Твоя тема

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Твоя тема » ­L-классика » Рул Джейн "Пустыня сердца"


Рул Джейн "Пустыня сердца"

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

http://s8.uploads.ru/t/SA4ze.jpg

перевод Gray, Alphard78
литературный редактор Lea

Скачать в формате fb2

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

Скачать в формате epub

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

Скачать в формате PDF

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.


 

От переводчика: Первое и главное, что я хочу сказать об этой книге: она разительно отличается от снятого по ней фильма. Это глубокая, неспешная, наполненная рассуждениями и где-то даже философией повесть. Не просто "love story", но история изменений, преодоления стереотипов и страхов, как личных, так и общественных. Книга о том, что ничто не бывает навсегда, но бояться этого не стоит. И о том, как продлить то, что есть в настоящем. На какое-то время. На неопределенный промежуток времени.
А дальше нужно читать, к чему я вас и приглашаю.

"...Когда ты не можешь владеть тем, что тебе нужно, ты берешь то, чего желаешь. Принимаешь проклятие. В нем есть своя сила и свое очарование. Ты любишь весь этот проклятущий мир в чужом, не совсем верном отражении тебя самой...
А потом, посреди невидимых в темноте обрывков рождественской упаковочной бумаги, в душной жаре мансарды ты со слепой и нежной точностью протягиваешь ладони и принимаешь в них удивительное чудо любви…
"

Джейн Рул

Традиционно - огромная благодарность редактору перевода Lea.

 
Для тех, кто читает онлайн
Пожалуйста, обратите внимание: примечания в этой книге (а их здесь много) оформлены в виде поясняющего текста. Чтобы прочесть примечание, наведите курсор мыши на подчеркнутое слово — примечание отобразится во всплывающем окне.

+1

2

ДЖЕЙН РУЛ
 
ПУСТЫНЯ СЕРДЦА

   

Дебютный роман Джейн Рул был впервые опубликован в 1964 году и стал многообещающим началом в карьере писательницы, известной своими особыми и самобытными взглядами на вопросы сексуальности и отношений, а также рамок, в которые их пытается втиснуть общество.
Несмотря на довольно провокационное для того времени содержание, критики восприняли книгу весьма благосклонно, отметив, что автор “пишет умную прозу и не боится высказывать идеи”.
Еще большим ошеломлением для автора стал поток писем читательниц, хлынувший на нее после выхода книги в свет. Джейн Рул вспоминала: “Я думала, что письма от поклоннниц получают только кинозвезды. Но люди обращались ко мне так, словно я была единственным человеком на земле, который может понять, кто они есть, что они чувствуют, и что им настолько не с кем поговорить, что многие подумывают о самоубийстве… я была поражена и глубоко огорчена тем, сколько вокруг страха, ненависти к самим себе и одиночества…”
“Пустыня сердца” заслуженно считается одной из самых заметных работ в лесбийской прозе.
Названием произведению послужила строфа из стихотворения Уистена Одена "Памяти Йейтса":
In the desert of the heart
Let the healing fountain start.
Пусть в пустыне сердца бьет
Ключ живой целебных вод...

 
     

Глава 1
 
Условности, как и всякое клише, имеют свойство со временем изживать себя. И тогда они находят себе оправдание или защиту, превращаясь в общепринятые нормы поведения. Для любого чужака — по рождению ли или по природе своей — соблюдение условностей есть способ слиться с массой.
Потому для каждой женщины брак — это слово, обозначающее саму жизнь. Ни пренебрежение, ни безразличие не станут для нее поводом отказаться от "брака" — разве что она сама вынуждена будет признать, что никогда не могла произнести это слово правильно и раз за разом совершала в нем все мыслимые грамматические ошибки.
Для такой женщины брак навсегда остается чуждым наречием, чужеземным пейзажем и, поскольку прижиться в нем ей не удается, она в итоге выбирает добровольное изгнание.
Эвелин Холл провела замужем почти шестнадцать лет, пока не призналась себе, что она и есть такая женщина. Но сейчас, сидя в самолете, мчавшем ее из Окленда в Рино, из Калифорнии в Неваду, она с удивлением ощущала, что лично в ней ничего не изменилось.

Гнев, чувство вины и ощущение проигрыша, которые она проживала в настоящий момент, были все теми же, что сталкивались и боролись в ней постоянно. А те мелкие выгоды, что сопровождали ее с тех пор, как она стала мужниной женой, оставались при ней и сейчас.
Однако следовало признать, что титул "миссис", раньше бывший ее характеристикой, скоро станет не более чем данью вежливости, а кольцо, которое она никогда не воспринимала как данность, перестанет этой данностью быть.
Так странно: она не смогла его снять. Попробовала сделать это перед выходом из дома — сначала походя, у кухонной раковины, потом всерьез, в ванной комнате, но ни вода, ни мыло не помогли кольцу проскользнуть через сустав, который за эти шестнадцать лет раздался в ширину и превратился в препятствие. Скорее всего, теперь кольцо придется срезать.
О, если бы только вместе с ним было можно срезать и титул "миссис"… да, скоро она не будет состоять в браке, но это не сделает ее никогда не бывшей замужем. Ей придется пройти через развод — условность, которая могла оказаться для нее столь же странной, какой все эти годы была условность брака.
Сквозь иллюминатор Эвелин глядела на новый пейзаж: внизу, к краю пустыни отлого спускались горы, река рассекала город и утекала дальше, в мили и мили пылающего песка. Вид казался знакомым, но не потому, что она когда-либо бывала здесь. Она видела его в рекламных проспектах и буклетах.
Она читала вестерны — правда, без большой охоты. И в снах ей доводилось испытывать то, что сейчас обернулось настоящим десантом, высадкой, кренящимся и покачивающимся приближением к земле.
В небольшом зале ожидания аэропорта стрелки часов неторопливо шествовали к четырем. На календаре было 27 июля. Несмотря на то, что местная торгово-промышленная палата развернула здесь торговлю сувенирами, а ассоциация игорных заведений установила двойной ряд "одноруких бандитов", время здесь казалось более аутентичным, чем место.
Пассажиры медленно изнывали от одуряющей жары. Всем ужасно докучали мухи. Они стаями ползали по полу и стойкам, с безразличной назойливостью забивались в волосы, усаживались на лица, и смахнуть их было решительно невозможно.
Но каким бы грязным и душным ни был зал, он все же обеспечивал защиту от яростного солнца пустыни. Эвелин неохотно шагнула наружу, чтобы забрать багаж. Свирепая жара окатила ее волной, Эвелин бросило в пот, к горлу угрожающе подступила тошнота. Лимузин за ней все равно никто не пришлет…
Эвелин жестом подозвала такси — пункт первый в долгой череде грядущих небольших, но необходимых излишеств. Адрес небольшой частной гостиницы ей прислал в письме адвокат. Он писал, что, по его мнению, ей будет уютнее и дешевле остановиться там, чем в отеле.
При виде цифр на счетчике такси Эвелин подумалось, что нужно было заранее выяснить у миссис Пакер, сколько та берет за проживание и питание. Но когда Эвелин с ней предварительно списывалась, этот вопрос показался ей неуместным.
Что ж, может быть, перемены все-таки начались. В ней уже прорезались новые манеры. Она купила себе две шляпки и предприняла некоторые попытки бросить курить и дважды за последние пару дней поймала себя на том, что обращается к Джорджу "мистер Холл".
Чувство вины не только зарождается, но и проявляется в раздражении. Годами она держала его в своем доме — отдаленное, смутное и надоедливое, словно постоянное присутствие кота, но теперь оно сконцентрировалось и порывалось обернуться праведным негодованием.
На придорожных щитах реклама ресторанов сменялась рекламой возмутительно дорогих мотелей и казино, но Эвелин эта информация почти не задевала. А вот реклама ювелирных магазинов с безбожно дорогими товарами всерьез ее возмутила.
Обручальные кольца размером с гимнастический обруч, с круглую садовую арку — с ними можно поиграть, в них можно пролезть, а можно запустить их катиться с вершины холма.
И все эти круглосуточные ювелирные лавки заявляли, что от них рукой подать до знаменитой свадебной часовни, сияющей неоновыми огнями, которая, как гласили огромные печатные буквы, готова была не только обвенчать вас в любое время дня и ночи, но и предоставить услуги пастора, свидетелей, фотографа и цветы.
Может, они заодно поставляют запасных женихов и невест?
Такси двигалось к центру города, и рекламные щиты сменились настоящими зданиями, солидными и еще более яркими и аляповатыми, чем их рекламные прообразы. Эвелин была почти рада, когда ей случалось заметить знакомые очертания обычного супермаркета или салона, торгующего подержанными автомобилями.
Водитель свернул с главной улицы в какую-то мешанину из небольших административных зданий и частных домов. Самодельные вывески приглашали посетить уроки музыки, воспользоваться услугами переоформления документов и выпить чаю. Они проехали заброшенную школу: высокое здание с маленькими окошками, окруженное пустым двором с голой, выгоревшей землей.
Над крышами соседнего квартала маячил перевернутый восклицательный знак церковного шпиля. Да, ведь сегодня воскресенье. Такси подъехало к тротуару, и Эвелин подняла глаза к высокому серому дому, что стоял в глубине улицы. Как глупо смотрятся цветочные ящики под окнами... Нет, она не даст своему телу запнуться и замяться, хватит того, что ее разум пребывает в смятении.
Она вышла из такси, расплатилась с водителем, подхватила чемоданы и быстро зашагала к дому. Франсис Пакер распахнула входную дверь.
Это была маленькая, кругленькая дама лет пятидесяти с властным лицом типичной мамочки. Она поздоровалась с Эвелин и позвала своего сына.
Уолтер шагнул в коридор из гостиной — высокий, плечистый парень с мягкими, словно смазанными чертами лица — и заморгал от яркого солнечного света. В руках он держал страницу газеты с цветными комиксами.
Его вид напомнил Эвелин череду безликих и безымянных юношей и девушек, что каким-то образом умудрялись с комфортом устроиться на неудобных казенных стульях на задворках аудитории, где она читала лекции. Шли дни, проходили годы, а они все не переводились, размножаясь и распространяясь, словно сорная трава.
— Дорогой, проведешь миссис Холл в ее комнату? — с этими словами Франсис повернулась к Эвелин и приятно улыбнулась. — Обед будет в пять вечера.
— Замечательно. Мне как раз хватит времени принять душ.
Наверху слегка пахло благовониями, но было прохладно. Комната, куда Уолтер привел Эвелин, оказалась большой и тенистой. Двуспальную кровать слегка переделали: спинка в изголовье была снята, а на ее место прикручено изножье, так что теперь кровать выглядела более скромно и не так притягивала к себе внимание, превратившись из подмостков битвы за продолжение рода в простое место отдыха.
Теперь самым заметным предметом обстановки в комнате был старинный секретер. Ни один психолог не спроектировал бы лучшего интерьера.
— Ванная рядом по коридору. Здесь, в шкафчике, должны быть чистые полотенца, — сказал Уолтер и поставил один из чемоданов на специальную стойку у изножья кровати. Остальные он уложил поперек ручек кресла с ситцевой блестящей обивкой.
— Не курите в кровати. Здесь нет пожарного выхода. Состриженные ногти кладите в пепельницу. И никаких домашних животных. Распорядок дня и прочие правила поведения вы сможете найти в папке, что вложена в Библию на тумбочке у вашей кровати. Какие-нибудь вопросы?
Эвелин усмехнулась, оценив весь произнесенный им вздор, но подходящего ответа выдумать не смогла.
Вне стен аудитории она никогда не блистала остроумием в беседах с юношами и девушками.
— А у меня есть один вопрос, — продолжил он. — Мы с мамой поспорили. Я сказал ей, что она должна обращаться к вам "доктор Холл", ведь вас так нужно правильно называть?
— Это не имеет особого значения, — ответила Эвелин.
Она была одной из немногих женщин, которые предпочитали обращение "миссис" обращению "доктор". Может быть, потому что ее брак оказался куда более сложным мероприятием, чем получение и подтверждение докторской степени.
Да и для Джорджа это был больной вопрос. Конечно же, Уолтер был прав: титул "доктор" теперь будет единственно правильным способом к ней обратиться. Но это казалось слишком простым решением. Или слишком горьким.
— Если вы спуститесь где-то без четверти... то есть, минут через пятнадцать, то в гостиной подадут напитки.
— Замечательно. Спасибо.
Когда Уолтер прикрыл за собой дверь, Эвелин сняла шляпку и открыла чемодан в поисках косметички. В большой, чистой, старомодной ванной комнате она обнаружила источник странного запаха. Ладан.

