и творчески — что бы это для вас ни означало — это навсегда. Стремление к любви, желание перемен — это работа пожизненная, до конца дней наших.

Звезды ведут нас туда, куда захотят. То, как мы поступим, когда окажемся там, куда они нас завели, решать уже нам.
Путешественникам нужна пища. Я люблю рыбу, и эти простые рыбные пирожки можно остудить и взять с собой на пикник или в качестве ланча. Или съесть их с пылу с жару с домашним майонезом или томатным соусом собственного приготовления.
Картошку я в них не кладу, потому что люблю есть их с жареным картофелем. Если вы любите легкую и питательную пищу, сбрызните их соком лимона или лайма и приготовьте большую миску салата из сезонных овощей. Также они хороши с обжаренной на сливочном масле капустой.

ВАМ ПОНАДОБЯТСЯ:

Смесь из разного вида рыбы — в зависимости от количества будущих пирожков. Я использую смесь свежей трески и лосося с добавлением примерно 20 процентов копченой пикши. Если последний элемент вам не по вкусу, просто не добавляйте его. Я как-то попробовала сделать пирожки с треской и небольшими креветками. Вышло отлично.

Резаный лук: немного, просто чтобы придать аромат.

Яйца. Яйца здесь нужны для вязкости (если вы не используете картофель).

Панировочные сухари (их можно сделать из черствого хлеба).

Мука.

Листовая петрушка (не кучерявая).

Соль и перец.

МЕТОД

Идея в том, что мы будем готовить маленькие пирожки. Если сделать их большими и толстыми, рыба не успеет прожариться, либо вам придется приготовить картошку и рыбу заранее, а мы этим не собираемся заниматься. Так что настройтесь на миниатюрный лад.

Нарежьте рыбу мелкими кусочками; лук нарежьте еще мельче.

Смешайте лук с рыбой в большой миске, добавьте яйцо (или несколько) для получения вязкой смеси. Добавьте петрушку и травы по сезону.

На разделочную доску насыпьте муку. Двумя руками сформируйте маленькие плоские котлетки, обваляйте их со всех сторон в муке, чтобы они не распадались, а потом обваляйте в панировочных сухарях.

Сформированные пирожки положите на блюдо. Убедитесь, что они держат форму и не расползаются.

Поставьте в холодильник охлаждаться примерно на полчаса. Если сможете. А если нет...

Разогрейте подсолнечное масло в сковороде — хорошенько разогрейте — и обжаривайте пирожки по одному, переворачивая каждые 4 минуты.

Если вы захотите приготовить томатный соус, вам придется сделать это заранее. Приведенный ниже рецепт очень прост и отлично подойдет к макаронам и рису, не говоря уже о рыбных пирожках.

Возьмите несколько больших вкусных томатов и поместите в кастрюлю с горячей водой примерно на час. Затем снимите с них кожицу.
В сковороде с толстым дном разогрейте немного оливкового масла и добавьте чуть-чуть чеснока. Я добавляю еще и лук, но вам это делать не обязательно. Иногда я бросаю туда свежий перчик чили, если у меня соответствующее настроение, а перец наличествует.
Когда чеснок, лук и чили станут мягкими, добавьте очищенные крупно нарезанные томаты и тщательно все перемешайте. На этой стадии я рекомендую добавить в сковороду веточку свежего розмарина.
Накройте сковороду крышкой и тушите на медленном огне около получаса. Перемешивайте, чтобы соус не пригорел.
Когда смесь станет однородной и приятной на вкус, вытащите розмариновую веточку (если вы ее клали), добавьте зелень и уварите соус до желаемой консистенции.
В самом конце можно добавить в него свежий базилик, если вы его любите. Все очень просто, легко и довольно быстро. Приятного!

0

27

http://s9.uploads.ru/t/DQFta.jpg

РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ПОЗДРАВЛЕНИЯ И ПОЖЕЛАНИЯ ОТ АВТОРА

Время — это бумеранг, а не стрела.

Меня в раннем детстве удочерили пятидесятники. Они готовили меня к миссионерской стезе.