Обычный освежитель воздуха или дезодорант с ароматом хвои нагнал бы на нее тоску, но ладан... С ладаном была неразрывно связана ее двоюродная бабушка Ида, воинствующая старая дева, в одиночку жившая в доме, очень похожем на этот. Правда, она превратила свою спальню в место поклонения собственной великой девственности, заслуживающей того, чтобы место, на котором она была когда-то зачата, осталось неизменным.
Ванные комнаты вроде этой зачаровывали и притягивали Эвелин с детских лет, но тогда ей не позволялось пользоваться ладаном. Как нюхательный табак, как вино, как духи — все это было только для взрослых.
И хотя Эвелин не намеревалась потревожить воздух в ванной ничем, кроме аромата собственного мыла, ей не удалось устоять перед искушением. Она зажгла маленькую ароматическую палочку и водрузила ее на специальную подставку: своего рода живое напоминание, свечка в память об Иде, но от резкого запаха у нее запершило в горле, и ей пришлось открыть дверь, чтобы выпустить аромат в коридор.
— Ах, Ида, — негромко проговорила она, — как же ты была права, когда говорила, что наше поколение куда слабее вас.
Эвелин окинула взглядом ванну: длинную, глубокую, на ножках в виде звериных лап, и поняла, насколько сильно ей хочется полежать в горячей воде. Но сейчас на это у нее не было времени, а вот после ужина она сможет предаться неге.
Спускаясь по лестнице, она чувствовала себя чистой и посвежевшей, пусть и не совсем. Из гостиной доносился дружелюбный гул голосов. Может быть, в итоге это место окажется вполне приятным? Мысль о том, что она на самом деле может получить от происходящего удовольствие, до сих пор не приходила ей в голову, и, хоть Эвелин и сочла ее дерзкой, но не стала упрекать себя.
— Так что, у нас здесь новенькая? — спросил женский голос, молодой и насмешливо веселый. — Прибыла в этот дом, как и все ей подобные, в полном расцвете сил и лет, явившись на свет из больной головы нашего небесного отца. А еще она похожа на меня. 
В комнате их было двое: Уолтер, с трудом пытающийся выбраться из объятий мягкого кресла, и девушка, чей голос и слышала Эвелин. Она стояла в перекрестье солнечного света и теней у полукруглого окна-фонаря.
Эвелин усмехнулась, явно позабавленная. Слова девушки не задели ее — та по возрасту годилась ей в студентки. Но когда девушка повернулась к ней со смущенным и извиняющимся видом, Эвелин вздрогнула.
— Доктор Холл, это Энн Чайлдс, — сказал Уолтер. — Не желаете ли хереса? Могу я предложить вам сигарету?
— Спасибо, — ответила Эвелин. — Здравствуйте, Энн.
— Здравствуйте. — Энн неотрывно смотрела на нее.
— У Каммингса есть строчка, — сказала Эвелин. — "Кто та, что "здравствуй" говорит из глубины зеркал?.."
— Франсис была права, — ответила Энн. — Мы и вправду похожи.
— Не то слово. Меня это напугало.
— Как вы полагаете, мы можем быть родственницами? — спросила Энн.
— Возможно, — ответила Эвелин, но на самом деле она так не думала.
Это не было фамильным сходством, что может проявляться в виде кривовато посаженного верхнего клыка или умения удивленно вскидывать левую бровь, которые братья и сестры часто наследуют через поколение от бабушек и дедушек. Скорее, это было мимолетным впечатлением — попробуйте проанализировать его, и вы поймете, что под ним нет никаких прочных оснований. Лицо Энн показалось Эвелин чем-то вроде воспоминания, но не собственным подобием.
— Но скорее всего, нет.
— Да, — отозвалась Энн, уже не так уверенно. — Уолтер говорит, что вы преподаете в Калифорнийском университете?
— Именно так.
— А что вы читаете?
— Английский язык и литературу.
Уолтер протянул Эвелин бокал хереса. Когда она присела, он тоже опустился на стул, стоявший чуть в стороне. Разговор его явно не интересовал.
Но Энн осталась стоять. Смотреть на нее снизу вверх было неловко, а может, сказалось действие хереса, и Эвелин охватило неприятное беспокойство.
Она с трудом воспринимала вопросы Энн и отвечала на них с запинкой. Эвелин поймала себя на том, что скорее смотрит, чем слушает, и попутно размышляет о том, насколько необычно одета стоящая перед ней девушка.
Вечер был жарким, но на ней были надеты черные плотные брюки спортивного кроя, черные сапоги и блестящая сине-зеленая рубашка с длинными рукавами. Эвелин до сих пор не бывала в западных штатах, но полагала, что подобный наряд годится разве что для родео.
— ...как вы думаете? — спросила Энн. Это была финальная часть вопроса, имевшего какое-то отношение к символизму и Йейтсу.
— Простите. Я засмотрелась на вашу рубашку.
Энн опустила глаза и поглядела на себя.
— Это униформа. Я работаю в "Клубе Фрэнка", у меня ночная смена.
— В клубе Фрэнка?
— Да.
— И чем вы там занимаетесь?
— Даю всем сдачи.
Эвелин выглядела озадаченной, и Энн объяснила:
— Я снабжаю разменной монетой посетителей, которые играют на "одноруких бандитах".
— Серьезно? — Эвелин не смогла скрыть изумление и веселье. — И как вам удалось получить эту работу?
— Я уже четыре года этим занимаюсь, — ответила Энн. — Я здесь живу.
— Она могла бы стать крупье, — вмешался Уолтер. — Но она просто не хочет, идиотка. А там водятся хорошие денежки, особенно для женщины.
Эвелин почувствовала, как все ее беспочвенные предположения об Энн распускаются и вянут, словно цвет на пересаженных растениях. Если Энн оказалась здесь не по бракоразводным делам, если она жила в Рино, то что она делает в этом доме? Или она — родственница хозяевам?
— А вот и Вирджиния, — сказал Уолтер, вставая со стула. — Доктор Холл, это миссис Ричи.
Вирджиния Ричи оказалась худенькой, симпатичной молодой женщиной.
Несмотря на то, что ее представили, она застыла на пороге комнаты, нервно переводя взгляд с Эвелин на Энн и назад. Ясно было, что она тоже заметила их удивительное сходство, но что-либо сказать по этому поводу не решалась.
Она прижала к груди шляпку и перчатки так, словно они помогали ей сохранять неустойчивое равновесие, и ждала объяснений.
— Выпьешь с нами? — предложила Энн.
— Ох, спасибо, но...
— Давай-давай, — подбодрил Уолтер. От неловкости его голос прозвучал бесцеремонно, едва ли не грубо. — Франсис говорит, что ужин уже готов.
— Идите-ка сюда! — позвала Франсис из столовой. — Если мы не начнем ужинать прямо сейчас, Энн опоздает на работу, а Вирджиния — в церковь.
— Идешь на вечернюю службу? — спросила Энн, пока они переходили в столовую.
— Хотелось бы, — ответила Вирджиния. — Доктор Холл, может быть, вы тоже?..
— Благодарю вас, — быстро ответила Эвелин. — Полагаю, не сегодня. У меня даже минутки свободной не было, чтобы распаковать вещи.
— Да, да, конечно...
— Миссис Холл, пожалуйста, присаживайтесь, — Франсис указала на место справа от Уолтера. Энн села слева от него, место рядом с ней заняла Вирджиния.
— Начинай нарезать жаркое, дорогой. А я пока принесу овощи и подливку.
С ножом Уолтер управлялся не очень хорошо. Он выглядел зажатым, неловким, и оттого неосознанно грубым.
— Уолтер, дорогой, это мясо уже давно умерло, — раздраженно заметила Энн, глядя на его неуклюжие манипуляции. — Расслабься и успокойся.
Уолтер вздохнул, на мгновение уставился на лежавшую перед ним баранью ножку и продолжил ее терзать.
Он действительно разозлился, но решил держать язык за зубами. Эвелин улыбнулась. Он был ей по-настоящему симпатичен, и ей нравилось то, как Энн ведет себя с ним. Они смахивали на брата и сестру из какой-нибудь сентиментальной пьесы: резковатые, но явно любящие друг друга.
— Как долго вы здесь пробудете, доктор Холл? — внезапно спросила Вирджиния.
— А в чем, собственно?.. — Эвелин запнулась. — Полтора месяца, я полагаю.
— О, — Вирджиния принялась нервно мять салфетку обеими руками.
В наступившей тишине стало слышно, как Франсис брякает ложкой о сковороду, собирая остатки подливки.
— Извините, пожалуйста.
— За что это? — резко спросил Уолтер, и в его голосе прорезалось раздражение. Вирджиния расплакалась.
Когда Франсис внесла подливку, Вирджиния встала из-за стола и вышла из комнаты, всхлипывая в такт собственным шагам. Она одолела ведущие наверх ступеньки и ушла в спальню. Франсис посмотрела на Уолтера.
— Да я ее почти не задел, — обороняющимся тоном сказал он. — Подумаешь, какая нежная.
— Уолтер, ты уже достаточно взрослый, чтобы уметь проявить доброту и такт, — упрекнула Франсис. — Приготовь порцию, я отнесу ей ужин наверх.
Она повернулась к Эвелин.
— Вирджиния обычно так себя не ведет. Просто по воскресеньям она себе места не находит.
Когда Франсис вышла из комнаты, Уолтер начал раскладывать мясо по тарелкам.
— Это она из-за меня расстроилась? — спросила Эвелин. Она уже составила себе мнение о Вирджинии Ричи.
— Она расстраивается из-за всего, — с досадой ответил Уолтер. — Если я забываю опустить сиденье унитаза после того, как отолью, она бьется в рыданиях, пока не уснет.
— А Уолтер никогда не упустит случая напомнить всем, что он уже не мальчик, так что вы сами видите, какая напряженная в доме психологическая обстановка, — подколола Энн.
— Двойная порция стручковой фасоли для девицы Чайлдс и никакого десерта!
— Ты бы не задирался, — отбрила Энн. — У тебя же сегодня свидание.
— Чертова капиталистка! Ничего, когда-нибудь мне не придется выпрашивать у тебя машину. Если бы я не был бедным, страдающим юношей, который грызет в колледже гранит науки...
— Ты меня сейчас разжалобишь, — захныкала Энн.
— Очень на это надеюсь.
Их пререкания были привычным, не требующим раздумий делом, и теперь Уолтер с Энн вовсю старались прикрыть болтовней неловкость от ухода Вирджинии. Эвелин смотрела на них, улыбалась и жалела, что не может вставить в их диалог ни слова. Она чувствовала себя странным образом открытой, но в то же время чужой.
— Надеюсь, вы не стали меня дожидаться? — в комнату торопливо вошла Франсис. — Вы попробовали подливку, миссис Холл?
— Да, спасибо.
Зазвонил телефон.
— Я подойду, — сказал Уолтер, когда Франсис начала подниматься со стула. — Садись и поешь.
— Мне кажется, по воскресеньям нам даже не стоит пытаться поесть, — сказала Франсис. — Уолтер говорит, что я вечно что-то жую, но когда я предлагаю...
— Это междугородка, просят Вирджинию. Позвать ее? — в комнату заглянул Уолтер.
— Ну да, позови. Наверное. Только не нужно орать. Поднимись наверх. Давно пора убрать телефон из коридора. Осталось только придумать, куда его перенести.
— Может, в ванную? — предложила Энн.
— У меня была такая мысль. Но мне объяснили, что проводка не должна проходить поблизости от воды или что-то в этом роде. Положить вам еще мяса, миссис Холл? Энн? Нет, ты не хочешь. Если бы все ели так, как Энн, мы бы с легкостью накормили весь Китай.
— Это у меня такая теория, — сказала Энн.
— У Энн настоящий комплекс Робин Гуда, — весело сообщила Франсис. — Гораздо проще и куда эффективнее, чем коммунизм. "Растлевай богатых, чтобы накормить бедных". Правильно я говорю, Энн?
— Франсис терпеть не может азартные игры, — ответила та.
— Как и ты, — убежденно ответила Франсис.
Эти пререкания были такими же привычными и беззлобными, как и пикировка Энн с Уолтером, но сейчас Эвелин почему-то стало неловко. Между Энн и Франсис явно ощущалось напряжение.
Уолтер вернулся, сел за стол и мрачно уставился на остатки своего ужина. Из коридора ясно и громко доносился заплаканный голос Вирджинии:
— Мамочка любит тебя, милый. Всего три недели осталось. Будь хорошим мальчиком. Мамочка тебя очень любит.
— Бога ради, мама, давай поговорим о чем-то?
Франсис повиновалась и заговорила о сборе пожертвований для епископальной церкви, об усыновлении и о наводнении в Рино.
Предметы беседы почти никак не вязались друг с другом, но Франсис искусно переходила от одного к другому. Ничего нового и интересного она не поведала, но разговор шел гладко. Энн время от времени о чем-то спрашивала или вставляла реплику, а Уолтер жевал остывший картофель.
Эвелин сидела молча, посреди перекликающихся голосов, ощущая смесь раздражения и почему-то стыда. Когда Вирджиния, наконец, распрощалась, повесила трубку и поспешила наверх, Франсис тоже умолкла, поднялась, переставила тарелки на сервировочную тележку и укатила ее в кухню.
— Спасибо, — сказал Уолтер, полез в карман рубашки и вытащил оттуда пачку сигарет. — Закурите?
— Нет, спасибо. — У Эвелин раскалывалась голова, в горле саднило от съеденного. Она дождаться не могла, пока этот обед закончится.
— А который час? — спросила Энн.
— Шесть. У тебя еще минимум двадцать минут. Отдыхай.
— Оставишь машину на парковке?
— Я, может, сам за тобой заеду, — Уолтер встал, чтобы унести оставшиеся тарелки.
Едва они остались в комнате одни, Энн открыто и с явной симпатией посмотрела на Эвелин.
— А когда у вас заканчивается смена? — спросила Эвелин, с трудом выдавливая из себя слова.
— В три или в половине четвертого. Сегодня я заканчиваю в три. По воскресеньям в казино не очень людно.
— Вы, наверное, потом проспите весь день.
— Ну нет. К одиннадцати я обычно всегда на ногах, а сейчас, в жару, я встаю даже раньше. Какой смысл работать по ночам, чтобы потом проспать весь день?
— Наверное, никакого, — ответила Эвелин. Она никак не могла придумать, что бы такого еще спросить, чтобы вопрос не оказался слишком личным. Сама она терпеть не могла прямых вопросов, поэтому решила, что лучше будет вообще ни о чем не заговаривать.
— Обычно здесь не так кошмарно, — сказала Энн. — И простите меня за то... за всю ту чепуху, что я здесь молола.
— Пожалуйста... — начала было Эвелин, но запнулась: таким просящим был ее голос. Да что со мной такое?
— Вы водите машину? — перебила ее Энн. — Днем я ею почти не пользуюсь. Уолт ездит на ней на работу. Но в любой удобный день вы можете просто подбросить его туда — и машина ваша.
— Это очень любезно с вашей стороны, но я...
— Не отказывайтесь. Вам нужно будет хоть чем-то заниматься.
— У меня полно работы, — ответила Эвелин. Теперь она полностью овладела собой и своим голосом, а ее взгляд осознанно и безмолвно напоминал Энн о том, что между ними пятнадцать лет разницы.
— И снова прошу меня простить, — сказала Энн, с ироничной и светлой улыбкой. — Это просто игра такая, как в детском садике: если ты не будешь на меня сердиться, я дам тебе поиграть со своей машинкой.
— Не могу себе представить, чтобы кто-то мог на тебя долго сердиться, — проговорила Эвелин. Голос ее все еще был "взрослым", но ласковым, словно она разговаривала с ребенком.
Вошла Франсис. Она несла ягодный пирог. Следом за ней Уолтер внес кофе.
— Энн, у тебя еще море времени, — сказала она. — Придется тебе съесть кусочек пирога.
— Да я и не отказывалась.
— Она никогда не ест десерты, — Франсис повернулась к Эвелин. — И никогда не ела, с самого детства.
Уолтер нацепил на лицо выражение материнской заботы. Энн с наигранной скромностью потупилась.
Ничего не заметившая Франсис как попало разрезала пирог на огромные куски, и все принялись за еду. Потом Уолтер с Энн заторопились к выходу, а Франсис предложила Эвелин выпить еще чашечку кофе в более спокойной обстановке.
Эвелин спросила о размере платы почти сразу.
— Я беру шестьдесят пять долларов в неделю.
— Замечательно, — ответила Эвелин, может быть самую чуточку поторопившись. До сих пор она как-то не задумывалась о конкретной сумме, а единственные известные ей в этой области сведения были связаны с установленной университетом Беркли ценой проживания и питания для студентов.
И все же цифра ее неприятно удивила.
— Заплатить вам вперед?
— Нет, я беру плату понедельно. Если ваши планы изменятся, просто предупредите меня за неделю.
— Я не сомневаюсь, что у вас мне будет хорошо и уютно, — сказала Эвелин.
— Рада это слышать. Но иногда... как это сказать... люди могут и передумать.
— Правда?
— Ну да. Я полагаю, могут.
— Да...
Тишина так и взывала к Эвелин, побуждая рассказать что-то о ее собственной ситуации и планах.
— Давайте я схожу за чековой книжкой, — отрывисто проговорила она.
— В этом нет необходимости. Завтра у вас будет масса времени.
— Тогда я не буду вас задерживать, миссис Пакер. — Эвелин поднялась.
— Пожалуйста, зовите меня Франсис... Конечно, вы же хотите распаковать вещи. Идите. Если вам что-нибудь понадобится, сразу же дайте мне знать. Я обычно подаю чай около десяти вечера. Спускайтесь, если пожелаете. Или приходите раньше. Я всегда не против компании, так что вам совсем не обязательно быть одной.
"Обязательно быть одной", — подумала Эвелин, закрывая за собой дверь.
Если бы она знала, сколько ей придется заплатить — на круг за шесть недель выйдет почти четыре сотни долларов, — она бы могла остановиться в гостинице.
Три раза в день ей придется выдерживать общие завтраки, обеды и ужины, и если они будут похожи на сегодняшний, то так недолго и с ума сойти. Истерики, неловкость, досужее любопытство, наигранная заботливость — все это было невыносимо.
Она глянула на нераспакованные чемоданы и на мгновение подумала, не сбежать ли отсюда? Просто закрыть их, вызвать такси и уехать.
Однако при мысли о побеге, как свершившемся факте, ее воображение запротестовало. Я не могу убежать, потому что я и так в бегах. Да и на самом деле все было в порядке. Это все Вирджиния Ричи, пародия на обиженную женщину, это из-за нее все вели себя так, как вели. Но она уедет через три недели, а может, и раньше.
Эвелин задумалась, почему ей раньше не приходило в голову, что, уже оказавшись в Рино, женщина может передумать. Сожалеть, даже бояться до ужаса — это да, но остановиться? Это же как самоубийство — выхода больше нет. Какая глупая мысль. Сама Эвелин ждала до последнего, пока у нее больше не осталось выбора, но другие люди вполне могли действовать спонтанно.
И еще: Вирджиния Ричи была ненамного старше Энн Чайлдс.
"Ладно, ладно. Так и есть", — негромко произнесла Эвелин в ответ на мысль, которую усиленно гнала прочь.
Энн по годам почти годилась ей в дочери. Но только родителям позволено ощущать нежность оттого, что дети похожи на них. А для бездетной женщины в этом чувстве в лучшем случае просматривался нарциссизм.
И Эвелин знала, что людям свойственно называть куда менее лестными именами те чувства, которые бездетная женщина может испытывать к чему угодно: своим собакам, книгам, студентам... да, даже к своим студентам. Эти ярлыки ее не пугали, ее смущала правда, которая могла за ними скрываться.
Это сходство — как она понимала — не было шуткой, которую сыграла с ней нужда; и ни в малейшей мере это не было чудом. Энн Чайлдс была случайностью, вот и все. Случайность, незаконнорожденное дитя, "в полном расцвете сил и лет явившееся на свет из больной головы нашего небесного отца". Эвелин улыбнулась.
И если мне захочется, я буду относиться к ней с нежностью.
Она пошла в другой конец комнаты, чтобы открыть ящики монументального комода, и тут заметила, что вместо обещанной Уолтером Библии на прикроватной тумбочке стоит небольшая ваза со свежими фруктами. Франсис Пакер все-таки была очень приятной женщиной.
И ничего она не выведывала. Она всего лишь предложила Эвелин возможность получить сочувствие. А если большинство ее гостей походили на Вирджинию Ричи, то дружелюбие Франсис было хорошо просчитанным и разумным риском.
"Нужно будет ей сказать, чтобы она называла меня Эвелин", — решила она, укладывая во второй ящик комода ночные рубашки и пытаясь игнорировать неприятие, которое всегда питала к подобного рода панибратству.
 
Когда Эвелин закончила раскладывать вещи, на часах была всего половина восьмого вечера. Она не привыкла так рано ужинать. Все вечера здесь будут тянуться очень долго. Может, это и к лучшему.
Она планировала проделать массу работы за эти шесть недель. И ей уже не хватало книг. В ее чемоданах нашлось место всего для трех или четырех.
Если бы она приехала сюда на машине, все нужное было бы у нее под рукой. Джордж все равно не пользовался автомобилем, но она не рискнула его ни о чем просить, чтобы не рассердить и не испугать еще сильнее.
Здесь же должны быть библиотеки? Возможно, завтра, после визита к адвокату, она сходит в одну из них. Или во вторник. Тогда на вторник у нее будет запланированное дело.
Эвелин села за письменный стол и набросала список людей, которым собиралась написать. С тех пор как два года назад умерла ее сестра, переписка Эвелин практически сошла на нет, оставив необходимость посылать рождественские открытки всего лишь полудюжине друзей.
Будь ее воля, она написала бы только Кэрол, но Эвелин понимала, что и другим нужно черкнуть пару слов. Вряд ли стоило сейчас промолчать о своем разводе, чтобы потом включить эту новость в рождественское послание. Эмили Пост, или кто там сейчас вместо нее заправляет вопросами этикета, должны были бы разработать шаблон специального письма или, на худой конец, выдумать несколько подобающих фраз, уместных для объявления о разводе.
"Мистер и миссис Джордж Холл рады уведомить..." Или "Миссис Эвелин Холл" — ведь к ней так теперь нужно обращаться, правильно? И никаких "рады уведомить". Она ведь сожалеет? "...с сожалением сообщает о своем разводе с единственным мужем Джорджем" — так?
Или "со стыдом"? Или "с прискорбием признает"? Если развод происходит без согласия сторон, то недовольный партнер вполне может использовать "отказывается признать..." Эвелин прикрыла лицо рукой, отказываясь признать, что на глаза у нее внезапно навернулись слезы. Ей хотелось закурить, а сигарет не было. Ни одной.
Прекрасно. Что ж, она пойдет и купит их. Всего восемь вечера, вполне подходящее время, чтобы разведать окрестности.
 
Эвелин вышла на улицу. Вечер был приятным, а вот улицы, по которым она сюда приехала, оставили нехорошее впечатление, и поэтому она повернула на восток и зашагала по направлению к застроенному жилыми домами кварталу.
Сначала она шла медленно, разглядывая цветы и деревья, чувствуя, как на лице и плечах оседают мельчайшие капельки воды из форсунок, поливавших лужайки. Их легкий шум накатывал волнами отовсюду, напоминая сверчков.
Она набрела на магазин почти сразу и, хоть ей и хотелось прогуляться еще, но Эвелин подумалось, что в воскресный вечер магазины вряд ли будут работать допоздна, поэтому она вошла внутрь. Молчаливая пожилая женщина продала ей несколько пачек сигарет и бутылку хереса.
Когда она снова очутилась на улице, то назад возвращаться не захотела. За следующим перекрестком улица, по которой она шла, сужалась и круто уходила вверх, так, что конец терялся из вида. Эвелин охватило любопытство, и она зашагала вперед. На вершине небольшого холма Эвелин остановилась, и у нее вдруг перехватило дыхание.
Улица отходила от перекрестка с главной дорогой — три коротеньких квартала, одноэтажные дома из выцветшего кирпича, ни единого деревца — и в конце упиралась в пустыню: внезапно возникшие, плоские, скучные просторы где-то на горизонте вздымались вверх и превращались в горы.
Необъяснимый страх, столь же чуждый природе Эвелин, как зарница кажется чужой дневному небу, прошил ее тело насквозь. Мгновение она не могла пошевелиться, но потом спокойно повернулась и пошла назад, к дому, подавляя желание пуститься бегом.
 
Франсис Пакер встретила ее в прихожей и предложила чашку чая, от которой Эвелин отказалась.
— Не хотите ли взять с собой газету? — спросила Франсис. — Мы все уже ее прочли.
— Спасибо, но...
— Берите-берите, — настояла Франсис.
Отказываться было неудобно, и Эвелин понесла ненужную ей газету к себе в спальню.
Она посмотрела на маленький дорожный будильник, стоявший у кровати, подняла его и поднесла к уху. Нет, она не забыла его завести, он тикал ей прямо в ухо с размеренной регулярностью.
Как же так вышло, что она отсутствовала всего двадцать минут? Эвелин резко поставила будильник на место и принялась раздеваться.
Она приняла душ, приготовилась ко сну и встала у окна, глядя сквозь густую листву дерева в небо, все еще ясное в последних лучах света уходящего вечера.
Теперь она была в безопасности. День закрылся за ней, словно захлопнутая кем-то дверь, и Эвелин усмехнулась сама себе. Она и припомнить не могла, когда за последние несколько лет отправлялась спать раньше полуночи.
А теперь, когда на часах еще не было девяти, она, словно ребенок на каникулах, боролась со сном, желая дождаться наступления темноты. Зачем? У нее было полное право чувствовать себя уставшей. День выдался длинным — последний день долгих шестнадцати лет, что привели ее сюда. Ну уж теперь-то она отоспится. В этом точно не будет никакого вреда.

0

3

Глава 2
 

Энн оставила машину Уолтеру, а сама пошла по дорожке к служебному входу в казино. Внутри ее сразу же обдало волной душного и жаркого воздуха, запахом латунных пепельниц, пота и обуви.
Но сотрудники ночной смены, столпившиеся у доски объявлений, выстроившиеся в очередь у табельных часов, сидящие в креслах с потрескавшейся кожаной обивкой, были свежими и отдохнувшими после дневного сна, гладко выбритыми или напудренными, в чистых рубашках, отглаженных брюках и начищенных сапогах.
В комнате стоял гул. Люди обменивались историями о вчерашнем дежурстве, болтали о том, что сегодняшняя смена выдастся более легкой, потому что было воскресенье, и просто отдыхали вместе: разменщицы, охранники, кассиры, крупье и менеджеры зала.
— Мы сегодня снова в "Загоне", дорогуша, — окликнула Энн с той стороны помещения Сильвер Кей. Она стояла у автомата с кока-колой.
— Слава богу, что не на однодолларовых автоматах, — Энн подошла к Сильвер, взяла любезно предложенную Сильвер колу и отпила глоток.
— Тебе везет, ты снова работаешь на подиуме. А я на чертовом полу!
— Тебе же там нравится, — сказала Энн.
— Нравится, нравится. А вот ты на полу никогда не была.
— Я для этого ростом не вышла, — усмехнулась Энн.
— Еще вырастешь. Хотя ты и так чистое загляденье, милая.
— Спасибо, — ответила Энн, глядя снизу вверх на Сильвер. Сапоги на каблуках плюс шесть с лишним футов роста, узкие бедра, беззастенчиво пышная грудь, волосы, выкрашенные в белый цвет, почти такой же, как большущая ковбойская шляпа, смахивавшая на восходящую луну. — Спасибо, но мне до тебя еще расти и расти.
— Расти на здоровье, — усмехнулась Сильвер. — Могу показать тебе мастер-класс. Сегодня у меня скидки.
— Серьезно?
— Угу.
— Джо не будет дома?
— И у меня припрятана бутылка твоего любимого скотча, — с улыбкой ответила Сильвер.
— Я, наверное, буду с ног валиться к концу смены, — ответила Энн, но в глазах Сильвер плескалось такое дразнящее и веселое искушение, что ее словно молнией прошило. — Я прошлой ночью мало спала.
— Так поспишь со мной.
— Ты в раздевалку идешь?
— Только что оттуда.
— Тогда увидимся позже.
 
На цокольном этаже Энн наткнулась на Джанет Херли. Шкафчик, который они с ней занимали на пару, был открыт.
— Я ходила на склад и раздобыла тебе новый фартук, — сказала Джанет. — Вот, держи.
— Спасибо. Как дела у тебя?
— Нам назначили дату операции. Через неделю, если считать с завтрашнего дня.
— Хорошие новости, — сказала Энн. — Ты взяла отпуск?
— Думаешь, мне стоит попросить отпуск? Боюсь, что начальство ответит: "Иди. И можешь не возвращаться".
— Но тебе нужно быть с ребенком, — возразила Энн. — Попроси Билла. Он поймет. Он как-нибудь все устроит.
— Я и так уже два раза опоздала на этой неделе.
— Подумаешь, ну опоздала и опоздала.
— Я не могу потерять эту работу, Энн. Мне нужны деньги. А отпуск может взять Кен. Он уже переговорил со своим начальником. Тот может дать ему десять дней.
— Десяти дней будет мало, правильно?
— Да, но к тому времени мы уже будем знать результат. Если он выдержит, то будет жить.
— Он выдержит, — сказала Энн.
— У тебя бейджик перекосился. — Джанет отстегнула пластмассовую табличку с надписью "КЛУБ ФРЭНКА” ПРЕДСТАВЛЯЕТ (картинка с крытым фургоном) ЭНН". Она аккуратно прикрепила ее к рубашке Энн, как раз над левым карманом. — Вот так.
— Ты же сегодня увидишься с Биллом? Спроси его, от этого вреда не будет.
Джанет неуверенно кивнула и закрыла дверцу шкафчика.
— Ну что, идем?
Энн сама бы переговорила с Биллом, если бы нервозность Джанет объяснялась только необходимостью взять отпуск. Но провести десять дней без работы означало потерять почти сотню долларов.
Они с Кеном еще не до конца расплатились за прошлогоднюю операцию. Они выкупали жизнь своего ребенка в рассрочку, покрыть которую могли только из зарплаты. Что ж, Франсис была права.
Энн не любила азартные игры, но люди, захаживавшие в “Казино Фрэнка”, выглядели достаточно наивными и невинными, даже когда проигрывали больше, чем могли себе позволить.
По крайней мере, они знали расклад. Большие плакаты с крупным текстом "Помните: чем дольше вы играете, тем выше шансы на проигрыш" висели в каждой уборной.
Каждому посетителю вручались брошюры, в которых подробно объяснялись многочисленные риски каждой игры. Конечно, это был трюк, направленный на улучшение имиджа казино, попытка представить его порядочным заведением, а не храмом маммоны в городе грехов. Но это была честная реклама.
Ни один университет не расписывает риски обучения, ни одна больница не предупреждает о шансах выжить, ни одна церковь не публикует данные о числе тех, кто не спасется. По крайней мере, в этом вопросе казино людей не обманывало.
Им так прямо и сообщалось, что никто не может быть настолько умным, настолько сильным и настолько удачливым, чтобы выиграть у заведения. Тем не менее, люди играли.
Энн с Джанет поднялись по лестнице, но наверху дорогу им преградили сбившиеся в кучку коллеги: они смотрели, как Сильвер инструктирует новенькую.
— Смотри, малышка: там, в залах, настоящий ад. Кого хочешь спроси. Правда, народ?
Несколько голов готовно закивали.
— К примеру, там бывает такая толкучка, что одна женщина потеряла сознание, но проехала на эскалаторе еще два этажа и только потом рухнула, когда толпа чуток рассосалась. Я не шучу. Разве я шучу?
Остальные замотали головами.
— А в один из субботних вечеров несколько очень услужливых клиентов помогли нам вынести на улицу десяток вусмерть пьяных посетителей. И только через час до нас дошло, что под видом алкашей они утащили десять игровых автоматов — нацепили на них пальто, шляпы и уволокли. Ловко придумано, да? Но кого тут на самом деле надо беречься, так это карманников. Скажи, ты знаешь, как надо ходить, чтобы не подпустить к себе карманника?
Девушка покачала головой. Она смотрела на Сильвер во все глаза и пыталась спрятать свой страх за легкой бравадой.
— Засовываешь большие пальцы в карманы — вот так, — Сильвер показательно сунула пальцы в карманы, а ладонями обхватила бедра. — Понятно? И разводишь локти в стороны, чтобы они к тебе не подобрались.
Сильвер прошлась по площадке.
— А теперь ты. Давай, пробуй.
Девушка застыла в нерешительности.
— Давай, давай, нечего тут. Тебе надо научиться.
— Она дело говорит, — сказала Энн. — В этом ремесле Сильвер — лучшая учительница. Она сама промышляла карманными кражами, пока сюда не устроилась.
— Только в качестве хобби! — отозвалась Сильвер, перекрикивая общий взрыв смеха. — Я не профессионал, я любитель.
— И она гордится своим статусом любителя, потому что в следующем году едет на зимнюю олимпиаду!
— Энн?
Энн обернулась.
— Да, Билл?
— Я хочу, чтобы ты сегодня поработала в паре с новенькой.
— Ну вот, — сказала Сильвер. — А я тут распинаюсь, делюсь своим бесценным опытом... Но ты попала в хорошие руки, милая. Энн о тебе позаботится.
— Энн, это Джойс, — сказал Билл. — Она готова к работе, ее карточка отмечена, так что официально она уже на смене. Джойс, Энн покажет тебе, что и как нужно делать. А я загляну к вам попозже, проверю, как у вас дела.
Спасенная от высоченной и нелепой персоны Сильвер, Джойс с благодарностью и облегчением встала поближе к Биллу, неосознанно стараясь держаться рядом с его мужской, крупной и уверенной фигурой. И, поскольку ей явно не хотелось оставаться без его поддержки, он зашагал по проходу вместе с ними.
— Не позволяй Сильвер запугать тебя до смерти, — продолжил он. — Ничего страшного здесь нет. Энн покажет тебе...
Он и сам не осознавал, что произносит имя Энн с такой нежностью, что это выставляет напоказ его личные чувства. А если и осознавал, то ничего не мог с этим поделать. Энн шла чуть в стороне, чтобы не попасть под его обаяние.
На его чувства она больше отвечать не могла. В ней остались только приглушенный страх и боль. У двери Билл остановился и повернулся к Энн.
— Я где-то свой гроссбух оставил, — сказал он. — Увидимся позже.
— Он женат? — спросила Джойс.
— Нет, — ответила Энн.
Она навалилась на дверь всем своим весом, распахивая ее навстречу холодному, кондиционированному воздуху, лязгу и жужжанию игровых автоматов, громким голосам крупье и приглушенному гомону толпы.
Энн взяла Джойс за руку и повела ее сквозь лабиринт автоматов и игральных столов к эскалатору, который поднял их вместе с полудюжиной посетителей на второй этаж. Там было не так людно, но шум по-прежнему досаждал неимоверно.
— Ты успела хоть что-нибудь прочесть? — Энн кивнула на отпечатанные на ротаторе брошюрки и книгу, которые Джойс держала в руках. — Я не имею в виду "Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей".
Эта книга важна только потому, что наш босс, старина Хайрам О. Дикс, полагает, что он похож на Дейла Карнеги. Так что если ты случайно на него наткнешься — с виду он вылитый здешний уборщик — можешь рассказать ему, как сильно тебе понравилась книга и как она тебе помогла в работе. А вот эти листовки — это действительно важно.
— У меня совсем не было времени, — призналась Джойс. — Я только одну начала читать.
Энн глянула на первый абзац.
"Здравствуйте! Добро пожаловать в "Клуб Фрэнка". Вам сейчас может быть немного не по себе, но оглянитесь по сторонам и осознайте, что отныне вы стали членом дружной семьи работников "Клуба Фрэнка".
Да, вы у нас новичок, и не совсем понимаете, чего от вас ожидают. Не нервничайте. Успокойтесь.
Вокруг — ваша семья, где каждый готов вам помочь. И все они когда-то были новичками. Помните: всем им пришлось пережить свой первый рабочий день..."
— Так, — сказала Энн, — когда ты продерешься через эту чушь, дальше пойдут действительно важные вещи. Поднимись на следующий этаж, выпей кофе. Почитай брошюры, а через полчаса спускайся. Я буду здесь и введу тебя в курс дела.
— Где здесь?
— Рядом с фургонами. Если заблудишься, спроси у любого, где здесь "Загон".
На стойке кассира Энн взяла ключик от шкафчика, где хранился ее инвентарь.
Она надела и высоко завязала зеленый фартук, вставила в его карман контейнер с отделами для монет, приколола ключ к рубашке ровно под табличкой со своим именем и вернулась к стойке. Там уже стояла Джанет.
— Сегодня по пять сотен, — сказал кассир и выдал каждой столбики монет, бланк расписки и по пачке сигарет. — Как там малыш?
— Ложится в больницу на неделю, — ответила Джанет, тщательно пересчитывая деньги перед тем, как уложить их в фартук.
— В Сан Франциско?
— Да.
— Ну, вы делаете для него все, что можно. Слыхал, ты вчера поцапалась с моей благоверной, Энн?
— Было дело, — ответила Энн. — Не думала, что она тебе расскажет.
— Она решила, что это забавно. Она всегда говорит: "Если я выпила лишнего, то стараюсь держаться рядом с Энн. Она жутко невезучая, но не дает мне наломать дров".
Энн улыбнулась. Она уже пересчитала деньги и заполняла бланк расписки.
— Я через полчасика вернусь, подберу новенькую. Хорошо?
— Конечно.
Энн с Джанет уже готовы были расходиться по местам, но тут к стойке подошла Сильвер.
— Ну, тебе сегодня скучать не придется, — сказала она Энн.
— Думаешь, она мне нужна? Лучше бы Билл ее тебе отдал.
— Зато ты ей нужна, милая. Просто расслабься и наслаждайся, — Сильвер потянулась за ключом, который протягивал ей кассир. — Только попробуй всучить мне нижний шкафчик, и я тебе...
Энн увела Джанет, чтобы та не слышала живописных угроз Сильвер.
— Вот именно! — сказала Джанет. — Я даже не удивляюсь, почему ее убрали подальше от столов. По-хорошему, ее вообще пора выгнать.
— Да ладно, Сильвер классная.
— Она вульгарная.
— Это точно.
— Да, и почему ты позволяешь ей отпускать все эти шуточки?
— Какие шуточки?
— Она таскается за тобой по пятам... и язык у нее, что помело!
— Джанет, здесь у нас не церковный кружок вышивки. Это игорный дом.
— Ну, несколько порядочных людей здесь все же есть. Ты, например.
— Потому что у меня ограниченный словарный запас ругательств? Вот дерьмо, — негромко ответила Энн и усмехнулась. — А мне Сильвер нравится.
Джанет невольно улыбнулась и покачала головой.
— Ну ладно. Я — ханжа, признаю. Но мне она не нравится. Вот ни капельки!
Еще бы. Джанет была образцовой женой преподавателя небольшого колледжа в маленьком городке по ту сторону границы с Калифорнией. И нигде приличия не ценились и не защищались сильнее, чем в этом крохотном аванпосте культуры, возникшем на руинах заброшенных шахтерских поселений посреди диких, неухоженных гор.
Профессорской жене работать вообще не полагалось, и, чтобы не выслушивать осуждающее мнение общественности, Джанет приходилось не просто каждый день проезжать девяносто миль по рассекающему пустыню шоссе, не только отрабатывать восьмичасовую смену, каждую ночь таская на себе фартук, набитый пятьюдесятью фунтами разменной монеты, не только недосыпать, но еще и самой искренне страдать от греховности мира игорного бизнеса и высказываться о нем с мученическим негодованием.
Энн была ее единственной подругой, и даже с ней она чувствовала себя неловко, позволяя себе провести время в ее компании только затем, чтобы выпить стакан томатного сока в баре. Конечно, она терпеть не могла Сильвер, которая раньше заправляла публичным домом в Вирджиния-сити.
— Меня достало всеми командовать, — говаривала Сильвер. — Я стала терять связь с людьми.
Но Сильвер точно так же задевало неодобрение Джанет, как ту — ее пошлые шуточки.
Тем не менее, Сильвер восхищалась Джанет, даже где-то любила ее, грубовато сочувствуя выпавшим на ее долю несчастьям. Все, что Сильвер чувствовала, делала или думала, выходило грубовато, и она знала за собой такую черту, но с беспомощной снисходительностью прощала себе все.
Энн относилась к ней так же.