Рождество было важным событием в миссионерском календаре. С самого начала ноября мы либо занимались упаковкой посылок, которые должны были отправиться на поля сражений за веру, либо собирали посылки для тех, кто возвращался из горячих точек на домашний фронт.

Может, это было так потому, что мои родители — и мама, и папа — участвовали во Второй мировой войне. А может быть, потому, что мы жили в конце времен, в ожидании Армагеддона. Но какова бы ни была причина, а к Рождеству мы готовились, начиная с приготовления начинки для рождественских кексов и заканчивая пением гимнов для, а вернее будет сказать, наперекор заблудшим душам жителей Аккрингтона, еще не обретших спасения. И все-таки миссис Уинтерсон любила Рождество. Оно было единственным временем в году, когда моя мать выходила в окружающий мир с таким видом, словно он был чем-то большим, чем юдоль слез.

Она была глубоко несчастной женщиной, поэтому этот счастливый период в нашем доме был бесценным. Я уверена, что люблю Рождество потому, что его любила моя мама.

Каждый год, 21 декабря, мама надевала пальто и шляпку и куда-то уходила, пока мы с папой развешивали сделанные мной бумажные гирлянды — от углов гостиной к люстре.

Потом мама возвращалась, и казалось, что ее окружает какой-то вихрь, хотя, может быть, это была ее персональная погода. Она приносила гуся — тот не помещался в сумке и торчал наружу, а его голова задумчиво свисала на сторону, словно он грезил о чем-то, никому не ведомом. Она вручала их мне — гуся и его грезы, а я ощипывала перья и складывала их в ведерко. Перья мы позже использовали, чтобы набить ими прохудившиеся подушки и перины, а на густом гусином жире, вытопленном из птицы, мы всю зиму жарили картошку. Кроме миссис W, у которой была больная щитовидка, все вокруг были худющими, как хорьки. Так что гусиный жир был нужной штукой.

Однажды, уже после того как я ушла из дома и поступила в Оксфорд, я приехала домой на Рождество. В свое время я влюбилась в девушку, мама поставила меня перед выбором, и мне пришлось уйти, потому что в столь религиозном доме, как наш, я с тем же успехом могла заключить брак с козлом. После ультиматума мы разговаривали всего раз. Я некоторое время ночевала в машине, потом жила у преподавательницы и в итоге уехала из города.

Во время своего первого оксфордского семестра я получила открытку, вернее, почтовую карточку, на которой голубыми буквами так и было напечатано: "Почтовая карточка". А ниже маминым безукоризненным почерком, похожим на гравировку на медных дверных табличках, говорилось: “Ты приедешь домой на Рождество? Любящая мать”.

Когда я подошла к нашему домику рядовой застройки, стоявшему в самом конце улицы у холма, то услышала музыку — лучше всего будет описать ее как вариации в стиле босанова на тему "Посреди зимы студеной". Оказалось, мама избавилась от своего старого пианино и купила электронный орган с двойной клавиатурой, который мог играть в режиме оркестра, с барабанами и басами.

Она не видела меня больше двух лет. Она ничего не сказала. Следующий час мы провели, восхищаясь эффектами малого барабана и соло на трубе при исполнении "Слышишь, ангелы поют".

Моя университетская подруга собиралась заехать ко мне в гости, что было очень храбро с ее стороны. Когда я попыталась объяснить ей, что собой представляет моя семья, она решила, что я преувеличиваю.

Сначала все шло очень даже неплохо. Миссис W считала, что среди "темнокожих друзей" необходимо вести просветительскую деятельность. Она сходила к отставным церковным проповедникам и спросила: "Что они там едят?" Ответ гласил: "Ананасы".
Когда Вики приехала, мама вручила ей одеяло, которое собственноручно связала, чтобы Вики не замерзла. "Они так чувствительны к холоду", — сказала она мне.

Миссис Уинтерсон страдала неврозом навязчивых состояний и вот уже почти год вязала во славу Иисуса. С рождественской елки свисали вязаные украшения, а собака маялась в рождественской курточке из красной шерсти с вывязанными белыми снежинками. Еще был связан рождественский вертеп, и каждому пастуху полагался вязаный шарфик, потому что наш Вифлеем находился по дороге в Аккрингтон, а не в Иерусалим.
Когда отец открыл мне дверь, на нем была новая вязаная жилетка и того же цвета вязаный галстук. Весь дом был обвязан и перевязан.