Энн и Джанет разошлись по своим рабочим местам.
— Как дела? — спросила Энн у девушки, которую должна была заменить.
— Потихоньку, — ответила та и сошла с подиума на пол. — Я бы не хотела, чтобы каждый день здесь повторялась субботняя толкучка, но восемь часов тянутся чертовски долго, когда нечем заняться. Лучше бы я работала внизу.
— Сколько он уже здесь пробыл? — кивнула Энн в сторону единственного посетителя, молодого парня, скармливавшего четвертаки сразу трем машинам кряду.
— Этот? Часа три, наверное.
— И сколько он уже проиграл?
— Ой, у него куча денег. Он уже разменял две пятидесятки. Но чаевых не дает. И вообще не разговаривает. Отличный клиент.
Энн осторожно шагнула на подиум, приноравливаясь к весу и колыханию тяжелого фартука. "Помните: всем им пришлось пережить свой первый рабочий день..."
Никто во время самой первой смены не предупредил Энн, что в фартуке быстро поворачиваться нельзя — инерция может запросто не дать тебе вовремя остановиться, и ты упадешь. Ее тогда спас подвернувшийся под руку игровой автомат.
А потом ей неделями снились кошмары: вот она падает с эскалатора в сопровождении шквала монет на общую сумму шесть сотен долларов, а внизу стоит менеджер зала (Билл?) и размахивает ее распиской.
Может, это было не просто тревожное сновидение, а пророческое?
Энн поглядела на юношу, который призывно вскинул руку, но голову не поднял. Свободной рукой он продолжал играть на двух автоматах из трех. Энн подошла к нему и склонилась к экрану, чтобы проверить наличие и сумму джекпота.
Потом она вернулась в центр подиума, взяла микрофон и объявила о выигрыше. Она говорила и слушала, как ее собственный голос, обособленный и сильный, плывет над головами посетителей, перекрывая шум. К ним подошел администратор, чтобы выплатить выигрыш, и Энн указала ему на юношу.
— Вы продолжите играть, сэр?
Молодой человек, по-прежнему ни на кого не глядя, небрежно засунул купюры в карман, скормил счастливому автомату четвертак и продолжил играть в том же темпе.
— Можно подумать, ему за это зарплату платят, так он старается, — сказал администратор в сторону Энн.
— Может, он так себе это и представляет.
— Может, и так.
Администратор ушел, а Энн прислонилась к автомату, чтобы дать отдых спине. Она смотрела поверх головы молодого человека, туда, где на стене висели старинные ружья и пистолеты, притихшее насилие из былых времен.
Сами по себе они ее не интересовали, разве что своей красивой формой, но посетители часто замирали у стены, рассматривали оружие, и в их взглядах ей виделись тоска по ушедшим временам, желание обладать и боязнь. Она даже сделала несколько зарисовок, пытаясь выразить эти чувства через позы и положение тел.
Иногда ей случалось расслышать и запомнить фрейдистские шуточки, которыми обменивались заезжие семейные пары. Она использовала их как подписи для нескольких удачных карикатур. Две из них ей удалось продать в "Сатердей Ивнинг Пост".
Но сейчас, без людей, стена была просто бессмысленным узором. Энн лениво отвела глаза и вдруг уловила их отражение в зеркальном потолке.
На нее смотрело ее собственное лицо — повисшее в пустоте, отдельное, но, в отличие от голоса, не заполнявшее зал, а ставшее маленьким. На самом деле зеркало висело там не просто так: в любое время за ним мог оказаться сотрудник службы безопасности — внимательное, бдительное, оценивающее лицо, которое вам не разглядеть, потому что вы слишком увлечены собственным отражением.
"Я и правда очень похожа на Эвелин Холл, — подумала Энн. — Что бы это значило?"
— Я готова!
Энн слегка вздрогнула и смешалась.
— Отлично. Я тебя провожу. — Она махнула Джанет, чтобы та последила за ее сектором пару минут, и повела Джойс к стойке кассира. — Успела хоть что-то прочесть?
— Там так много всего написано! — пожаловалась Джойс. — Я в жизни этого не запомню!
— Я сегодня выдам ей всего три сотни, — сказал кассир. — Давай-ка, малышка, пересчитывай. Никогда не подписывай расписку, не пересчитав денег.
— А что будет, если я потеряю какую-то сумму? — спросила Джойс.
— Ничего, — ответила Энн. — Если не хватать будет больше, чем десять долларов, менеджер будет вынужден отстранить тебя от работы, но возмещать недостачу тебе не придется.
— Менеджер — это Билл?
— Да, если ты будешь работать в его зале.
— А разве я не в этом зале останусь?
— Может, останешься, а может, и нет.
— Деньги пересчитай, — напомнил кассир.
Джойс вспыхнула и нехотя подчинилась. Энн стало ее жаль: Джойс была из тех девчонок, кто не станет относиться к кассирам с должным уважением. А в ответ те сделают ее работу невыносимой.
Ей всегда будет доставаться худший шкафчик в раздевалке. Ей придется ждать размена монет. Ее будут отмечать последней, что при приходе на смену, что при уходе с нее. Из-за этих задержек коллеги начнут перемывать ей кости. Администраторы не станут торопиться с выплатой джекпотов в ее секторе, и посетители начнут жаловаться.
Энн посмотрела, как Джойс пересчитывает монеты, и мысленно дала ей месяц до того, как ее уволят или она сама уйдет.
Они вместе вернулись на подиум. За это время к молодому человеку присоединились двое или трое новых посетителей, точно так же погруженных в игру. На Энн и Джойс они внимания не обратили.
— Как думаешь, сколько Биллу лет? — спросила Джойс.
— Вон та дама хочет разменять купюру.
Джойс оказалась неуклюжей и невнимательной. Дважды она пыталась вручить юноше пятицентовики вместо четвертаков. Она не могла запомнить сумму выигрыша и поэтому ошибалась, объявляя джекпот.
Зато микрофон ей нравился. Он напоминал ей фильм, в котором девушка работала диктором на вокзале, а одному парню так понравился ее голос, что он не мог выбросить его из головы и все время возвращался на вокзал, чтобы услышать ее голос и попытаться представить, как она выглядит. Когда Джойс объявила о четвертом джекпоте, к ней подошел один из администраторов.
— Послушай, малышка, ты не ночное шоу ведешь. Нечего тут шептать, говори погромче! И в следующий раз называй правильную сумму.
— Чего это он? — спросила Джойс.
Один из пожилых джентльменов сорвал джекпот, на радостях ущипнул Джойс за задницу, подмигнул и вручил ей пять долларов. Она оскалилась в улыбке и сунула купюру себе в карман.
— Вытащи немедленно, — негромко сказала Энн.
— Чего?
— Пятерку вытащи. Ты должна отдать ее кассиру. В конце смены он разделит чаевые на всех.
— Слушай, разве я ее не заработала? — Джойс глянула на Энн. — А давай я поделюсь, но только с тобой?
— Послушай, — сказала Энн, — видишь вон те зеркала? За каждым из них может стоять охранник и следить за тобой. И если тебя хоть раз застукают на том, что ты сунула деньги себе в карман, они не станут слушать никаких объяснений. Тебя просто вышвырнут отсюда, вот и все. И потом ты в этом городе не устроишься ни на одну работу, потому что полиция не даст тебе справку об отсутствии правонарушений.
— Жестко здесь у вас, да?
— Иди, отдай пятерку кассиру.
— Как скажешь.
Настал долгожданный перерыв. Энн с удовольствием уделила бы несколько минут самой себе, однако продолжила возиться с Джойс. На все про все у них было полчаса, но Джойс так долго топталась в раздевалке, снимая фартук и укладывая его в шкафчик, что времени им хватило только на то, чтобы быстро выпить по стакану колы в баре.
— Ну и где эти полчаса? — спросила Джойс. — Пролетели, как десять минут! — Энн помогла ей застегнуть фартук, и Джойс неловко согнулась под его весом. — А когда ты надеваешь свой, это выглядит так легко.
— Ничего, ты тоже научишься. Вот так. Повернись и обопрись о шкафчик. Кстати говоря, ты его низковато надела.
— Низковато? Да что ж мне его, на шею себе нацепить?
— Он в процессе обязательно сползет, — ответила Энн. — Нельзя, чтобы пятьдесят фунтов веса давили тебе прямо на почки. — Она потянулась, чтобы поправить фартук, и ее ладони мягко скользнули по нижнему краю полной груди Джойс.
Она подтянула верхнюю лямку и покрепче завязала ее вокруг маленькой, хрупкой фигурки. Джойс не годилась для того, чтобы таскать тяжести.
— Так, а нижнюю завязку попробуй поправить сама.
Джойс повернулась, и Энн бросилось в глаза, каким бледным было ее лицо, а на висках проступила испарина.
— Присядь. Садись, прямо на пол! — Джойс послушалась сразу же. — Опусти голову к коленям!
Энн стояла и смотрела на нее. Потом Джойс подняла голову.
— Полегчало?
— Угу. Как ты догадалась?
— Первая ночь всегда самая тяжелая… но если настолько, обычно девушек отстраняют от работы.
Джойс оправилась и выглядела получше. Стоило ли Энн рисковать, позволяя ей вернуться в зал? Насколько сильно ей была нужна эта работа?
— Пойдем. С тобой все будет хорошо.
В их секторе стало более людно. Юноше теперь приходилось оберегать свои автоматы от туристов, которые совсем не понимали этикета игры: прикоснуться к автомату, на котором играет другой человек, считалось еще большим оскорблением, чем прикоснуться к чужой жене.
Энн была рада, что Джойс есть, чем заняться. Пока ей приходится двигаться и работать, у нее нет времени думать о себе. А вот Энн, наблюдавшей за Джойс, было о чем задуматься.
Бравада и задиристость исчезли. Джойс проявляла равное внимание как к скромно одетым старушкам, так и к влиятельного вида мужчинам в деловых костюмах. Вместо пустой болтовни она теперь с отчаянным вниманием прислушивалась к советам Энн.
Энн смотрела на нее с растущим уважением. Джойс не просто боялась, что свалится в обморок, она изо всех сил старалась не наделать глупостей. Но ее лицо было таким бледным... Энн первой заметила Билла: тот подошел к их сектору и помахал ей, подзывая к себе.
— Энн, — Джойс тоже его заметила. — Энн, не говори ему ничего, ладно? Я уже в порядке. Правда в порядке.
— Не скажу, — ответила Энн. — Сейчас вернусь.
— Как она справляется? — спросил Билл.
— Нормально.
— На нее несколько раз жаловались.
— Это поначалу, — ответила Энн. — Она справится, она проворная.
— На спину не жалуется? — спросил Билл и внимательно посмотрел на Джойс.
— Спина у нее отваливается, я так думаю, но она не жаловалась.
— Слишком она бледная, — заметил Билл. — И телосложение у нее неподходящее. Я прикидываю, может, пока что перевести ее на обслуживание лифтов.
— Не нужно. До тех пор, пока не подыщешь ей работу получше.
— Ладно. Оставлю ее под твоим присмотром на недельку, — сказал Билл. — Но на сегодня с нее хватит. Я ее отпущу пораньше.
— Хорошо, — Энн развернулась и собралась вернуться на рабочее место.
— Энн?
Она обернулась.
— Как насчет пойти выпить со мной вечерком?
— Спасибо, но я обещала Сильвер, что мы поедем к ней. Джо сегодня в отъезде.
— Я могу завезти тебя к ней попозже.
— Ей нужна компания, Билл.
— Еще бы она ей не нужна, — быстро отозвался он. — Ладно, пришлешь ко мне Джойс, хорошо?
— И спасибо тебе за приглашение.
— В другой раз, да?
Он сердился. Энн отказывала ему в третий раз за последние две недели, но у нее не оставалось выбора. Они уже пробовали остаться друзьями, и из этого ничего не вышло.
Неловкая вежливость превратилась в ссоры, ссоры — в страсть, и в итоге они снова оказались вместе, в знакомой постели, с перспективой встретить еще одно невозможное утро.
— Если тебе нужна жена, — сказала она ему, — то открывай сезон охоты на жен.
Но едва Билл это сделал, как тут же забыл, из-за чего он это все затеял. Если охотничьи угодья и не кишели юными девственницами, то, по крайней мере, некоторое количество интересной дичи там водилось.
Билла шарахало от шлюх к гомосексуалам и снова назад к Энн. В его голове не укладывалось, что есть на свете женщина, которая не хочет выйти замуж за любимого мужчину. Ведь Энн по-настоящему любила его, а теперь не желала с ним видеться. Было от чего разозлиться.
— Что он сказал? — спросила Джойс.
— Сказал, что на первый день с тебя хватит.
— Ты ему рассказала!
— Нет. Я же обещала, что не скажу, — ответила Энн. — Никто не отрабатывает полную смену в первые несколько дежурств. Он хочет, чтобы ты пошла с ним, он тебя отпустит. Увидимся завтра вечером.
Джойс замялась, не в силах выбрать между гордостью и облегчением, но тут Билл помахал ей, и она ушла.
Энн смотрела, как они стоят и разговаривают. В присутствии Билла Джойс порозовела, а вместе с румянцем к ней вернулась и самоуверенность. Этот вес ее спина вынести могла. Билл вскинул голову, и Энн отвернулась. У нее саднили ладони.
К двум часам ночи сектор Энн снова почти обезлюдел. Играть продолжали прежний юноша, средних лет семейная пара и несколько ребят из колледжа, попавших в казино по поддельным удостоверениям личности. На горизонте появилась шестерка пожилых мужчин, начавших еженощный обход.
Двое из них хотя бы делали вид, что рассматривают коллекцию ружей, но остальные открыто принялись рыскать по залу в поисках оброненных другими посетителями монет. Они походили на кур, что роются на скотном дворе, разыскивая остатки зерна.
Изможденные, с дрожащими от нехватки привычной дозы алкоголя руками, они собирали пятаки и десятицентовики не для того, чтобы купить еды или выпивку. Каждая монетка должна была послужить детонатором, стать счастливым случаем, что рано или поздно осыпал бы их смутно воображаемыми богатствами.
Энн увидела, как сквозь двери у стойки кассира в зал входит Уолтер.
— Привет. Хорошо провел время?
— Отлично! — ответил тот. — Мы поехали к Пирамид-Лейк и поплавали. А ты здесь как?
— Было довольно людно, только сейчас стало полегче.
— Ты на перерыве уже была?
— Да, только что вернулась с последнего. Я, наверное, не поеду домой, Уолт. Джо в отъезде, а у Сильвер припрятана бутылка скотча.
— Как раз, как ты любишь, — отозвался Уолтер, сам не понимая, разочарование или неодобрение прозвучало в его голосе. — И что мне делать с машиной?
— Отгони ее домой. Сильвер меня завтра подвезет.
Энн с удовольствием предложила бы ему остаться и поболтать несколько минут, чтобы помочь ей скоротать время, но не стала этого делать. Он и так вернется домой почти к трем ночи, а встать ему нужно будет в половине восьмого утра.
Франсис давно перестала ругать их за то, насколько часто они пренебрегают сном, но ее молчаливое неодобрение или преувеличенное дружелюбие заставляли Энн чувствовать себя неловко. Ей совершенно не хотелось оказаться в ответе за все дурные привычки Уолтера.
— Размен!
Энн приняла от молодого человека его последнюю пятидолларовую купюру и вручила взамен приземистую упаковку четвертаков. За одиннадцать часов он проиграл уже три сотни долларов. Не стоило ему так налегать на рулетку.
Энн прислонилась к автомату спиной и стала смотреть на последние медленные па его танца. Через десять минут его руки и карманы опустели. Он на минуту замер, словно отдыхая, а потом обвел взглядом ряды автоматов, парней из колледжа, ружья на стене, Энн... Его лицо было бледным и спокойным, словно он только что очнулся от долгого сна.
Она потянулся, зевнул, повернулся и ушел.
Ребята из колледжа перекочевали в соседнюю секцию, и Энн осталась одна. Медленно и неторопливо она начала вытаскивать из пластикового лотка в кармане фартука остававшиеся там монеты, чтобы пересчитать и упаковать их в аккуратные цилиндрики. Уолтер сейчас уже дома, сидит на кухне один...
Энн почти пожалела, что не попросила его подождать. Ее уже давно терзало тревожное беспокойство, подавленность, нежелание кого-либо видеть, но ее комнатка под самой крышей дома слишком нагрелась за день, там невозможно спать, и наутро она будет не в состоянии работать. С тех пор, как она нарисовала последнюю приличную карикатуру, прошел уже целый месяц.
У стойки кассира стали появляться работницы ночной смены. Девушка, которая должна была заменить Джанет, пришла на десять минут раньше, и к тому времени как Энн с Сильвер подошли к стойке, Джанет уже отметилась и исчезла. Она всегда торопилась: впереди ее ждали девяносто миль дороги домой и всего пара часов сна. Потом проснется ребенок, а Кен встанет и начнет собираться — он подрабатывал во время каникул.
— Ну что, — сказала Сильвер, — живенькая выдалась ночка, да? У нас был гвоздь программы — старушка со слабыми почками. Ни одного джекпота не сорвала, зато три раза намочила штаны. Набуровить в штаны за восемнадцать пятицентовиков! Хорошо, что я воспитана в духе смирения. Остальные могли бы просто этого не выдержать.
Энн стояла рядом с ней и аккуратно пересчитывала остатки монет. Сегодня всего двадцати центов недостает, неплохо... Интересно, а как справилась Джойс?
— Я тебя обогнала на пятачок, — провозгласила Сильвер. — Нет, ну кем надо быть, чтобы в три часа ночи шастать по казино и не иметь достаточно денег, чтобы сходить в платный сортир?
— У твоей старушки недержание мочи, а у тебя сегодня недержание мозгов, — скучным, усталым голосом отозвался кассир.
— А вот и нет, дорогуша, — отбрила Сильвер. — Одно другому не помеха. — Она потянулась за своей распиской. — Ну что, готова?
— Да, — ответила Энн.
Они вместе спустились вниз. По дороге Сильвер громко приветствовала знакомых крупье, а Энн кивала и улыбалась коллегам и посетителям.
Они вышли на улицу, в переулок между зданиями, и внезапная волна жары и звенящая тишина вырвали их из сумбурного безвременья казино. Они были вдвоем — и одни.
— Ну что, милая, — мягко спросила Сильвер, — ты поедешь сегодня ко мне?
— Да, — ответила Энн. — Да, думаю, поеду.
Они прошли по переулку к другому зданию, сдали шляпы, фартуки и пластиковые контейнеры для мелочи. Отстояли очередь к табельным часам. На карточке Энн отпечаталось время: 3 часа 11 минут.
— Неплохо, — сказала Энн.
— Очень даже неплохо. Машина вон там.
Энн не была в гостях у Сильвер несколько недель. Они вместе вошли в дом со двора и попали в кухню, которую Сильвер звала "Салон подержанной бытовой техники".
Так бы кухня и выглядела, если бы то один, то другой ее угол постоянно не пребывал в разваленном состоянии, готовясь принять свежую порцию новейшего кухонного оборудования.
Некоторые мужчины повернуты на автомобилях, а Сильвер с ума сходила по плитам и холодильникам, морозильникам и посудомойкам. И если ей не удавалось отыскать улучшенный холодильник, который умел не только морозить лед, но и выжимать сок, тогда она решала заняться сменой цветового оформления.
Сине-голубая техника исчезала, сменяясь желтой, розовой или персиковой. Столешницы и полы безжалостно срывались, полотенца и фартуки выбрасывались на помойку или раздаривались.
Таким образом, кухня редко пребывала в том состоянии, чтобы в ней можно было готовить, но это не было проблемой: Сильвер любила вставать к плите лишь изредка, зато готовила великолепно. Большую часть времени они с Джо питались в ресторанах, либо перебивались кофе и сэндвичами, причем в самое неподходящее время дня и ночи.
Сейчас в кухне в очередной раз были сорваны столешницы и отсутствовала плита, но Сильвер обзавелась электрокастрюлями, электросковородками, электродуховкой и электрогрилем. С этим набором она прекрасно справлялась с готовкой и спокойно ждала приезда новой техники.
— Проголодалась?
— Не особо, — ответила Энн.
— А я да! Сделай нам выпить, а я пока себе что-нибудь сварганю.
— Хорошо.
Энн вышла из кухни и утонула в густом белом ковролине, что устилал пол по всему дому, словно снежный сугроб в шесть дюймов высотой. Сильвер уже признала, что погорячилась с этим ковром.
По нему было невозможно пройти, не подвернув ногу, но хозяйка ни за что не желала от него избавляться.
Столовая была отделана в сдержанных тонах и обставлена мебелью под старину, правда, период, к которому эта "старина" относилась, определить не представлялось возможным.
Бар, что отделял столовую от гостиной, Сильвер спроектировала сама. Из столовой он выглядел вполне обычно, но со стороны гостиной, в которую нужно было подниматься по лестнице из четырех ступенек, он больше походил на алтарное ограждение в католической церкви Вирджиния-сити.
Латунные поручни были усеяны кусочками цветного стекла, а вместо барных стульев на полу раскинулись белые кожаные сиденья-подушки.
Джо смертельно обидел Сильвер, когда обозвал этот интерьер "чертовой смесью салуна и церкви".
В гостиной было шагу некуда ступить из-за обилия стульев, кушеток, столиков со стеклянными столешницами и вездесущих мощных гигантских фикусов, увивавших подставки и карабкавшихся по стойкам ламп к самому потолку.
Энн отыскала бутылку "Джонни Уокера", бутылку английского джина и полезла во встроенный холодильник за тоником и льдом. Они нашлись среди посеребренного набора барных инструментов с ручками в форме задниц и грудей.
— Я готовлю яичницу с куриной печенью, — прокричала из кухни Сильвер.
— Хорошо, сделай и на мою долю!
Энн смешала напитки и вернулась в кухню. Сильвер подхватила стакан джин-тоника и выпила его одним долгим глотком, словно это была просто холодная вода. Потом вздохнула и отставила стакан в сторону.
— Еще?
— Чуть позже, милая. Хочешь принять ванну? А я все приготовлю и принесу прямо туда.
— Да, конечно.
Сильвер не любила готовить в чьем-либо присутствии, да и вести беседу она была способна только когда все усаживались за стол, поэтому Энн взяла свой стакан и пошла через весь дом к спальне Сильвер, где была ванная: большая комната, с ковром на полу (как и во всем остальном доме), с унитазом на постаменте из трех ступенек и ванной, а вернее, мини-бассейном посередине.
Энн включила воду (из фонтанчиков фаллической формы забили веселые струйки), поставила стакан на уступ бассейна и принялась раздеваться в компании дюжины собственных отражений.
Три месяца назад они с Биллом жили в этом доме, пока Сильвер с Джо на четыре недели уехали в отпуск на море.
Билл, отродясь не видывавший таких спален и ванных, поначалу стеснялся, но потом, когда они снова оказались вместе в его холостяцкой комнате, принялся вспоминать эти недели с легкой завистью, а позже стал утверждать, что подобную ванную комнату можно довольно легко обставить с хорошим вкусом.
— Главное — завести нормальные полотенца, а не эти белые коврики, — ответила ему тогда Энн.
— А почему нет?
— Это вульгарщина.
— А я не думаю, что это вульгарщина, — убежденно и чуть обиженно возразил он, как всегда бывало, когда речь заходило о его вкусах.
— И никаких зеркальных потолков. Что на это скажет твоя мама?
— Я ванную комнату не для мамы собираюсь отделать, — он приподнялся на локте и посмотрел на Энн сверху вниз. — Помнишь, в то утро...
И сейчас Энн, окруженная собственными обнаженными отражениями, не могла не вспомнить... Но ничего эротического в этом воспоминании не было. В их первое утро здесь именно Билл опасался играть в семейную жизнь.
До сих пор его полностью удовлетворяли те две ночи в неделю, что они проводили вместе, от случая к случаю прихватывая и выходные. Он боялся угодить в ловушку обыденности.
Но как же быстро он приспособился! Если Энн готовила, он мыл посуду. Если она гладила ему рубашку, он чистил ей сапоги. Он даже захотел, чтобы она по утрам читала ему вслух газету, пока он бреется.
Нежность, которую он раньше проявлял строго по расписанию, вошла для него в такую привычку, что он едва был способен держать руки при себе, когда они оказывались на работе. Зеркала, краники в виде фаллосов и прочее эротическое барахло вдохновили его на эксперименты в сексе.
Страсть увлекала его все больше и больше. Он стал более властным, откуда-то возникли самодовольство и легкая ревность. Может, ей стоит уйти с работы? Может, им стоит купить для себя небольшой домик?
Энн это не удивило.
Возможно, краешком сознания она и надеялась, что с Биллом произойдет подобная перемена.
Что ее удивило, так это собственная реакция. Легкое беспокойство постепенно переросло в тревогу, а затем в ощущение постоянного ужаса. Она с нетерпением подгоняла проходящие дни, не в силах дождаться момента, когда снова станет свободной.
Он отпустит ее. Он должен ее отпустить. Она не могла жить, увязнув в его любви, опутанная его привычками и нуждами. Ей бы с собой сначала разобраться.
Ей вспомнилось последнее их утро в этом доме: дюжина Биллов и Энн в обнимку в этих кошмарных зеркалах, смотрят не друг на друга, а на свои многочисленные отражения, и одно из лиц Билла вдруг говорит ей прямо из зеркала, повелительно, словно бог:
— Выходи за меня.
— Я не могу, Билл. Я вообще не могу ни за кого выйти.
Бассейн наполнился. Энн вошла в теплую воду и выключила фонтанчики. Она оперлась головой и плечами о бортик, наполовину погрузилась в воду и почувствовала, как спину отпускает напряжение.
Энн потянулась за стаканом и приподняла его, приветствуя собственное одинокое отражение в потолке.
— Кто та, что "здравствуй" говорит из глубины зеркал?.. — негромко произнесла она и выпила.
— Ну что, золотая рыбка, — с этими словами в ванную вплыла Сильвер с подносом, уставленным едой. — Давненько не случалось мне порыбачить на такую прекрасную добычу.
— Наживка выглядит аппетитно, — с улыбкой отозвалась Энн.
— Я с тобой сначала поиграю, а только потом вытащу на берег. Еще скотча?
— Да, пожалуйста.
Сильвер опустила на пол, поближе к Энн, тарелку с яичницей, куриной печенью и тостом и наполнила ее стакан. Потом поставила поднос на низенький табурет и уселась на ковер.
— Сил, тебе случалось встречать кого-то, кто выглядел бы в точности как ты?
— Как я? Милая, когда Господь создал меня...
— Я знаю. Он тут же разбил форму.
— Ее разбила я, — поправила Сильвер. — Порвала собственную мамочку от задницы до пупа.
Энн скептически усмехнулась.
— Ну, она, бедняжка, умерла, рожая меня. Кто-то на конвейере, наверное, допустил ошибку.
— Может, ты была ее двойником, — сказала Энн. — Говорят, если встретить своего двойника, ты умрешь. "Мой мудрый сын, кудесник Зороастр, в саду блуждая, встретил образ свой..."
— Это всего лишь фокус, детка. Мы его постоянно проделываем с зеркалами.
— Не думаю. Я сегодня встретила женщину... она — вылитая я.
— Не верю.
— Так и есть.
— Если из-за этого кому-то придется умереть, то это сделаю я. Или она. Но не ты, милая.
— Ты думаешь, я стерва, да? — негромко спросила Энн.
— Нет, но Билл начинает так думать. Какого черта ты с ним творишь?
— Самое противное, что я с ним ничего не творю. Если бы ему не приспичило на мне жениться, Сил, если бы только он мог оставить все так, как у нас было раньше, я бы могла с этим смириться.
— Я думала, ты была в него влюблена.
— О да. Да. Так и было — ну, в каком-то приближении. И я точно его люблю. Но я не могу с ним жить. Не могу с ним постоянно жить!
— Он говорит, что не знает, что у вас пошло не так, но это случилось, пока вы жили здесь.
— Так и говорит? — Энн отвернулась от тарелки с едой и снова откинула голову на край бассейна.
Она вгляделась в зеркало, посмотрела сквозь него, пытаясь распознать за стеклом неведомое присутствие, настороженный взгляд, но смогла вызвать к жизни только сомнительные воображаемые образы.
— И я не знаю. Знаю только, что неправильно это. Тебе не кажется, что некоторые женщины не созданы для брака?
— Я так думала, — признала Сильвер. — Например, о себе. Мужчины для меня были профессией, но у меня всегда была женщина, пока не появился Джо.
— Ты же не вышла за него замуж.
— Нет, милая. Но выйду.
— Да ты что! — Энн выпрямилась и села. — Но зачем?
— Ну... — протянула Сильвер и умолкла, глядя на Энн. — Думаю, где-то в глубине души мне всегда нравилась эта идея.
— Один мужчина. Одна женщина. И отказаться от всех остальных?
— Не думаю, что все будет именно так, — с улыбкой ответила Сильвер. — Да оно так и не бывает, мне ли не знать. В конце концов, кто я есть, чтобы заводить дешевые рассуждения, выйдет из этого то, что боженька прописал, или что попало? Как считаешь, вышивка "Мистер и миссис" будет хорошо смотреться на наших банных полотенцах?
— Конечно, — мягко ответила Энн. — Конечно, почему нет?
— Энн...
Энн повернула голову и посмотрела на Сильвер.
— Нам бы хотелось позвать тебя и Билла в свидетели.
— С удовольствием, Сильвер. Ты знаешь, что я сделаю это с удовольствием. И уверена, что Билл тоже.
— Маленькое пожелание: хорошо бы, чтоб вы при этом друг с дружкой хотя бы разговаривали.
— Налей мне выпить. Давай выпьем за вас с Джо.
— Но только на берегу, милая. — Сильвер встала, вытащила из шкафа огромное белое полотенце и распахнула его. — Иди сюда.
— А на этом полотенце что вышито? — спросила Энн и шагнула из бассейна прямо в объятия Сильвер.
— “Золотая рыбка”, — ответила Сильвер.
— Я не буду больше приходить, когда вы с Джо поженитесь.
— Нет? — с веселым удивлением спросила Сильвер.
— Нет.
— То же самое ты сказала, когда начала встречаться с Биллом.
— А я и не приходила.
— Пока вы не поругались, — ответила Сильвер. — Сильная, храбрая, благородная рыбка. Ты попалась на крючок, да? Но потом вырвалась, правда, ничему так и не научилась. Наживка соблазняет тебя по-прежнему. Будь ты хоть на дюйм длиннее, да если бы я не опасалась егерей, я бы оставила тебя у себя.
— Не хочу я, чтобы меня оставляли, — сказала Энн, не совсем уверенная, что говорит правду. Независимая и воинственная, она стояла здесь, и ей хотелось одного: чтобы Сильвер взяла ее на руки, словно ребенка, согрела, приласкала и любила ее со всей нежностью, на которую было способно ее знакомое, большое и грубоватое тело.
Но утром — а оно уже пробивалось в дом из-за посеревших предрассветных окон — утром Энн не сможет здесь остаться. Она уйдет, если нужно — с боем, чтобы заново возродиться в живой неопределенности своей и только своей плоти.
— Я знаю, — сказала Сильвер и обняла Энн. — Я все знаю и понимаю. Я всегда ловлю тебя ночью и отпускаю поутру.
— Я люблю тебя.
— Ты любишь весь мир, рыбка моя. И считаешь, что Господь даже пустыню создал для тебя, чтобы ты могла там плавать. Но больше всего ты хочешь быть вольной.

0

4

Глава 3
 

В первое утро своего пребывания в Рино Эвелин Холл проснулась рано и вполне бодрой. Она немного полежала, глядя на узорчатые тени листьев на ковре, пока ее разум все еще блуждал среди узорчатых теней снов, которые она толком не могла припомнить.
Если она встанет пораньше, пока все остальные спят, утро и весь дом еще целый час будут принадлежать ей одной. Она сможет начать день по своему усмотрению.
Эвелин оделась в летний костюм, специально купленный для первого визита к адвокату, выложила на кровать шляпку, перчатки и сумочку, а сама присела к секретеру, чтобы разобрать бумаги и написать Джорджу короткое письмо.
Начать его оказалось легко. Она описала полет, поездку до города, дом, населяющих его людей, свою комнату и прогулку по окрестностям.
Но когда она мысленно снова оказалась на вершине невысокого холма, ей вдруг перестало хватать слов, чтобы описать — а может, даже оправдать то, что она тогда почувствовала. Это был страх, хотелось ей написать, но она не знала, чего именно боится.
Их верой была некая смесь юнгианства и протестантизма — Джордж часто с горечью называл их религиозные убеждения "порождением осла и кобылицы". Однако при виде пустынных пейзажей Невады Эвелин ощутила чисто католическое чувство покинутости и отчаяния.
"Это было все равно что увидеть то, во что я на самом деле не верю", — написала она. И едва эти слова легли на бумагу, как она осознала, что пишет совсем не Джорджу.
Прошли годы с тех пор, как она оставила всякие попытки объяснить ему свои чувства и ощущения. Она озадаченно отложила исписанные страницы и начала заново. Уложилась в один недлинный абзац и подписалась. Было уже восемь утра. Она опаздывала к завтраку.
И хотя встреча с адвокатом была назначена на одиннадцать часов, Эвелин выбралась в город вскоре после завтрака. По дороге она зашла в магазинчик на заправке и спросила карту города.
Оказалось, что всего в нескольких кварталах к югу отсюда находится река. По пути Эвелин миновала публичную библиотеку Рино и почти было решила в нее зайти, но напомнила себе, что этот визит у нее по плану намечен на завтра.
В девять утра жара уже весьма ощущалась, но на мосту веял ветерок, и само журчание воды навевало прохладу. Местная река называлась Траки и особого впечатления не производила.
Эвелин с трудом могла представить себе этот ручей, с трудом, казалось, перекатывавшийся через камни на собственном дне, в дни половодья. Высокие бетонные стены, обрамлявшие реку, в одном месте расступались, и на открытой части берега без дела маячили несколько старичков.
Может, они рыбачат? Двое держали удочки, но у остальных в руках было пусто. Один из них поднял голову, посмотрел на Эвелин и что-то прокричал, но она не смогла разобрать слов. Остальные рассмеялись. Эвелин отвернулась и быстро перешла мост.
Невозможно, невозможно было просто бродить по улице! Слишком многие люди делали то же самое, явно убивая время. Они лениво фланировали, время от времени нерешительно замирая у витрины или газетного лотка, но ничто не привлекало их внимания надолго.
Ходили они или стояли неподвижно, но на встречных смотрели иронично и поверхностно. Эвелин стало не по себе, она смутилась. День вырвался из-под ее контроля.
Она ускорила шаг, как будто ей было куда идти, и опомнилась уже на главной улице.
Над головами прохожих маячили огромные вывески казино, повернутые под разными углами, вычурные, бугристые из-за негорящих лампочек; и повсюду над шумом толпы и уличного движения слышался ритмичный шум игровых автоматов.
Представляя себе это Монте-Карло на невадской почве, Эвелин ожидала увидеть всякое, но не растянувшиеся на целый квартал броские фасады огромных залов с игровыми автоматами, эти ряды механических фабрик, где безвольные потребители готовно служили механизмам, поглощающим монеты во славу Заведения.
Здесь не было ни тайны, ни искушения, не было залитой неоновым светом ночи, в которой мужчины проигрывают и выигрывают целые состояния, а их женщины подносят к губам бокалы с алыми коктейлями и пьют за победу или поражение своих спутников. Мужчины, которых она видела, могли оказаться директорами школ, фармацевтами или малярами. Одна из женщин смахивала на ее уборщицу, а другая — на ее мать.
И все эти обычные, заурядные люди пришли сюда в этот жаркий июльский день, с утра пораньше, чтобы проиграть деньги, предназначенные для покупки продуктов, обуви для детей или недельную оплату жилья. Вид у всех при этом был утомленный и скучающий, словно они сидели у себя дома за завтраком или просматривали утреннюю деловую почту.
 
Эвелин миновала одно казино, другое, третье — пока не дошла до "Клуба Фрэнка". “Клуб” ничем не отличался от остальных заведений — не было в нем ни особого шика, ни чего-то устрашающего.
Она могла бы войти туда прямо сейчас, просто взять и войти, и при этом выглядеть не более подозрительно, чем если бы она пришла на рынок или в универмаг. Если она и ощущала себя не в своей тарелке, этого все равно никто бы не заметил.
Казино манило ее только потому, что Эвелин знала: здесь работает Энн Чайлдс. Но она не стала входить. Это было бы излишним досужим любопытством, все равно что прийти и осматривать комнату Энн в ее отсутствие.
Эвелин надоело пытаться вообразить, как выглядит игорное заведение изнутри, а тот факт, что Энн работала в "Клубе Фрэнка", еще сильнее давил на ее и без того неустойчивое настроение. Она отвернулась и отправилась на поиски места, где можно было бы выпить чашечку кофе. Для этого ей даже пришлось свернуть с главной улицы.
К одиннадцати утра Эвелин выпила несколько чашек кофе и приобрела летнюю юбку и купальник. На самом деле она не могла позволить себе что-либо покупать, но другого способа убить время не нашлось.
Ей не удалось найти книжный магазин, а во всех остальных местах, на улицах, в магазинах и кафе она чувствовала себя уязвимой, хоть никто и не обращал на нее никакого внимания.
Стараясь сохранять деловой вид, она прибыла в офис адвоката на пятнадцать минут раньше назначенного времени.
 
Ее встретила секретарь — весьма заботливая женщина средних лет. Она отобрала у Эвелин пакеты с покупками, пододвинула ей пепельницу, хотя та и так была в зоне досягаемости, сунула в руки журнал, а едва Эвелин раскрыла его, секретарь принялась щебетать, словно канарейка.
Эвелин оторвалась от страниц и придала своему лицу выражение вежливой заинтересованности, про себя думая: "Если ты не умолкнешь, я тебя удушу, превращу в фарш и запеку в пироге".
— А вот и мистер Уильямс! — восторженно воскликнула секретарь, когда в приемную вошел низенький седоватый мужчина в сером костюме. — Миссис Холл уже десять минут как вас ожидает!
Эвелин почему-то заранее решила, что Артур Уильямс будет похож на ее дантиста и окажется высоким, прозаическим и заботливым. Ей всегда везло на таких мужчин.
Но Артур Уильямс, совершенно очевидно, принадлежал к новой породе, и, если бы у Эвелин было время подумать, она бы назвала его человеком-катастрофой. Его извинения в ответ на упрек секретарши оказались столь цветистым примером южного красноречия, что Эвелин только диву давалась.
Он был пародией на южного джентльмена. Вежливая предупредительность и внимание в этом климате трансформировались в почти истерическую манерность. Он распахнул дверь своего кабинета перед Эвелин, а едва она шагнула внутрь, вихрем пронесся мимо, чтобы занять правильную позицию и предложить ей стул, а затем склониться в поклоне — финальном росчерке приветственной церемонии.
Однако, когда формальности были соблюдены, и он устроился на своем месте за столом, от его недавней судорожной активности не осталось и следа. Он улыбнулся Эвелин приятной, естественной улыбкой и заговорил так негромко, что первое впечатление о нем показалось ей чем-то вроде наваждения.
— Когда вы прибыли? — спросил он. — Удобно ли устроились? Миссис Пакер милая женщина, не так ли?
К тому моменту, когда адвокат попросил показать ему документы, Эвелин уже испытывала к нему доверие. Он не стал извиняться за то, что изучает бумаги молча, и впервые с момента прибытия в Рино Эвелин почувствовала, что может расслабиться в присутствии постороннего человека.
Ей даже курить не хотелось. Вместо этого она принялась рассматривать симпатично и сдержанно отделанный кабинет.
На столе у Артура Уильямса не было семейных фото, но позади, на стене, висела фотография в рамке, на которой был изображен пожилой мужчина в судейской мантии. Он выглядел настолько похожим на человека, погруженного сейчас в чтение, что Эвелин решила: должно быть, это отец нынешнего хозяина кабинета.
— Да, — не поднимая головы произнес Артур Уильямс, а потом еще раз: — Да. Любой суд примет к рассмотрению это соглашение без дополнительных оснований.
Эвелин не стала отвечать.
— Вы сами с этими требованиями согласны? — спросил он.
— Да.
— Вы, конечно, в невыигрышном положении, поскольку именно вы выступаете инициатором развода. И это очень необычное поведение для женщины — вы даже не требуете выделения доли совместно нажитого имущества.
— Единственное, что меня заботит, — ответила Эвелин, — это как можно более быстрое и тихое прекращение брака.
— И ваш супруг согласился не возражать против развода только на вышеуказанных условиях?
— Он в затруднительном положении, — ответила Эвелин и поняла, что пытается защищать Джорджа даже сейчас. — Он в долгах.
Артур Уильямс что-то записал, а потом поднял голову и ободряюще улыбнулся.
— Бумаги в полном порядке. Я предварительно договорился с еще одним адвокатом, чтобы он выступил представителем мистера Холла в суде. Эту услугу оплатите вы, я верно понимаю?
Эвелин кивнула.
— Вам понадобится один свидетель, который сможет подтвердить, что видел вас ежедневно в течение следующих шести недель. Уверен, что миссис Пакер с радостью вам в этом поможет. Теперь нам только остается определить основания для развода.
— Несовместимость, — тут же ответила Эвелин. — Других оснований нет.
— Так-то оно так... но в законодательстве штата Невада подобный термин отсутствует. Обычно для обвинения используется понятие "психологическое насилие".
— Это не совсем одно и то же, верно? — спросила Эвелин.
— Но сводится все к одному, — ответил он и умолк в ожидании.
Неделю и даже день назад Эвелин с уверенностью ответила бы, что несовместимость — это единственное обвинение, которое она будет выдвигать. Прелюбодеяние, жестокость, даже оставление семьи были теми болезнями брака, которые можно было пережить и сохранить его.
Единственным неизлечимым, раковым заболеванием была неспособность двоих людей жить вместе. И в качестве обвинения, если здесь вообще можно было вести речь о вине, несовместимость подразумевала наличие провинности с обеих сторон.
Но с точки зрения закона несовместимости просто не существовало, а развод не являлся частным символическим действием. Это был социальный институт, как и брак. Эвелин хотелось бы возразить, но она поняла, что рассуждать о морали сейчас неуместно.
— Понимаю, — наконец, отозвалась она.
— А теперь, — с видимым облегчением произнес Артур Уильямс, — для выдвижения обвинения мне понадобятся некоторые подробности. Поведение вашего супруга когда-либо причиняло вам моральные страдания? Становилось причиной нервного напряжения?
Эвелин посмотрела на него озадаченно.
— У вас когда-либо возникала нервная сыпь, миссис Холл? Может быть, язвы?
— Нет, — ответила Эвелин. — А вот у моего мужа — да.
Артур Уильямс улыбнулся.
— Возможно, бессонница?
— Нет, — ответила она и не стала упоминать, что Джордж почти не мог уснуть без таблеток.
— Вы когда-либо находились под наблюдением врача в связи с каким-либо видом нервного расстройства?
— Нет.
Она подумала о психиатре Джорджа.
— Вам случалось испытывать неловкость за поведение супруга в общественных местах? — спросил Артур Уильямс, словно ведущий интеллектуальной викторины, который переключается на другую категорию, поскольку исполнен намерения подыграть участнику.
Эвелин нахмурилась. Ее так и подмывало немедленно дать отрицательный ответ, но она задумалась, чувствуя себя вредным упрямым ребенком. Но что она могла сказать? Они с Джорджем вот уже больше пяти лет никуда не выходили вместе.
— Критические высказывания вашего супруга когда-либо подрывали вашу уверенность в себе или ощущение защищенности?
Да нет же, это она, она его критиковала: безмолвно, никогда не позволяя недовольству прорваться ни взглядом, ни жестом, но в самой глубине души, в той тишине, что криком кричала каждый прожитый ими вместе день, расшатывая и подрывая ЕГО уверенность в себе, ЕГО ощущение защищенности.
Да, он ее упрекал, но это всегда было лишь защитной реакцией, когда он ощущал недовольство самим собой.
— Случалось ли, что ваш супруг не разговаривал с вами в течение какого-то времени?
— Нуу... — Эвелин начала впадать в отчаяние. — Не то чтобы совсем не разговаривал…
— Миссис Холл, это исключительно теоретические предположения, — мягко сказал Артур Уильямс. — Возможно, будет лучше, если вы сами опишете мне одну-две причины, приведшие к возникновению между вами проблем.
— Да, — ответила Эвелин. — И простите, если у вас сложилось впечатление, что я не хочу с вами сотрудничать. Просто дело в том, что мы с мужем никогда не ссорились. Полагаю, о большинстве разводящихся этого сказать нельзя.
— Совсем не обязательно. Иногда это и является одной из проблем.
— Я и мой супруг... — начала Эвелин, чувствуя себя английской королевой, обращающейся к подданным с рождественским посланием, — у нас просто больше не осталось совместных интересов.
Она немедленно почувствовала, насколько убого и беспомощно прозвучала эта фраза, что с точки зрения закона, что с общечеловеческой.
— У нас с ним разные жизненные ценности.
— Вы могли бы привести пример?
Как, как она могла сказать, что хочет развестись с Джорджем потому, что тот обманывал клубы книголюбов, без права пользовался ветеранскими выплатами и мухлевал с пособием по безработице? А еще как-то раз он продал ее матери неисправную газонокосилку...
Эти жалобы худо-бедно подходили для частной беседы, но озвучивать их официально было бы абсурдным. Где ей найти факт или событие, сами по себе достаточно значительные для того, чтобы сойти за причину?
— Я содержу своего мужа, мистер Уильямс. Сам он не хочет или не может трудиться, но способен потратить больше денег, чем я в состоянии заработать. И когда я слышу о неоплаченных бензопиле или стереомагнитофоне, это действительно подрывает мое ощущение защищенности.
— Миссис Холл, вы прежде упомянули о том, что ваш супруг нездоров. Ему не позволяет работать состояние здоровья?
— И да и нет.
— Что с ним не так?
— На самом деле, мы не знаем, — ответила Эвелин.
— Мы?
— Мой муж, как говорят врачи,.. если уж необходимо назвать вещи своими именами, то это связано с расстройством психики. Он страдает от ощущения несоответствия, ощущения разочарования и жизненного краха. Мир для него не имеет смысла. Не имеет цели. Стало быть, ценности в этом мире отсутствуют, а мы сами не являемся личностями. Все, что у нас есть, — это желания или потребности, которые не могут быть удовлетворены.
— И вы имели в виду именно это, когда сказали, что у вас с ним разные жизненные ценности?
— Да, это, — подтвердила Эвелин, но без особой уверенности. — Я могла бы поверить в это отчаяние, если бы оно не было таким голодным, если бы оно не пожирало жизнь с такой безумной жадностью...
— Давайте подумаем, удастся ли мне изложить ваши слова в более практичной форме. Полагаю, миссис Холл, вы ведете речь о том, что эмоциональная нестабильность вашего супруга, его упаднические настроения причинили и причиняют вам серьезные страдания и, фактически, уже разрушили вашу собственную жизнь.
Эвелин кивнула.
— А теперь он отказывается вас содержать и, более того, вгоняет вас в долги, которые вы не в состоянии оплатить. Может, есть еще что-то? Неуловимые, неразличимые вещи? Как он ведет себя по отношению к вам? Проявляет ли ласку, заботу?
— Нет, я бы так не сказала. Скорее, он проявляет безразличие, но при этом у него странная созависимость. Мое общество ему на самом деле не нужно, но он не любит быть один. Он не выходит на улицу. Не желает видеться с теми, кто приходит к нам в гости. Большую часть времени он спит, читает, ест и покупает различного рода технику.
— Он был таким всегда, миссис Холл?
— Нет, нет, ситуация ухудшалась постепенно. Понимаете, вскоре после войны он начал писать диссертацию. Пытался это делать. Я свою уже защитила, поэтому занялась преподаванием. Но нам было трудно, мы начали влезать в долги. Тогда он стал подрабатывать, устраивался на временные работы в магазинах и мастерских. Потом он сказал, что не может разорваться, и мы снова попытались жить на мое жалование. Я даже не знаю, когда мы прекратили делать вид, что он работает над тезисами. С тех пор прошло уже лет пять... — Эвелин умолкла, чтобы обдумать сказанное. Она не могла рассказывать о подробностях, но чувствовала, что приближается к самому трудному, к приемлемому способу изложить суть проблемы.
— Думаю, это все, что нам нужно, — бодро произнес Артур Уильямс. — Мы можем обратиться в суд через шесть недель, считая от сегодняшней даты. Это будет восьмое сентября. — Он сверился с календарем. — Так что мне необходимо будет увидеть вас в пятницу накануне слушания. Мы сможем пробежаться по вопросам, которые я подготовлю. Все будет очень просто, вам понадобится только отвечать "да" или "нет".
— И вам больше ничего не требуется? — недоуменно спросила Эвелин.
— Ничего, — ответил он, поднялся из-за стола и снова принялся исполнять свой судорожный вежливый балет, призванный должным образом сопроводить отбытие Эвелин.
 
Оказавшись на улице, Эвелин не могла вспомнить ни вопросов, которые ей задавал адвокат, ни данных ею ответов. Казалось невозможным, что Артур Уильямс получил достаточно информации, чтобы выдвинуть хоть какое-то обвинение. Что он может спросить у нее в суде?
— Это правда, миссис Холл, что ваш супруг большую часть дня спит?
— Да.
— И вы сказали, что он часто относится к вам с безразличием?
— Да.
— Он отказывается развлекать ваших гостей?
— Да.
— И он не работает.
— Нет.
Да. Нет. Конечно, нет. Но в этом нет его вины. Почему бы ему не спать? С чего бы ему развлекать гостей? Как он может работать? Он болен. Он умирает.
— Ваш брак расторгнут.
И что, это и все, что потребуется, чтобы разорвать неисполнимые клятвы, которыми они с Джорджем связали себя, и пытались так жить целых шестнадцать лет? Джордж пообещал оберегать ее, но и она пообещала его оберегать, и в любом случае это было самое меньшее из их обещаний.
Никто из них не хотел плохого. Но Джордж не мог заботиться о ней. А она не могла его уважать. Так чего же тогда она ожидала от процедуры развода? Церемонии последовательной отмены всех обещаний брачного обряда, клятва за клятвой? Она и сама не знала, как все должно происходить. Как-то иначе. Более осмысленно.
Эвелин шагала по улице, а в ушах у нее эхом отдавался голос Артура Уильямса: южный акцент, с ленцой произнесенные официальные формулировки...
— Вы когда-либо?..
— Нет.
— Вам доводилось?..
— Нет.
— Случалось ли, что ваш супруг?..
— Нет.
Ни на один вопрос она не смогла ответить так, чтобы развод показался необходимым или хотя бы разумным решением.
Если бы те же вопросы задали Джорджу, его ответы убедили бы любого судью немедленно выпустить его на волю. Джордж, а не она, был истинной жертвой их брака. Настолько настоящей жертвой, что у него не осталось храбрости и запала, чтобы хотеть развода.
"Ваша честь, я обвиняю этого мужчину в том, что я с ним совершила. Я обвиняю этого мужчину в том, что он стал жертвой моих обстоятельств. Я обвиняю этого мужчину в нервной сыпи, бессоннице, психозе, чувстве уязвимости, замкнутости и отчаянии. Я обвиняю его в том, что чувствую себя виноватой и больше не могу это выносить."
Неужели для этого не существует юридического термина? Никакого общепринятого социального ритуала, который мог бы облегчить мучения самого мучителя? Нет. Даже если эта пародия на судебный процесс действительно даст ей свободу, она все равно будет нести на себе метку сильной и умной женщины, словно каинову печать.
Эвелин огляделась и поняла, что почти дошла домой. Не иначе как она пробежала все эти восемь кварталов, поглощенная вначале замешательством, а затем яростью.
Она вошла в дом, поднялась в свою комнату и воззрилась на нее с возмущением и вызовом. "Ну и? — хотелось спросить ей. — Ну?"
Что — ну?
Злиться было не на что, кроме равнодушно встретившей ее мебели. Она поглядела по сторонам в отчаянной попытке найти хоть что-то, на чем можно было выместить свою ярость. Ничего подходящего не нашлось. Ничего, кроме нее самой.
Мне нужно заняться делом.
Но заняться было нечем. Именно в этот миг Эвелин впервые осознала, что означают эти слова. Она уже сделала все, что требовалось. Артуру Уильямсу она не понадобится до самой пятницы перед слушанием.
Но мне нужно чем-то заняться...
Эвелин опустилась на стул и уставилась в пустоту. Гнев потихоньку улетучился, оставив ощущение тошноты. Эвелин притихла.
У нее была работа. Она привезла с собой томик Йейтса. С него можно и начать. Завтра она сходит в городскую библиотеку. А в среду посетит местный университет.
Когда у нее будут нужные книги, она составит график. Эвелин уже прикидывала, как ей измерить жизненно важный ресурс, распределить часы так, чтобы не дать себе закиснуть.
Ну почему она ощущала себя угодившей в ловушку? В любое другое время шесть недель показались бы ей даром небес. А теперь, став неизбежностью, они превратились в приговор. Чепуха какая! Она поднялась, чтобы взять книгу, и ее вдруг зашатало, перед глазами все поплыло. Это все жара и давление...
Как ни здорово было бы улечься в постель и немного поспать, но делать этого было нельзя. Она уже поняла, какими долгими здесь могут быть вечера. Сон — слишком большая роскошь, чтобы бездумно его расточать.

Когда Эвелин спускалась к обеду и столкнулась на лестнице с Вирджинией Ричи, она поняла, что ее отношение к этой женщине за прошедшие двадцать четыре часа стало куда менее критичным.
Молоденькая, оставившая дома детей, явно ограниченная в средствах, она уже прожила здесь, в заточении, три недели, тогда как Эвелин и один день показался каторгой. Ей не хотелось заводить с Вирджинией панибратские отношения, но поздоровалась она с ней с искренним вниманием и расположением.
— Доктор Холл, мне бы хотелось извиниться...
— Пожалуйста, — ответила Эвелин, — зовите меня по имени и не нужно ни за что извиняться. В этом нет никакой нужды.
— Я знаю, что вела себя дурно, — сказала Вирджиния, — но это же просто невозможно: сидеть здесь, ничего не делать и ждать. Все говорят, что Рино — лучшее место, чтобы по-быстрому развестись, но они не знают, не понимают… Они представления не имеют, каково это: просто сидеть и ждать. А еще этот ужасный городишко! Дома я бы ждала хоть год, потому что у меня было бы чем заняться. Я бы была с детьми... — на этих словах ее голос чуть дрогнул.
— Осталось потерпеть всего три недели, — сказала Эвелин.
— Всего три недели! — негромко воскликнула Вирджиния. — Нет, это я здесь провела всего три недели. Всего три недели сидела в комнате и думала. Это целая вечность.
— У вас не было книг, чтобы почитать?
— Книг? Нет, но я до дыр зачитала все журналы в доме. Вы же знаете, о чем там пишут — все про юные парочки, которые... — ее голос снова сорвался.
— Вы не те рассказы читаете, — улыбнулась Эвелин.
— Вот поэтому я и прекратила.
Ужин в этот вечер выдался более удачным, чем накануне. Как и обещала Франсис Пакер, Вирджиния вела себя спокойнее и не так самозабвенно-трагично.
Уолтеру не пришлось разделывать мясо, и он с облегчением уделял время как своему аппетиту, так и роли хозяина дома, пока Франсис подавала на стол и заполняла паузы в беседе.
Одна Энн была заметно притихшей и, казалось, с облегчением выдохнула, когда с едой было покончено и стало можно уйти. Вирджиния решила отправиться в кино на ранний вечерний сеанс, и они вместе с Энн и Уолтером вышли из дома, оставив Франсис и Эвелин в гостиной за кофе.
— Еще чашечку? — предложила Франсис.
— Благодарю.
— Как хорошо, что вы любите кофе. У Энн с Уолтом никогда не хватает на него времени, а так славно выпить чашечку кофе в компании... Но скажите, все ли у вас в порядке? Вы виделись с адвокатом?
— Виделись. Кажется, все улажено. Да, он ведь сказал, что мне потребуется свидетель...
— Об этом не беспокойтесь, — откликнулась Франсис. — Можете на меня рассчитывать.
— Франсис... — робко поинтересовалась Эвелин, — скажите, Франсис, неужели разводы — это так просто?
— Просто?
— Я о том, что адвокат задал мне всего несколько вопросов. И мне не кажется, что я дала ему достаточно информации, чтобы обосновать необходимость развода. А он сказал, что у него нет необходимости видеться со мной до пятницы перед самым слушанием.
— Если ни у одной из сторон нет возражений, то судебный процесс — дело нескольких минут. Я это точно знаю. Кстати, свадебная церемония длится немногим дольше — это кажется немного странным, когда впервые об этом задумываешься. Отец Энн всегда мне говорил: "Франсис, никогда ничего не растягивай только затем, чтобы оно казалось более важным". Он утверждал, что все важные вещи длятся от силы двадцать минут, не больше.
— Двадцать минут?
Выходит, Франсис была знакома с отцом Энн.
— Именно так. Зачатие, рождение (об этом мы с ним, кстати, спорили), женитьба, развод, смерть, — Франсис помолчала. — Ему самому и двадцати минут не понадобилось, чтобы умереть.
— Но зато между этими событиями проходит много времени, — негромко заметила Эвелин.
— Ах, вот с чем женщины на короткой ноге, так это со временем. Нас ничто не застанет врасплох, правда?
— Нет, — ответила Эвелин. — Нет, я так не думаю.
Теперь она чувствовала себя не в своей тарелке.
Всякий раз, сталкиваясь с обобщениями насчет женщин, Эвелин примеряла их к себе и ощущала собственные легковесность и отстраненность, словно речь шла не о ней. Говорить от имени всех ей не нравилось еще и потому, что это требовало готовности выставить на свет собственную личную жизнь.
И, хотя ее любопытство порядком разыгралось при мысли об отце Энн и отношениях между ним и Франсис, она не стала ничего выяснять.
Вместо этого она предпочла подняться к себе. Ободренная доброжелательностью Франсис, Эвелин решила, что сможет провести вечер за работой.
В эту ночь она ощутила себя участницей викторины "какую книгу вы бы взяли с собой на необитаемый остров", но это ее даже развлекло. Те четыре книги, что она привезла с собой, она ни за что бы не выбрала, но с их помощью она могла продержаться, пожалуй, недели две — как с помощью емкостей с запасенной дождевой водой можно пережить засуху. Игра показалась ей забавной еще и потому, что утром она собиралась сходить в городскую библиотеку.
 