Миссис W пребывала в веселом настроении. "Вики, хочешь ветчины с ананасами? Сырный тост с ананасами? Или ананас со сливками? Перевернутый пирог с ананасами? Ананасовые оладьи?"
В итоге через несколько дней такой диеты Вики заявила: "Я не люблю ананасы".

Настроение миссис W мгновенно изменилось. Остаток дня она с нами не разговаривала, а еще она раздавила малиновку, сделанную из папье-маше. На следующее утро к завтраку нас ждал накрытый стол. В центре высилась пирамида неоткрытых консервных банок с ананасами, ее венчала открытка в викторианском стиле с двумя стоящими на задних лапах котами, одетыми в мужской и женский костюмы. Подпись гласила: "Никто нас не любит".

Тем вечером Вики поднялась в спальню и обнаружила, что ее подушка куда-то исчезла, зато на кровати лежит наволочка, набитая религиозными брошюрками о конце света. Она начала задумываться, не пора ли ей уезжать, но я видала вещи и похуже, поэтому уговорила ее остаться.

В Сочельник к нам в гости пришли несколько человек из церковного хора. Миссис W казалась довольной и счастливой. Она заставила нас с Вики обернуть половинки капусты фольгой и утыкать их коктейльными шпажками, на который были нанизаны кусочки чеддера, увенчанные ранее отвергнутыми кусочками консервированных ананасов.

Она называла эти штучки "спутниками". Это все как-то было связано с холодной войной. Фольга? Антенны? Шизофреническое предположение, что КГБ установило в сыре прослушку?

Ну да ладно. Обиженные ананасы удалось пристроить, и мы все счастливо распевали рождественские гимны, когда в дверь кто-то постучал. Выяснилось, что это славильщики из Армии спасения, которые ходили по улицам и тоже пели гимны.
В принципе, неудивительно, ведь вот-вот должно было наступить Рождество. Но миссис Уинтерсон такие тонкости не интересовали. Она распахнула дверь и заорала:
— Иисус уже здесь! А ну, пошли вон!
Бах!

После этого я уехала и больше не возвращалась. Я никогда больше не видела миссис W: вскоре она ужасно разгневалась, потому что я опубликовала свою первую книгу, "Не апельсинами едиными" (1985). Вот ее слова: "Это первый раз, когда мне пришлось заказывать книгу на вымышленное имя".

В 1990-м она умерла.

Становясь старше, вы чаще вспоминаете об ушедших, особенно на Рождество. Кельты верили, что во время зимнего праздника Самайн мертвые присоединяются к живым. Многие культуры мыслят сходно, но не наша.
Жаль. Такая потеря. Если время — это не стрела, а бумеранг, то прошлое всегда возвращается и повторяется. Память, как творческое действие, дает нам возможность оживить умерших, а иногда — упокоить их с миром и, по крайней мере, осознать собственное прошлое.

В прошлое Рождество я сидела у себя на кухне у огня — мне нравится, когда в кухне горит живой огонь. Я наливала себе выпить, и тут по радио зазвучала песня. Джуди Гарленд пела "День придет, и снова будет праздник, будет Рождество…"

Я вспомнила, как миссис W играла эту песню на пианино. Это был один из тех всем знакомых моментов, в которых смешиваются радость и грусть. И сожаление? Пожалуй, да. Обо всем, что мы сделали не так. И признание, потому что она была замечательной женщиной. Она заслуживала того, чтобы произошло чудо, чтобы оно вытащило ее из ловушки, в которую превратилась ее жизнь: без надежды, без денег, без возможности что-то изменить.
К счастью, такое чудо ей досталось. К несчастью, этим чудом оказалась я. Я была ее выигрышным билетом. Я могла унести ее куда угодно. Она могла обрести свободу…

Рождественская история о младенце Христе не так проста. Вот что она может поведать нам о чудесах.

Чудеса — это всегда неудобства (ребенок рождается независимо от того, есть на постоялом дворе свободные места или нет — а их нет).