Ее веселье и уверенность несколько пошатнулись, когда она в эту библиотеку вошла. Один-единственный зал (всего пара столов и от силы десяток стеллажей с книгами) был пуст, не считая самой Эвелин и библиотекарши — женщины средних лет, сидевшей за столом и читавшей газету с объявлениями о вакансиях.
Подборка книг напомнила Эвелин о библиотеках общежитий в колледже, чей фонд формировался из случайных частных пожертвований студентов и книг, которые основная библиотека отдала сюда за ненадобностью.
Литературно-критических статей здесь практически не было, да и типовых, общедоступных работ, которые ей нужно было использовать, нашлось всего несколько.
Но Эвелин любила книги — любые книги, — и с удовольствием потратила бы часик-другой, исследуя и открывая забавные находки, а порой и настоящие сокровища, которые скрываются в каждой библиотеке, если бы не неприятное присутствие библиотекарши, которая начала поглядывать на Эвелин с искренней подозрительностью.
Однако, когда Эвелин подошла к ее столу с шестью отобранными книгами, библиотекарь внезапно погрузилась в изучение картотеки.
— Прошу прощения, — сказала Эвелин. Женщина никак не отреагировала. — Я бы хотела взять эти книги.
— Погодите. — Библиотекарь выровняла несколько книг в мягком переплете на выставочном стенде и вернулась за стол. — У вас есть формуляр?
— Нет.
— Вы здесь постоянно проживаете?
— Нет.
— Тогда с вас доллар за формуляр и по три доллара за каждую взятую книгу.
— Простите?
— Доллар за формуляр и по три доллара за книжку. Приносите книгу назад — забираете свои три доллара.
Эвелин посмотрела не шесть отобранных ею книг. Чтобы забрать их домой, ей придется заплатить девятнадцать долларов. У нее не было с собой такой суммы.
— Я не совсем понимаю... — начала она.
— Правила для приезжих. В прошлом году мы недосчитались сорока процентов наших книг. Мы не можем себе этого позволить.
— Да, — ответила Эвелин. — Да, конечно, не можете. — Она посмотрела в бумажник. Там лежала пятерка и какая-то мелочь. Но ей нужны были книги, и она могла получить деньги назад. — Мне придется выписать вам чек.
— Мы не принимаем чеки.
— А дорожные? — предложила Эвелин.
— Мы не принимаем дорожные чеки.
Эвелин подняла глаза и наткнулась на совершенно безразличный взгляд. Она закрыла сумочку, развернулась и вышла из библиотеки.
В этот день она больше не выходила из дома. То, что Энн не пришла домой на обед, не вызвало у нее ни интереса, ни сожаления. В среду Эвелин планировала навестить местный университет, но никуда не пошла. Вместо этого она проспала почти до полудня и потом осталась в комнате, коротая время за чтением.
Необитаемый остров перестал быть игрой. Теперь это была среда ее обитания. А те человеческие существа, что угодили сюда вместе с ней, были ей безразличны.
 
В среду за обедом Эвелин увидела Энн, но почти с ней не разговаривала. И не осталась пить кофе с Франсис и Вирджинией. Снова оказавшись у себя в комнате, она решила отвлечься от мрачных мыслей, отложила Йейтса и взялась за дневник.
Заключенные в нем четко разграниченные датами отрезки времени поначалу ее почти развлекли, но проведенный за чтением час вместил в себя события многих дней и только добавил тяжести на душе, оставив ощущение скованности и ограниченности.
В дневнике не было ни капли свободы. Педантичные записки заключенного — вот что это было. Самые смелые фантазии оказались мечтаниями человека, угодившего в западню времени.
По счету дневника прошел год, и Эвелин отложила тетрадь. Это был чей-то чужой год. В комнате стемнело, но она не стала включать лампу.
Вместо этого она закрыла дневник, поднялась, зажгла сигарету и подошла к окну. Где-то там, за кроной большого дерева, рассекая наступающие сумерки, в небе скрещивались световые столбы прожекторов.
Это были не аэродромные прожекторы. Их огни бесцельно метавшиеся по пустому вечернему небу, исходили откуда-то из центра города, может быть, со стоянки автосалона, торгующего подержанными автомобилями.
Эвелин вдруг поняла, что уже некоторое время слышит какой-то шум, и опознала его. Там, за дверью, через коридор, Вирджиния Ричи сидела одна в своей комнате и плакала.
Если все неважные вещи занимают больше двадцати минут, тогда вся огромная никчемность жизни есть воплощение бестолкового ожидания...
Раньше у нее была цель: она ждала свадьбы с Джорджем, потом ждала, когда закончится война, потом ожидала ребенка, который так и не появился.
Теперь она больше не ждала, а просто убивала время ради церемонии развода, маленькой смерти всех ее ожиданий.
Эвелин повернулась в сторону звука и раздраженно, почти злобно прошептала: "Прекрати рыдать! Прекрати! Все уже кончилось". Но всхлипывания не умолкли.
Она больше не могла читать, равно как и идти разговаривать с Вирджинией. Ей нечем было ее утешить. В расстроенных чувствах Эвелин вышла из комнаты и спустилась в гостиную, в надежде почитать там, но наткнулась на Франсис.
— Чашечку чая?
— Франсис, у вас есть виски?
— Да. Давайте выпьем вместе!
Франсис ушла на кухню и вернулась с подносом. Перед Эвелин на журнальном столике возникли бутылка бурбона, ведерко со льдом, два стакана и бутылка содовой.
— Пропустить пару стаканчиков будет нелишним, — сказала Франсис. — Это все погода. Никогда так душно не было, никогда. Всем не спится. Я бы предложила вам скотч, но мы с Энн сегодня приговорили его в половине четвертого утра. Она была в ужасном настроении, но после третьей порции мы обе разошлись по кроватям и мирно уснули. Вам это тоже не повредит.
— Вы просто прелесть, Франсис. Я завтра восполню ваши запасы.
— И, если вам захочется почитать, просто берите и читайте. У меня свой журнал припасен.
— На самом деле, мне даже не хочется. Кажется, я уже начиталась по самое не могу.
— Вы слишком много работаете, — сказала Франсис.
— Разве? На самом деле я просто не знаю, чем себя занять, — Эвелин поспешно отпила глоток почти неразбавленного виски.
— Вы в точности как Энн. Когда она берется за работу, то запирается в этой своей кошмарной мансарде, и даже Уолтер не может ее оттуда вытащить, пока она не уработается настолько, что совсем выбьется из сил.
— А чем она занимается?
— Она художница-карикатурист, причем очень хорошая. Вы наверняка видели ее рисунки, она продает их буквально во все журналы. Попросите, пусть она вам покажет.
— С удовольствием бы на них посмотрела.
— Я беспокоюсь об Энн, — сказала Франсис.
— Правда? Но почему?
— Я ума не приложу, что с ней делать. Беда в том, что я не знаю, чего она хочет от жизни. Ей уже не девятнадцать, ей, на минуточку, стукнуло двадцать пять. Большинство девушек ее возраста уже замужем и завели детей. Энн такая привлекательная, у нее уже могло быть с полдюжины мужей, но, кажется, ей это совсем не нужно.
— Должно быть, здесь, в Рино, она насмотрелась всякого, и это ее останавливает.
— Ну не знаю. — Франсис сделала долгий, основательный глоток. — Раньше я и об этом волновалась, но... ведь то, что все мы знакомы со смертью, — еще не повод перестать жить. Рино в этом смысле ничуть не хуже остальных мест. Совсем необязательно приезжать сюда в поисках ошибок. Уолтер и Энн многое видели и многое слышали, но им ведь не повредит иметь представление о том, каков настоящий мир, правда?
— Я всегда говорила так о книгах, — ответила Эвелин. — Но мне и в голову не приходило сказать такое о жизни.
— Почему-то об Уолтере я так не беспокоюсь. Он — мой ребенок, да и вообще, он спокойный мальчик. Если бы мир периодически не проверял его на прочность, он бы стал занудой. Он весь в меня.
Эвелин улыбнулась и хотела возразить, но Франсис продолжила.
— А Энн — не моя. Я забочусь о ней с тех пор, как ей исполнилось десять, но я ей не мать. И никогда не старалась ею стать.
— Ее мать жива?
— Да, наверное. Но не для Энн. И отец ее умер. Когда он был жив, мне не нужно было беспокоиться об Энн. Когда он был жив, мне вообще ни о чем не нужно было беспокоиться. Но теперь у нее, кроме меня, никого нет. А кто я такая? Франсис, ни мама, ни друг, просто пара рук да знакомое лицо.
— Думаете, Энн несчастна?
— Не знаю. Я на самом деле не знаю. — Франсис налила себе выпить и протянула бутылку Эвелин. — Не думаю, что она счастлива, но опять же — мне ее не понять. Я не очень умная, а вот она — да.
— Вы мудры житейской мудростью, Франсис, — сказала Эвелин.
— Нет, совсем нет. На самом деле я очень узко мыслю и вообще глупая. Уже начинаю забывать даже то, что когда-то знала. И теперь сомневаюсь: а знала ли? Например, то, чему меня научил отец Энн. Он мне часто говорил: "Франсис, ты собираешь условности и клише, как будто это коллекция фамильного фарфора. Просто возьми их, упакуй и вынеси вон. Засунь их на чердак. Если ты оставишь их поблизости, они просто разобьются, да и все".
И вы знаете, пока я жила с ним, я по ним совсем не скучала, но теперь, когда дом опустел и стал похож на присутственное место, когда его в нем больше нет, я ловлю себя на том, что снова вытаскиваю их на свет. Уолтер не особо возражает, зато Энн всякий раз рвет и мечет. Она так похожа на отца... она не способна жить среди хлама. Но я теперь позабыла, как все эти годы жила без условностей. А ведь жила, и очень счастливо. Но теперь мне кажется, нужно, чтобы что-то в доме составило мне компанию: воспоминания, старые бабушкины безделушки, благовония в ванной.
Я не могу похвастаться хорошим вкусом. Я сентиментальна. Картинки на стенах, сувениры. Хотела бы я завести большую сувенирную тарелку с его фотографией в центре, сверху надпись: "Счастье", а снизу: "Рино, 1943—1953". И мне бы нравилось носить траур и переодеть обручальное кольцо на другую руку.
Пока человек жив, тебя интересует только он, и ничего больше. А когда его уже нет, важными становятся даже связанные с ним мелочи. А о нем самом я забываю. Знаете, я ведь сижу и планирую красивую свадьбу для Энн, а сама думаю: это я для него стараюсь? Да он бы от этого в гробу перевернулся, — Франсис улыбнулась и покачала головой.
— В гробу перевернулся? — переспросила Эвелин. — Но почему?
— Потому что это все фальшивка, — ответила Франсис. — Вот чему он меня научил, вот чему меня научил Рино: условности могут стать чем-то вроде ловушки. Но, понимаете, я об этом забыла. Я хочу, чтобы Энн была счастлива, поэтому хочу, чтобы у нее была красивая, настоящая свадьба в церкви: белое платье, фата, кольца... Но зачем? Ведь моя собственная свадебная церемония закончилась судом и разводом, а счастьем оказались те десять лет, которые я прожила "во грехе", что бы это ни значило. Но с каждым годом я по чуть-чуть сползаю во все большую степенность и приличия.
И ничего не могу с этим поделать. Да мне это все и неважно. То, чего я желала, у меня было. "Ах, у меня была своя любовь"... Это очень красивая песня. Я вот не знаю, если я думаю о свадьбе, это ведь на самом деле я думаю о любви, да? Любовь — вот чего я хочу для Энн. И мне не особо важно, как она ее получит.
— Почему она работает в "Клубе Фрэнка", Франсис?
— А спросите у нее! — ответила Франсис. — Когда я задаю ей этот вопрос, она просто пожимает плечами. Деньги ей на самом деле не нужны. И я не думаю, что это подходящее для нее место — она там долго не задержится, упорхнет.
Но Энн нужно быть где-то, где она сможет общаться с людьми своего круга. Ее отец был юристом. Она принадлежит к вашему миру, Эвелин, к миру умных и творческих людей.
Она, конечно, говорит, что может черпать идеи и здесь. Что ни в каком другом месте она не узнает о мире столько. И может быть, она права. Но это ужасная работа — обирать людей. Вы тоже так считаете?
— Я мало об этом знаю, — ответила Эвелин. — Но сама идея не кажется мне привлекательной. А Энн училась в колледже?
— Да, но недолго. Это я во всем виновата. Я уговорила ее отца отправить ее на учебу в Миллз, когда ей исполнилось шестнадцать.
— Ей там не понравилось?
— Думаю, да, но дело в том, что и она там пришлась не ко двору. Она не обычная девушка. И никогда ею не была. Ее отец тоже был неординарным человеком, и он ее понимал.
— А что случилось?
— Я так толком и не знаю. Они хотели отправить ее к психиатру. А она просто не вернулась в колледж. Потом она некоторое время посещала университет Невады, но что-то не давало ей покоя.
Это все ее рисунки. Ей было девятнадцать, когда она продала в журнал свою первую карикатуру. С ней все будет хорошо. Все с ней в порядке. Я иногда сама удивляюсь: и почему я о ней так волнуюсь? И зачем я вам все это рассказываю?
— Мне нравится слушать об Энн, — улыбнулась Эвелин.
— Она так на вас похожа, будто она ваша дочь.
— Да, я знаю. Странно это, правда?
— Вы такая женщина, которая и должна была быть ее матерью, — Франсис поднялась и налила себе третью порцию. — Выпьете еще?
— Думаю, мне уже достаточно, — ответила Эвелин и прикрыла свой стакан.
— Еще одна порция будет как раз в меру.
— Я сначала эту допью.
— Вы зачем сюда пришли, вообще-то? — спросила Франсис. — Вы пришли, чтобы отключить мозг.
— Серьезно? Ну, тогда ладно, еще одну, — Эвелин налила себе из бутылки. — Мне и правда полегчало.
— Мне тоже, — сказала Франсис. — Иногда бывает хорошо вот так поговорить.
Язык у Франсис стал немного заплетаться, скорее от усталости, чем от выпитого. Ее монолог стал неразборчивым, и, поскольку даже алкоголь не смог сподвигнуть Эвелин говорить о себе, беседа сделалась обрывочной и запинающейся, пока не замерла совсем, превратившись в комфортную тишину.
— Что ж, — наконец сказала Эвелин, — вы правы. Я готова отправиться спать.
— Да, и я тоже. Хороших снов, — отозвалась Франсис и машинально похлопала ее по плечу.
— Спасибо вам, Франсис.
— Вам спасибо, дорогая моя.
 
Уже в постели Эвелин поняла, что выпила слишком много и слишком быстро. Она не могла сомкнуть глаз. Одной сигареты и пары стихотворений будет достаточно, чтобы комната перестала кружиться. Она потянулась за томиком Йейтса и медленно перелистнула страницы.
...Пускай жених за ней придет из дома.
Где все торжественно, все сотни лет знакомо, —
Ведь злобой и надменностью вразнос
Торгуют в городе — на них высокий спрос.
Традиция, обычай сбереженный —
Вот целомудрия единственный залог.
Обряд старинный — изобилья рог,
Живой обычай — лавр вечнозеленый.
Франсис возносила такую молитву об Энн. Эта бедная, виноватая не-мать взрослого ребенка воскуривала ладан в ванной и молилась большущему кресту, гудевшему и сиявшему неоновым светом над дверьми церкви. Молилась и ждала, затерявшись в желаниях и воспоминаниях, чтобы мечта, явившаяся прямиком со страниц дамского журнала, воплотилась в жизнь.
Нет, так не совсем честно. Эта молитва захватила и Эвелин. Ей самой хотелось "...жить, как лавр зеленый, укорененный в месте дорогом". Стоит ли винить во всем сентиментальность?
Ушедшее счастье Франсис, мистер Чайлдс — это он вымолил своего ребенка у этого мира, где невинность была невежеством, в городе, где живыми обычаями торговали вразнос. Бунтарь, мелкий бес, проповедующий анархию и практикующий юриспруденцию, он с корнем вырвал лавровое дерево в погоне за дочерью, но не ради нее.
Эвелин прикрыла глаза, но тут же распахнула их, пытаясь обрести равновесие. Она ничего не знала об этих людях. Все эти велеречивые размышления были нужны, чтобы прикрыть ее собственное чувство вины.
Дети всегда страдают в родительском мире. Если бы у нее был собственный ребенок, разве она этого избежала бы? И где бы ее дитя было сейчас?
Она тоже была виновна — не в том, что видела воображаемого ребенка, но в том, что видела себя в Энн. Все кругом виноваты, каждый мужчина, каждая женщина — виноваты в том, что пришли в этот мир и сделали его таким. Настало время перестать делать вид, что ты здесь жертва.
Эвелин грезила строчками стихотворений, образами, испуганно вскидывалась и снова задремывала. Она парила над городом, высоко в небе, и видела, как далеко, на том краю пустыни, оживают и начинают двигаться огромные каменные изваяния.
Внизу, на берегу реки, старики подняли глаза к небу, выкрикивая проклятия и насмехаясь над пустынными птицами, попарно усеявшими небо. Вода в реке превратилась в кровь.
Снизу поднимался туман, густой и теплый, словно пар. Эвелин торопливо спустилась, пробиваясь сквозь него, и оказалась в лесу, полном окаменевших деревьев. Она побежала.
Откуда-то издалека донесся детский голос, он звал ее: "Эвелин! Эвелин!" Она не могла ответить, но побежала на звук. "Эвелин?.."
С огромным трудом она прошептала: "Да?" — и проснулась.
 
— Эвелин?
— Да? — Эвелин села в постели. — Входите.
Дверная ручка повернулась медленно и осторожно. А потом в комнате оказалась Энн. Она улыбалась. Она принесла Эвелин чашку кофе и апельсиновый сок.
Все еще не выбравшись из остатков сновидений, Эвелин толком не могла разобрать, что видит ту же тихую, знакомую комнату и тихую, незнакомую Энн. На ней было платье сизо-стального цвета, казавшееся серым из-за цвета ее глаз.
До сих пор Эвелин видела ее только в брюках и рубашке с длинными рукавами. Узкие бедра и длинные ноги казались мальчишескими, когда она вышагивала по комнате в сапогах.
Теперь же она ступала мягко и свободно, и казалось, что она явилась не из кошмара Эвелин, но из мечтаний Франсис.
— Вы совсем по-другому смотритесь, — проговорила Эвелин.
— Наверное, — ответила Энн. — Платья — это моя собственная одежда. Надеюсь, вы не сердитесь, что я вас разбудила.
— Совсем нет, — сказала Эвелин. — А который час?
— Начало одиннадцатого. Сегодня прохладнее, чем вчера. Мне нужно проехаться в Вирджиния-сити, и я подумала, не захотите ли вы составить мне компанию?
Вирджиния-сити?
— Это не так далеко, около часа езды.
— Час езды... — повторила Эвелин. Час езды по пустыне, которая ей снилась. Сонные видения все еще не отпускали ее. Она подняла глаза на ожидавшую Энн. — Я бы с удовольствием проехалась.
— Отлично. Часа на сборы вам хватит?
— О, мне хватит и двадцати минут.
Она выпила кофе и сок, пока одевалась. Ее охватили сомнения, неуверенность, но заодно и чувство облегчения. Пустыня, заброшенный городок старателей, перспектива провести день на жаре одновременно вызывали скуку и пугали.
Не застигни ее Энн спросонья, вряд ли Эвелин так охотно согласилась бы поехать с ней, но проведенные в одиночестве два дня научили ее ценить человеческое общество. Хватит с нее тишины и праведного негодования.

0

5

— А теперь вам нужно позавтракать, — сказала Франсис, едва Эвелин спустилась вниз. — Если вы куда-то едете с Энн, то на ланч можете не рассчитывать. На прошлой неделе она взяла меня с собой, и у меня до четырех вечера маковой росинки во рту не было, пока я, наконец, не потребовала чая в приказном порядке!
— Да у нас с собой завтрак из четырех блюд, — возразила Энн.
— Кофе, сок, кусочек тоста и снова кофе — вот как Энн представляет себе завтрак из четырех блюд. Я вам сейчас яичницу-болтушку сделаю, — сказала Франсис и скрылась в кухне.
Эвелин посмотрела ей вслед и задумалась, имеет ли Франсис отношение к приглашению Энн? И если да, то о ком она заботилась больше: об Энн или об Эвелин?
А может, об обеих. Франсис была прирожденным организатором. И, похоже, верила, что счастье можно устроить. Что ж, может, и так.
— Мы никуда не опоздаем? — спросила Эвелин, повернувшись к Энн.
— Нет-нет, — ответила Энн. — Мне просто нужно кое-что сделать.
— Тогда мы можем не останавливаться на ланч, если это только из-за меня.
Но они все же остановились на ланч тремя часами позже, в салуне "Ведро крови" в Вирджиния-сити.
Энн сидела за барной стойкой, потягивая разливное пиво и ожидая, пока приготовятся заказанные хот-доги, а Эвелин тем временем прошлась по залу и осмотрела коллекцию минералов в дальней части помещения. До этого они уже успели побывать в редакции местной газеты, куда Энн привезла несколько зарисовок.
Потом они заехали к алкоголического вида торговцу антиквариатом, который, судя по всему, специализировался на выращивании растений в древних расписных ночных горшках.
Энн купила один из них для подруги по имени Сильвер.
Вверх от главной улицы располагался старый оперный театр. Смотритель, во времена сухого закона явно заправлявший подпольным ночным клубом, впустил их в большой зал.
Вместе с праздными туристами они прошли по пружинящему полу к сцене, где старые афиши и разрозненные декорации напоминали о ярких представлениях восьмидесятилетней давности, когда Вирджиния-сити был большим, процветающим городом, а не призрачным городишком, отмеченным свидетельствами разрушения и упадка.
Энн увлеченно рассказывала Эвелин об истории открытия и бешеной разработке здешних месторождений. Факты и легенды оживали, наполняя смыслом события серебряной лихорадки, породившие и за несколько лет уничтожившие местный образ жизни. На все это ушло меньше времени, чем потребовалось на то, чтобы позабыть названия улиц и имена официанток и буфетчиц.
Не окажись здесь Энн, низкопробные, сомнительные, второсортные экспонаты, а вернее, напыщенная и меркантильная безвкусица, с которой они были представлены, непременно оттолкнули бы Эвелин.
Но Энн одновременно признавала и восхищалась их аляповатой, кричащей экстравагантностью, сметающей все на своем пути энергией и скоропостижной смертью, и это вызвало у Эвелин щемящий и грустный интерес.
И теперь, разглядывая образцы серебряной и золотой руды, пытаясь представить сеть шахт, словно пористые соты пронизывающую пространство под городом, Эвелин ощущала шальную радость оттого, что она находится здесь, в салуне под названием "Ведро крови" и сейчас будет есть хот-дог в компании девушки, торгующей разменной монетой в "Клубе Фрэнка".
Ей больше не было ни скучно, ни страшно. Ей здесь нравилось. Эвелин повернулась к Энн и вновь, словно впервые заметила их сходство. Как будто сидевшая за стойкой и болтавшая с барменом Энн была намного более молодой и свободной Эвелин. Эвелин, которая никогда не существовала в реальности, которая легко ладила с этим миром.
Вот она, юная женщина, которой нет нужды чувствовать себя виноватой. Ни в чем.
Энн обернулась и улыбнулась ей.
— Твои хот-доги готовы.
— Я проголодалась, — сказала Эвелин, усаживаясь рядом с Энн. Бармен поставил перед ней судочки с горчицей и соусом.
— Я тут как раз говорил Энн, что подумал, будто вы ее мать, и она привезла вас, чтобы познакомить с нами. Вы очень друг на дружку похожи.
— Да, — ответила Эвелин. — Думаю, так и есть.
После ланча они сходили в католическую церковь, которая больше напоминала дешевую церковную лавку, чем дом молитвы. Маленькие золотые крестики и розарии распродавались за полцены.
Пока Эвелин рассматривала облачения священников, расшитые изготовленными из местного серебра и золота нитями, Энн рассказывала ей о большом пожаре в Вирджиния-сити. Изначально пламя зародилось под землей. Шахтные сквозняки раздули его, а деревянные брусья крепи напитали собой, и однажды оно вырвалось на поверхность и заполыхало, превратившись в огненный сад.
Люди начали взрывать здания, чтобы создать защитную полосу и не допустить огонь в город. На пути оказалась церковь. Владелец одной из шахт сказал священнику: "Позвольте нам взорвать церковь, и я построю вам новую, больше и лучше, такую, какой этот город еще не видывал".
"Взрывай!" — ответил священник. И божий дом взлетел на воздух, чтобы спасти город. Но хозяин шахты был хозяином и своему слову.
Он построил новую церковь, не просто из дерева, но отделал ее золотом и драгоценными камнями, и она так и осталась стоять здесь, даже после того, как сам город исчез, словно памятник вере, точно так же, как оперный театр был памятником культуре.
— Здесь когда-нибудь проходят службы? — спросила Эвелин.
— Летом. Иногда какой-нибудь внук одного из старых золотоискателей женится и устраивает здесь венчание. А вообще, это зависит от пожертвований богачей, которыми они надеются купить себе немного царствия небесного. На что только не приходится идти, чтобы выжить — здесь даже церковными должностями приторговывают в полцены. Господь неодолим.
Позже Энн отвела Эвелин на протестантское кладбище — пустошь, покрытую засохшей травой, из которой выглядывали серые могильные камни. Кладбище располагалось на небольшом холме, с которого открывался вид на неглубокую долину. Они побродили между могилами, читая имена, даты и простые эпитафии.
— Вот эта мне всегда нравилась... — сказала Энн, наклоняясь к памятнику.
Эвелин опустила голову и прочла вслух: "Спи, папочка, спи".
— Я бы так и написала на могиле отца, но он настоял на кремации. Эта стенка с урночками выглядит точь-в-точь, как отделение доставки на главпочтамте. У него не было никакого вкуса по части смерти.
— Я бы не стала его в этом обвинять, — проговорила Эвелин. — Ты бы хотела быть похороненной в таком месте, как это? — Она оглядела суровые, безжизненные холмы, выбеленные непогодой деревянные каркасы домов и пустынную долину, усеянную слежавшимися кучами желтоватого шлака.
— Да, — ответила Энн. — Мне здесь нравится.
Налетел свежий ветер. Они стояли в тени, и Эвелин поежилась.
— Пойдем. Пора возвращаться, — сказала Энн, взяла ее за руку и повела назад, к основной тропе. — Есть еще одно местечко, куда я бы хотела заскочить на обратной дороге.
 
Они проехали вниз, к смотровой площадке Гейгер Пойнт, где несколько барбекюшниц и столиков для пикника украшали собой ландшафт, состоящий из скальных выступов и чахлых деревьев.
Там они постояли рядом, глядя на раскинувшуюся внизу долину и дальше, на высокие горы, поднимавшиеся на западе.
Эвелин честно слушала Энн, пытаясь отыскать взглядом важные достопримечательности, но ее воображение не могло населить эту пустынную местность караванами фургонов, индейцами и прочими персонажами телесериалов, которые так хорошо смотреть, сидя на диване в уютной гостиной.
Мир был пуст; распахнутые пространства нависали над ней, раскачивались и утаскивали с собой, в глубину. Ей казалось, что она взмывает и падает вместе с хищными птицами туда, к гигантским клубам пара, что поднимались от скрытых горячих источников далеко внизу, и снова улетает прочь от них.
— Эвелин, с тобой все хорошо?
Она ощутила руку Энн на своем плече.
— Голова закружилась. Немножко.
— Присядь. Вот сюда.
Эвелин опустилась на каменный выступ и прикрыла глаза, пытаясь сдержать тошноту, подавляя желание расплакаться, а может, уснуть.
Ладонь Энн скользнула с плеча ей на затылок — сильная и нежная ладонь, ласково прикоснувшаяся к горячей коже. Мир постепенно перестал кружиться и затих.
— До чего же хорошо, — сказала Эвелин и выпрямилась, — когда время и пространство снова действуют заодно.
— У тебя раньше бывали приступы головокружения?
— Ммм... это, должно быть, горная местность на меня действует. — Эвелин повернулась к Энн и смущенно улыбнулась. — Мне как-то не по себе от... высоты.
Или от юной глубины в глазах ребенка. Взрослого ребенка. Вот это вернее.
— Ты второй человек, кто чуть не упал при мне в обморок на этой неделе, — сказала Энн и отвернулась. — Наверное, начну носить с собой нюхательные соли.
Энн закрылась так быстро, что Эвелин не успела понять, что же такое она увидела. Но на своем веку она повидала многих студентов, и потому распознала неосторожный взгляд и последовавшее за ним молчание. Находись она в своем кабинете, она бы знала, что делать.
Задала бы написать лишнее эссе о творчестве Джона Донна и превратила смутные желания в стипендию. А теперь, когда у нее не было четко определенной роли, она колебалась. Ей не хотелось оттолкнуть Энн.
— Какая у тебя в колледже была профилирующая дисциплина?
Энн удивленно глянула на Эвелин.
— Я так и не смогла решить. Когда я училась в Миллз, то подумывала выбрать историю или философию.
— Но ты ушла из колледжа.
— Да. Я совершила непристойный поступок по отношению к замдекана, и меня отчислили.
Столь прямое объяснение до того поразило Эвелин, что она даже рассмеялась.
— Это было забавно, — сказала Энн. — Правда, ужасно потешно. Понимаешь, мне было всего шестнадцать лет, и я ничегошеньки не знала о твоем мире. Я была... интересно, "наивна" — это подходящее слово?
— Моем мире?
— Ну знаешь, чопорный, респектабельный академический мир, лимонно-грейпфрутовые рощи… Эта леди явно заинтересовалась состоянием моей души или природой моих проблем или чем там еще. Она вывезла меня на прогулку при луне, припарковалась и стала сидеть и ждать. Я чувствовала себя страшно неловко. Мне и в голову не пришло, что она ждет, пока я заговорю. В итоге я подумала: "Да какого черта?" — и поцеловала ее. Тебя это тоже шокирует, да?
— Что ты сделала? — переспросила Эвелин.
— Я подумала, что она именно этого и ждала. Понимаешь, если в наших краях кто-то вывозит тебя на ночную прогулку, то не затем, чтобы обсуждать твои душевные терзания.
— Даже если это заместительница декана?
— Ну, я же раньше не училась в колледжах. Ни с одной замдекана не была знакома. К тому времени, когда я стала посещать Университет Невады, я уже не была такой дикой. И с тех пор я больше не целовалась с заместительницами декана.
— Поверить не могу...
— В то, что я с ними не целовалась?..
— Прости, я неясно выразилась.
— Так чему ты не веришь?
— В каком мире ты выросла, Энн?
— В этом самом, и он почти не учит тебя тому, какие привычки в ходу у местных обитателей другой части страны. Но я научилась. Вот она я, обсуждаю природу своих душевных терзаний. Изъясняюсь внятно, не тушуюсь. Это никогда не казалось естественным, но...
— Ты не думаешь, — медленно проговорила Эвелин, все с большей неловкостью продолжая беседу, — что эти скалы — не лучшее место для таких обсуждений?
— Почему нет? — Энн повернулась к ней с легкой усмешкой. — Мне очень понравился твой мир. Он меня многому научил. Но здесь я чувствую себя дома. Тебе лучше?
— Да, — ответила Эвелин. — Дома я себя не чувствую, но мне лучше.
— Поедем?
Эвелин пошла к машине, в такт шагам отматывая назад цепочку событий, приведших к разговору, который только что завершился. И всю обратную дорогу не могла понять, что же ее к этому привело.
Единственное, что ей было ясно: она подошла к самому краю обрыва и отступила.
 
По пути в Рино Энн стала рассказывать истории о "Клубе Фрэнка". Эвелин от души смеялась, и они вернулись домой веселыми и отдохнувшими.
Уолтер на обед не пришел. Вирджиния предупредила, что останется в своей комнате, и за столом с ними сидела только Франсис.
Словно запоздавший на вечеринку и потому пытающийся скрыть свое трезвое состояние гость, она пыталась влиться в разговор, но никак не могла попасть в общее настроение Эвелин и Энн. Забавные истории переросли в полусерьезный разговор, в итоге превратившийся в сплошные объяснения.
— Как там ребенок Джанет, есть новости? — спросила Франсис.
— А я не говорила? Новая операция назначена на понедельник.
— Кто такая Джанет? — вмешалась Эвелин.
Энн принялась рассказывать Эвелин, кто такая Джанет.
— ...так что каждый вечер ей приходится проезжать девяносто миль по пустыне, а после работы те же девяносто миль ехать назад.
— Когда же она спит?
— Вместе с ребенком, наверное. И когда у нее выходной.
— Что ж, скоро ей придется отправиться в Сан-Франциско, — заметила Франсис.
— Не думаю. С ребенком будет Кен.
— Как так? — спросила Франсис.
— Она боится потерять работу. И к тому же не может позволить себе взять отпуск.
— Да уж, тяжко ей приходится, — сказала Франсис. — Но только подумайте, как же им повезло, что хирурги готовы взяться за их случай и сделать все возможное. Всего пару лет назад у них не было бы вообще никакой надежды.
— Когда я вижу Джанет, — ответила Энн, — я как-то сомневаюсь, что ей повезло.
— Ты не знаешь, как это: иметь ребенка и хотеть, чтобы он жил, — ответила Франсис.
— Да, наверное, не знаю.
— Кажется, я забыла сигареты в своей комнате, — проговорила Эвелин и быстро вышла.
 
Франсис ошибалась. Энн могла не знать, как это: иметь ребенка и хотеть, чтобы он выжил, но она не могла не знать, как хотеть ребенка.
Каждая женщина это знает. И это обобщение о природе женщин Эвелин могла разделить. Она хотела ребенка так же, как эта юная Джанет хотела, чтобы ее дитя выжило. Как и Джанет, ради этого она бы пожертвовала всем на свете.
И она жертвовала, пока могла, большей частью того, что у нее было. Все началось с унизительных походов по докторам — в одиночку и вместе с Джорджем.
Визит за визитом, специалист за специалистом приносили безнадежно благоприятные заключения: с медицинской точки зрения и она, и ее муж были несомненно здоровы и способны зачать ребенка.
Но ребенок так и не появился. После того как они поодиночке выставили напоказ свою сексуальную жизнь в медицинских лабораториях и признались специалистам в своих личных суеверных страхах, Эвелин с мужем вместе принялись экспериментировать, занимаясь любовью по справочникам, календарю и графику температуры.
Самая низкопробная и жесткая порнография не нанесла бы духу любви большего ущерба, но они добились своего: Эвелин зачала ребенка. Через три месяца у нее случился выкидыш, и больше они никаких попыток не предпринимали.
Раз или два они заговаривали об усыновлении, но дальше бесед дело не пошло. Никто из них больше не доверял ни себе, ни другому настолько, чтобы ощутить себя способным воспитать ребенка.
Когда Эвелин осознала, что с ними произошло, ее охватило ужасное чувство вины за собственное желание. Греховно так сильно желать того, чего не можешь получить. Но на самом деле все было намного сложнее.
Дело было не только в том, что ей хотелось детей. Не стоило упрощать. Но насколько легче было бы, если бы они смогли смириться с бездетной судьбой на старомодный лад.
Возможно, после утраты надежды у них бы даже осталось немного нежности. Все кончилось бы не ужасной потерей ребенка, а простыми неудачными попытками забеременеть.
— Так часто бывает, — сказал доктор. — Вот увидите, от следующей попытки вас отделяет всего ничего.
Она вспомнила, как он выписал ей новые таблетки и заказал их по телефону, с доставкой на дом.
Когда их прислали, она оплатила заказ, открыла бутылочку и смыла таблетки в унитаз. Доктор оказался абсолютно прав: от следующей попытки ее отделяло всего ничего. Больше она никогда не скажет мужу: "Давай сегодня ночью".
Франсис ошибалась. Врачи ошибались. А молоденькая Джанет, что всю ночь ехала через пустыню, — должна же она была понимать, что ее хрупкое, убогое, живое желание тоже было ошибкой? Могла ли она это знать? Пока ее дитя жило, могла ли она быть неблагодарной? И может ли человек сдаться прежде, чем все будет кончено?
 
— Эвелин? — позвала Энн снизу.
— Иду! — ответила Эвелин и взяла пачку сигарет.
— Оставайся у себя. Я принесу твой кофе!
Они сошлись в коридоре.
— Франсис отнесет еду Вирджинии в комнату. А я подумала, что мы можем выпить кофе в моей комнате, и я покажу тебе парочку своих работ.
— Я с удовольствием, — ответила Эвелин.
— С тобой все хорошо?
— Я в порядке. — С этими словами Эвелин пошла вслед за Энн по ступенькам, которые вели в комнату на чердаке. — По правде говоря, Вирджинии не стоит проводить так много времени в одиночестве.
— Она хочет вернуться домой, — сказала Энн. — Назад, к мужу, только она не понимает, как в этом признаться.
— Ты думаешь, она не станет получать развод?
— Если только придумает, как это можно сделать. Таким людям, как она, очень сложно признавать свою неправоту, даже перед самими собой.
Энн распахнула дверь и придержала ее, давая Эвелин войти.
Комната оказалась большой. У дальней стены, под окном, стоял длинный чертежный стол.
На стеллажах над ним хранились тюбики с красками, бутылочки с чернилами, кисточки, ручки, карандаши. На полках под столом лежала бумага. Раскрытый альбом для набросков лежал перед высоким табуретом.
Не будь альбома, рабочая зона казалась бы стерильной, словно операционная. Но внимание Эвелин почти сразу же переключилось на другое. Сотни и сотни книг. Книжные полки занимали все стены до самого потолка.
— Подумать только! У меня всего четыре книги, я растягиваю их, как могу, а тем временем прямо у меня над головой находится целая библиотека!
— Приходи, когда захочешь, и бери все, что тебе нужно, — предложила Энн.
Она шагнула к столу и уселась на табурет лицом к комнате. Эвелин подошла ближе.
— Здесь ты работаешь.
— Когда работаю.
— А что это за дети? — Эвелин показала на пять небольших фотографий, закрепленных на стене скотчем.
— Это Ким из Кореи, Минь из Гонконга, Хань из Вьетнама, Евтихия из Греции и Кармела из Италии.
— Какая славная маленькая девочка, — сказала Эвелин, глядя на Евтихию.
— Ей девять лет. Она учится в четвертом классе. Хочет стать учительницей. Кармела не столь практична. Она спит и видит, как явится в Америку и станет кинозвездой.
— Как ты с ними познакомилась? — спросила Эвелин.
— Ответила на объявление о переписке. Они обходятся мне всего по пятнадцать баксов в месяц каждый.
— Как здорово, что ты это делаешь.
— Это самый легкий и дешевый способ иметь детей — из всех, что мне известны, — сказала Энн. — От них так мало неприятностей. Письмо и чек раз в месяц — вот и все, больше никаких хлопот.
— Это вместо того, чтобы завести своих собственных?
— Думаю, да, — ответила Энн. — В мире полно "лишних" детишек, в Индии и Китае их выбрасывают, как мы выбрасываем лишнюю пшеницу. Я считаю, что материнство должно стать отдельной профессией, как медицина или юриспруденция, и заниматься им должны люди, у которых есть к этому желание и способности.
— И почему ты решила, что у тебя нет ни того, ни другого? — спросила Эвелин.
— Энн! Энн! — Это был голос Франсис, приглушенный, но обеспокоенный.
Энн пересекла комнату раньше, чем Эвелин успела пошевелиться. Когда она открыла дверь, Франсис снова позвала ее, на этот раз громче, словно присутствовала в комнате.
— Да, Франсис, иду! — отозвалась Энн.
Когда Эвелин спустилась, в коридоре никого не было. Дверь комнаты Вирджинии была распахнута, сама Вирджиния лежала на постели, а Энн с Франсис склонились над ней. Энн сдирала наволочку с подушки.
— Вызывай врача, Франсис. Прямо сейчас! — скомандовала Энн. — И не паникуй, с Вирджинией все в порядке.
Рыдающая Франсис вышла из комнаты.
— Что там? — спросила Эвелин. — Что случилось?
— Она перерезала себе вены. Она покончила с собой!
— Бога ради, Франсис! — прокричала Энн. — Хватит разводить сплетни, вызывай врача!
Франсис поспешила вниз. Эвелин не знала, то ли ей пойти вслед за ней, то ли войти в комнату.
— Эвелин, принеси мне еще наволочку из твоей комнаты! — крикнула Энн.
Когда Эвелин с наволочкой в руках вошла в комнату Вирджинии, она впервые увидела кровь: большие, багрово-коричневые пятна на простынях и на прикроватном коврике. Энн заканчивала накладывать импровизированную давящую повязку на левое запястье Вирджинии. Та, казалось, была без сознания.
— Спасибо, — сказала Энн. — А теперь возьми верхнюю простыню и оторви от нее полосу.
Эвелин запнулась, не желая раскрывать Вирджинию.
— Быстрее! — поторопила Энн. — А потом возьми одеяло и прикрой ее. Вон там, на полке, в шкафу!
 