Чудеса — всегда не то, чего мы ожидаем (самые обычные мужчина и женщина вдруг обнаруживают, что у них родился Спаситель мира).

Чудеса буквально взрывают существующий порядок вещей, и этот взрыв, и следующая за ним огненная вспышка означают, что многие вокруг пострадают.

Что такое чудо? Чудо — это вторжение, это прорыв сквозь пространство и время. Вмешательство, которому нет рационального объяснения. Случайность и судьба в одном флаконе. Чудо — это благое вмешательство, но чудеса подобны джинну в бутылке: только выпустите их наружу — и начнется революция. Да, ваши три желания будут исполнены, но помимо них вы получите еще массу побочных эффектов.

Миссис W хотела ребенка. Своего у нее быть не могло. И появилась я, но, как она любила повторять, "Дьявол привел нас не к той колыбели". Сатана выступил в роли зловещей рождественской звезды.
Это сказочный элемент истории.
Иногда то, чего мы жаждем, то, в чем нуждаемся, само чудо, которое нам нужно, находится прямо перед нами, а мы его не видим или идем другим путем, или, что горше всего, мы просто не понимаем, что с ним делать. Подумайте, сколько людей добивается желанного успеха, желанного партнера, желанных денег и так далее, а потом превращают все это в пыль и прах — словно волшебное золото, которое исчезает, и им невозможно расплатиться.

Поэтому на Рождество я думаю о том рождении, что произошло две тысячи лет назад, и обо всех рождественских историях, что приключились с тех пор. Я — писательница, и я прекрасно знаю, что с жизнью очень трудно справляться, если в ней нет места для воображения и осмысления.
Религиозные праздники были созданы, чтобы стать временем вне времени. Чтобы превратить время обычное во время значимое. Чтобы у нас было время вспомнить. Осознать. Открыть новое.

Поэтому зажгите свечу в память об умерших, о тех, кого вы потеряли.

Зажгите свечу в ожидании чудес, пусть они и случаются нечасто. И молитесь о том, чтобы вам дано было распознать ваше.

Зажгите свечу ради живущих, ради дружбы и семьи, которые так много значат.

Зажгите свечу ради будущего, ради того, что может произойти, и пусть тьма не поглотит его.

И зажгите свечу ради любви.

Ради счастливой любви.


Благодарности

Спасибо всем, кто трудился над тем, чтобы собрать эту книгу воедино, вместе со мной. Моим издателям в Лондоне и Нью-Йорке, Рейчел Кугони и Элизабет Шмитц. Айни Мулькен, Ане Флетчер, Мэтту Бротону и Нейл Бредфорд из "Винтаж". Лоре  Эванс за редактирование и помощь в подборе материала. Камилле Шамси, Сильвии Уайтмен из "Шекспира и компании". Моему замечательному агенту Кэролайн Мичел, которая любит Рождество так же сильно, как и я.

И отсутствующим друзьям: Кэти Акер и Рут Ренделл. И конечно же, миссис Уинтерсон и папе.

+1

28

Рождественское видеопоздравление от Джанетт Уинтерсон
(с русскими субтитрами)

...Зажгите свечу в память об умерших, о тех, кого вы потеряли.

Зажгите свечу в ожидании чудес, пусть они и случаются нечасто. И молитесь о том, чтобы вам дано было распознать ваше.

Зажгите свечу ради живущих, ради дружбы и семьи, которые так много значат.

Зажгите свечу ради будущего, ради того, что может произойти, и пусть тьма не поглотит его.

И зажгите свечу ради любви.

Ради счастливой любви.

Джанетт Уинтерсон

+1

29

Одна из историй в аудиоформате (читает Gray)

[video2=100%|100]https://w.soundcloud.com/player/?url=https%3A//api.soundcloud.com/tracks/549980505%3Fsecret_token%3Ds-vVHgs&color=%23ff5500&auto_play=false&hide_related=false&show_comments=false&show_user=false&show_reposts=false&show_teaser=false&visual=true[/video2]

или скачать в формате МР3 (65 МВ)  
http://sg.uploads.ru/t/oqk4z.png

+2


Вы здесь » Твоя тема » ­L-классика » Джанетт Уинтерсон "Праздник Рождества"