К тому времени, как приехал доктор, Энн сумела остановить кровотечение и спокойно сидела у постели, поправляя повязки. Эвелин стояла на пороге, готовая выполнить все, что ей велят. Франсис бродила по коридору и что-то горестно сама себе бормотала.
— Дилетантская работа, — сказал врач, осмотрев оба запястья. — Если уж браться за дело, то делать по-настоящему, а не как мясник какой-то. Тем не менее, — он повернулся к Энн, — хорошо, что вы ее нашли. Она потеряла много крови.
Вирджиния пошевелилась и застонала.
— Вот-вот, юная леди, теперь благодарите бога за то, что можете хотя бы стонать.
— Дэйв... Дэйви... — прошептала Вирджиния.
— Он скоро приедет, — сказала Энн. — Так, я пойду умоюсь. Вам что-нибудь еще нужно, доктор?
— Нет. Скорая уже приехала.
— Можно взять твое полотенце? — спросила Энн у Эвелин. — Мои все наверху.
— Я принесу.
Когда Эвелин принесла полотенце, Энн отмачивала руки в раковине.
— Ты так уверенно оказала ей первую помощь, — сказала Эвелин. — С ней правда все будет хорошо?
— Ой, конечно, будет! — ответила Энн и потянулась за полотенцем. — Она симулировала попытку или же она совсем ничего не понимает в этих делах. Никто так вены не режет. Разрез надо делать вот так. — Энн провела пальцем по собственной руке. Эвелин опустила глаза и впервые заметила тонкий шрам, наискосок проходивший по запястью Энн.
— Старая попытка, — проговорила Энн. — Но идея не моя. Отец маялся этими мыслями, пока не появилась Франсис.
Эвелин пораженно уставилась на Энн, не зная, что ответить.
— Кажется, пора позвонить Дэйву-Дэйви и сказать ему, что настало время приехать и забрать Вирджинию домой. Гордость иногда выходит боком, да?
— Ты злишься.
— Да, я злюсь. Я люблю жизнь. Отчаяние всегда вызывает у меня злость. Это единственный грех, в существование которого я верю.
Эвелин повернулась. Вирджинию как раз выносили из комнаты на носилках, но не Вирджинию увидела она, а Джорджа.
— А я не совсем, — негромко проговорила она. — Это я об отчаянии. Не знаю, грех это или нет.
— Поеду-ка я в больницу с ней и позвоню уже оттуда.
 
Из окна своей спальни Эвелин смотрела, как Энн разговаривает с врачом, а потом поднимается в машину скорой помощи. Зачем ей ехать? Почему Энн считает себя ответственной за Вирджинию Ричи?
Потому что Франсис на себя ответственность не взяла. Потому что Уолтера не было дома. Потому что сама Эвелин была не более чем нерешительным наблюдателем — весь день. Как там говорила Франсис? "Она не обычная девушка".
Энн сама с иронией интересовалась, достаточно ли хорошо слово "наивная" описывает ее невероятную невинность, ее абсурдное чувство долга. В ней Эвелин наяву увидела то, в существование чего давно не верила.
Энн, носящая на обоих запястьях память о жажде смерти своего отца, бродила среди руин и могил, глядела на безжизненную пустыню и видела в ней свое наследство. И любила жизнь.
Как у нее это получалось? Смешивая юмор, нежность и гнев с агрессией, нерешительностью и щедростью. Любой замдекана определенно порекомендовал бы ей обратиться к психиатру.
И сама Эвелин, пребывая при исполнении рабочих обязанностей, была бы вынуждена сделать то же самое. У нее просто не осталось бы выбора.
Дверца скорой помощи захлопнулась. Эвелин хотела крикнуть: "Энн, погоди! Я с тобой!" — но опоздала и пристыженно отвернулась от окна.
Нужно было заняться делом. В комнате Вирджинии ее ждет примитивное, грубое, физически неприятное зрелище.
Все это нужно убрать. И Франсис... Она может успокоить Франсис. А там и Энн вернется.

0

6

Глава 4
 

Энн не поехала домой. Вместо этого она попросила доктора Рисмана подвезти ее в центр города.
— Время уже позднее, Энн.
— Для меня еще рано.
— А Билл сегодня где?
— Не знаю, — ответила Энн. — Я с ним теперь не особо вижусь.
— Да?
— Сочувствие не требуется.
— Ты хочешь сказать, не требуется тебе?
Энн промолчала.
— Энн, когда ты соберешься и съедешь из этого дома?
— Не знаю. Для этого есть какая-то причина?
— Такие события, как сегодняшнее, кажутся мне вполне убедительной причиной.
— Вы полагаете, сменив адрес, можно изменить мир?
— В какой-то степени. По крайней мере, ты сама сможешь выбирать, в какие проблемы ввязываться.
— Ох, да ладно, — ответила Энн, — у меня и сейчас есть выбор, как и у всех остальных.
— Я тебе уже много лет назад сказал, что...
— Я знаю. И я свободна.
— Не свободна. Ты точно так же привязана к памяти об отце, как была привязана к нему.
— Это неправда.
— Правда. Почему ты больше не встречаешься с Биллом?
— Потому что я свободна. И хочу оставаться свободной.
— Потому, что ни одному мужчине ты не хочешь позволить занять в твоей жизни место, которое занимал твой отец.
— Что-то в этом роде, да, — ответила Энн.
— Все мужчины — не твой отец.
— Да? Это очень любезно с вашей стороны: проявить ко мне столь отеческую заботу.
Доктор Рисман посмотрел на Энн и улыбнулся.
— Позволь я отвезу тебя домой.
— Нет.
Машина еще не успела остановиться, а Энн уже распахнула дверцу и вышла, едва кивнув доктору на прощание. Он был резковатым, прямым, хорошим человеком со склонностью все объяснять сильно упрощенными психологическими выкладками, и всегда ее раздражал.
Конечно, она тосковала по отцу. Ей не хватало его, потому что это он сформировал ее, словно сила гравитации, наделил ее сущностью, облек ее в ощущение собственного тела.
Пока он был жив, ее мир был ограничен его нуждами. Теперь она скучала по нему и при этом испытывала облегчение, которое привыкла считать едва ли не видом безумия. Это было непросто: радостно тосковать по твердости земли. Это было непросто: любить свободное падение и не страшиться земли. Она не была привязана к его памяти. Если раньше она была у отца в услужении, то теперь стала по меньшей мере вольным подмастерьем и могла сама выбирать, чему служить. Решения принадлежали ей.
В зале для персонала никого знакомого не оказалось. Энн бездумно пробежалась глазами по листкам на доске объявлений. Большинство из них представляли собой предписания начальства, всегдашние унылые перепевки "золотого правила", набранные крупным шрифтом и перемежающиеся вкраплениями игорного жаргона.
Энн называла их "Заветы и вразумления". Она отвернулась от доски и заметила двух детишек, тихонько стоявших возле распорядительницы кинотеатра, полной, усталой пожилой женщины, чья работа заключалась в том, чтобы присматривать за детьми посетителей, показывать им бесплатное кино и потом возвращать детишек родителям.
Последний киносеанс закончился в одиннадцать. Сейчас было уже за полночь. Поскольку в комнате сотрудников всегда было людно, детям не позволялось присесть и ждать своих загулявших родителей. Им приходилось стоять и ждать, пока их заберут. Вот так сейчас стояли и эти двое.
Младшему мальчику на вид можно было дать лет семь. Он плакал. Девочке было девять. Она могла бы успокоить брата, но унизительное положение, в котором они оказались, не давало ей заметить, что он боится. Девочка неотрывно смотрела на дверь.
Энн подошла к сотруднице.
— Каждую ночь! Вот каждую ночь одно и то же! Я уже час, как должна быть дома!
— Получишь сверхурочные, — сказала Энн.
— А кто мне сон компенсирует?
Мальчик поглядел на Энн. Девочка, казалось, ничего не слышала.
— Вы голодные? Хотите перекусить? — спросила Энн, присаживаясь на корточки возле парнишки.
— Нет, спасибо, — отозвалась девочка, по-прежнему не глядя на Энн. — Мама сейчас за нами придет.
— А кока-колы?
— Нет, спасибо.
Энн посмотрела на мальчика.
— А ты?
— Он тоже ничего не хочет!
— Если она не покажется здесь через пятнадцать минут, — сказала распорядительница, — я вызываю полицию.
Пацанчик снова расхныкался. Девочка уставилась на дверь.
— Все хорошо, — сказала Энн и обняла мальчика за плечи. — Все в порядке. Она просто устала и ворчит.
Если через четверть часа за ними никто не придет, распорядительница и правда вызовет полицию. Редкая ночь обходилась без того, чтобы одного или пару ребят не отправляли ночевать в больницу.
А раньше, пока для детей не организовали бесплатное кино, полиция часто обнаруживала малышей запертыми в автомобилях. Летом это было еще терпимо, но зимой проблема с детьми становилась настоящим испытанием для стражей порядка.
— Так, а почему бы нам не заняться делом, пока мы ждем? — сказала Энн. — Ты любишь рисовать?
Малыш замотал головой. Девочка вообще не отреагировала.
— А я люблю. Нарисовать вам картинку? Что же мне такое вам нарисовать?
Энн разжилась карандашом у распорядительницы и огляделась в поисках бумаги.
— Какое у вас любимое животное? — Энн поглядела на ребятишек. — Лошадка? Собака? Кот?
— Собака, — тихонько ответил мальчик.
— А у тебя есть собака?
Пацанчик кивнул.
— Как его зовут?
В комнату вошла высокая, хорошо одетая молодая женщина. Мальчик отвернулся от Энн и с криком побежал к ней. Девочка не шелохнулась. Она так и осталась стоять, глядя прямо перед собой. Матери пришлось пройти к ней через всю притихшую комнату, внезапно наполнившуюся враждебной тишиной.
— Прекрати шуметь, Томми. Хватит! — громко и жизнерадостно произнесла она. — Пойдем, дорогая, не заставляй мамочку ждать, — обратилась она к дочери.
Энн не могла на это смотреть и отвернулась, подавляя подступивший к горлу гнев. Ее почти замутило. Стоило ли спасать Вирджинию Ричи? Нужно было располосовать ее раны глубже, сделать правильный разрез и выпустить жизнь из этого пристанища мелких паскудных ужасов, из женского тела.
"Мамочка вас любит". Еще бы не любить. Ведь она раздвинула ноги перед фальшивым героем, вашим отцом, ведь она вся разбухла, а потом в отвратительных муках выпросталась, производя вас на свет... Как же ей вас не любить?
Если она откусит вам руку или ногу, если она сожрет вас с потрохами, вы просто должны понять, что она всего лишь молодая самка, животное — дремучее, неловкое, голодное.
У нее есть собственные потребности. Конечно, она вас любит, вы же плоть от плоти ее.
Нужно было резать глубже... Прекрати! Не заводись. Она — просто молодая самка, животное. Как и ты. Как ты сама.
 
Энн вышла наружу, прошла по переулку ко входу в "Клуб" и открыла дверь. Шум переполненного помещения замолотил по ее нервам тысячей крохотных кулачков. Накопившаяся злость тяжело колыхнулась и стала утихать. Энн подошла к бару и заказала двойной скотч.
— Я тебя угощу.
Она подняла глаза и посмотрела на еще не очень пьяного молодого парня, стоявшего рядом с ней.
— Спасибо, но я жду друга.
— Меня бы тебе дожидаться не пришлось.
— Нет, но все равно спасибо.
Энн положила деньги на стойку и унесла напиток с собой. Встала у края рулеточного стола и позволила алкоголю заглушить затихающее негодование, что все еще отдавалось у нее в голове гулким медным звоном.
Наконец-то, посреди шума и гама, она обрела покой. Правда, гнев не хотел уходить совсем и вертелся где-то рядом. Прогнать его силой? Тогда его место в наступившей тишине легко займет тоска. Нужно отыскать себе компанию.
Билла сегодня здесь нет. Год назад они бы устроили совместный выходной. Наверное, Билл сейчас у себя дома. Но пойти к нему в таком состоянии означало взять в долг то, что она никогда бы не смогла отдать.
Сильвер? До конца ее смены еще два часа. Да и Джо сегодня дома. Дом… Дома Франсис уже улеглась. Эвелин, наверное, еще не спит.
В час ночи? Эвелин с удовольствием смешивала пространство и время, годы и горы. Нельзя тебе заигрывать с дамами из Калифорнии. Ведь нельзя же? Нельзя.
Тогда чем ты сегодня весь день занималась? Я… я была с ней любезна. И тот небольшой маневр на Гейгер Пойнт — это тоже любезность? Ладно, ладно, это была ошибка. Которую ты не повторишь? Нет. И что тебя остановит? Я не пойду домой. Я с ней не увижусь.
— Прошу, двойной скотч.
Это был все тот же парень. Ты сойдешь за человеческую компанию, случайное средство от тоски? Взять тебя, что ли? Привычка все решать самой не дала Энн промолчать.
— Спасибо.
Она стояла рядом с ним и смотрела, как вращается колесо рулетки. Если выпадет черное, я скажу "нет". Если выпадет черное, я пойду домой. Вращение замедлилось. Шарик неторопливо качнулся, описал круг, еще один, упал, подпрыгнул и приземлился на красное.
— Ты ставила?
— Не деньги, — ответила Энн. — Нет.
Выходит, она поставила свою ночь и проиграла? Нет, конечно. Красное или черное — какая разница? Эвелин ей не видать. А если посмотреть в зеркало? Я увижу там себя. Правда? Да какая разница, кого я там увижу? Она из другого времени, с другой планеты.
— Ты сам откуда? — спросила Энн.
Фриско.
Он из Города. Даже здесь, в Рино, Сан-Франциско звали "Городом". Земля обетованная, там, за горами. Море обетованное, ее земля. Давно это было — пляж, кипарисы, белый песок, бурые водоросли...
Она — желание, которое я переросла. Образ. Моей матери. Меня самой. Колесо снова вращалось. Он поставил на красное. Шарик катился и катился по кругу. То, чего у меня не было. То, чего я не должна чувствовать. Эвелин, она... сама по себе. Шарик лениво качнулся и остановился на черном.
— Черт!
— Все проигрывают, — сказала Энн.
— Снова на красное.
Он бросил фишки на двойку, замер в ожидании, выиграл.
— На выпивку уже хватит, — сказал он. — Попробуем еще?
— Еще?
— Да, еще, — ответил он. — Пойдем до конца.
С таким немудреным подходом конца долго ждать не придется. Энн даровала ему обольстительный взгляд.
 
Но утром, когда она проснулась и посмотрела на обнаженного, спящего рядом мужчину, вся ее самоуверенность развеялась, словно сон. Она уже была здесь раньше, в этой душной, жаркой комнате мотеля, и оранжевое солнце настойчиво пробивалось сквозь тяжелые шторы, а за окном стрекотала поливальная машина.
Она потянулась к металлическому солдатскому жетону на шее своего любовника и прочла имя. Он не проснулся, будто имя должно было беречь его сон. Энн тихонько встала, оделась и вышла на парковку. Там, из телефона-автомата, она позвонила Сильвер.
— Рыбка-рыбка, ты в курсе, который час?
— Понятия не имею.
— Восемь утра!
— Ой.
— Ты где?
— Мотель "Ранчо" или как там его.
— Там есть поблизости приличное кафе?
— В соседнем здании.
— Иди, закажи себе чашку кофе. Я заберу тебя через пятнадцать минут.
— Спасибо.
   
И Сильвер приехала: большая, уставшая, с целым списком язвительных вопросов. Энн сама частенько приезжала по звонку Сильвер и забирала ее после загулов, поэтому виноватой себя не чувствовала, но все же извинилась.
— Я до смерти перепугала мальчишку-газетчика, когда вылетала к тебе, а его пес чуть не захлебнулся от воя. Вот перед ними и извиняйся.
Энн рассмеялась.
— Ладно, так что случилось? — спросила Сильвер, добавляя неимоверное количество сахара в свою чашку с кофе.
— Я была без машины. Хотела, чтобы кто-нибудь подвез меня домой.
— Я однажды слыхала, что в Рино существует служба такси.
— Серьезно? А о водителях тоже что-нибудь слышала?
— Не умничай, — ответила Сильвер. — Не смешно.
— Ты правда разозлилась?
— Нет.
— Сил, тебе когда-нибудь хотелось покончить с собой?
— Но могу и разозлиться.
— Я серьезно.
— Да я уж поняла. Я очень чувствительный человек.
— Так что, хотелось?
— Господи, Энн, все рано или поздно хотят покончить с собой. Это не назовешь уникальным переживанием.
— Да? А мне вот никогда не хотелось. Ни единого раза.
— Ты чем занималась последние сутки?
— Вчера съездила в Вирджиния-Сити.
— Одна?
— Нет, с Эвелин Холл.
— А, вот она, главная героиня текущего момента.
— Ты о чем? Какой еще момент?
— Ты что, никогда не замечала, что у тебя пунктик насчет женщин?
— В каком смысле пунктик?
— Ой, да ну тебя. Я стребую с тебя по двадцать пять долларов в час, когда решу рассказать тебе, кто ты есть.
— Забавно, — сказала Энн. — Доктор Рисман...
— Этот ублюдок!
— ...тоже меня сегодня разобрал по косточкам. Только согласно его теории, у меня пунктик насчет мужчин.
— Умно! Интересно, встречалась ли ему женщина, у которой его нет.
— Есть в этом разбирательстве и подытоживании что-то нехорошее. То, что мне не нравится. Ты выясняешь, кто человек такой, чтобы его вылечить. А у меня нет ни малейшего желания излечиваться.
— Выходит, ты больна, и тяга к жизни у тебя болезненная. — Сильвер допила кофе. — А дальше ты чем занималась?
— Дальше мы вернулись домой к ужину, а потом я привела Эвелин к себе в комнату, чтобы показать ей рисунки.
— О, вот это уже интереснее.
— Но Вирджиния Ричи выбрала именно этот момент, чтобы перерезать себе вены.
— Из ревности?
— Прекрати, — сказала Энн.
— Я просто пытаюсь представить себе общую картину.
— Так что я поехала с ней в больницу, а потом, после того, как мы с Рисманом немного поболтали о моих комплексах, я зашла в "Клуб".
— Я тебя не видела.
— Я не поднималась наверх. Там был один парень...
— Ты мне одно скажи: почему ты не вернулась домой, к главной героине?
— Не знаю. Она... ты понимаешь, она... не такая.
— Ну да, — отозвалась Сильвер. — Не такая она.
— Думаешь, все люди одинаковые?
— Эта Эвелин Холл взаправду тебя растревожила, да? Раскачала лодку.
— Мою лодку все раскачивают, — внезапно усмехнулась Энн. — Эту карикатуру я точно продам.
 
Рисунки никогда не рождались по одному. Первый, на тему морской болезни, вышел простым, спокойным и бесполым. На другом мужчина с веслом в руках отбивался от русалок. На третьем женщина с несуразным красным крестом на груди помогала раненому киту забраться к себе в лодку.
Наброски были хороши, но когда Энн встала из-за стола, чтобы раздеться и отправиться в постель, она четко осознавала, что не рискнула нарисовать то, что хотела. Ей редко хватало храбрости на такое. Она сознательно предпочла остановиться на грани допустимого, заставить зрителя ахнуть, но не затронуть его сердце.
Направь стрелу в яблоко на голове сына Вильгельма Телля, а не на то, что соблазнило Еву. Для яблока Евы у нее был отдельный альбом. Там она рисовала не для продажи. И часто ей казалось, что лучше бы ей было не браться за карандаш. Пусть бы этих рисунков вовсе не было.
Энн не хотела принимать мир, который иногда ей открывался. Она не стеснялась дать имя своим желаниям и была намерена их удовлетворять, но укоры нравственности граничили с отчаянием. И от осуждения никуда было не деться.
Судить означало вынести приговор. В этом альбоме были портреты осужденных: жестокие, чудные, нежные, безразличные. Отражения ее озарений. Энн и сама не знала, совесть или тщеславие их породили.
Она легла и уставилась в потолок. Снизу, из коридора, донесся голос Эвелин, звавшей Франсис.
Энн прикрыла глаза, чувствуя себя виновной не в эротических мечтаниях, но в странных, прекрасных вспышках желания, в страсти младенца к матери, няньке или монашке, в тяге к матери-девственнице. Она резко вскинулась и села.
Что бы вы сказали, доктор, если бы узнали, что мой тайный грех мир считает добродетелью? Инфантилизм.
Она снова легла, свернулась калачиком и уснула, посмеиваясь над собой.
 

Несколько часов спустя Франсис разбудила ее известием о прибытии Дэвида Ричи.
— И где он сейчас?
— Внизу.
— Он уже был в больнице?
— Нет, — ответила Франсис. — Думаю, он надеется, что с ним туда съездишь ты.
— Прелесть какая.
— Мне совсем не хотелось тебя будить, но я не знаю, как поступить.
— Да ладно, — ответила Энн, ловко выскальзывая из кровати. — Сон — это всего лишь один из способов потратить время. Как он?
— Очень расстроен, как мне кажется.
— И в покаянном настроении?
— Надеюсь, что так.
— Франсис, ты ко всем так снисходительна?
— Не вредничай.
— Сейчас четыре часа. Принеси мне кофе и сок. Я пообедаю в городе.
— Энн, где ты была прошлой ночью?
— Заночевала в мотеле "Ранчо" или как там его вместе с одним пьяным парнем из Фриско.
— Энн!
— Франсис, будь добра, принеси мне кофе.
 

Дэвид Ричи был одет в свадебный костюм. Энн и сама не знала, почему на нее снизошла такая уверенность — разве что выглядел он словно поистаскавшийся жених. Белую гвоздику в петлице сменил круглый значок, а в бегающих глазах плескалась вина, а не страх. Он все еще выглядел молодоженом, несмотря на пятилетний брак.
— Я хотел с вами поговорить, — обратился он к Энн, придерживая перед ней дверь автомобиля.
— Конечно, — ответила Энн. Она смотрела, как он обходит машину, и пожалела, что не предложила ему сесть за руль. — Хотите, заедем куда-нибудь, выпьем?
— Кофе?
— Да. Кофе.
— Вы можете мне рассказать, что именно произошло?
Энн рассказывала ему то, что знала, стараясь не давать оценку событиям, а сама тем временем размышляла, насколько полезной кому-либо может быть информация о том, "как именно все произошло".
Она вспоминала, как сама донимала Франсис вопросами. Что ее отец говорил накануне вечером? Что именно он сказал? Как он выглядел с утра? Куда собирался пойти утром?
И опять, и снова: когда позвонил тот человек? Что именно он сказал? Он сам видел, как это произошло?
А когда приехал врач?
Энн повторяла эти вопросы раз за разом, запоминала ответы и обдумывала их, пытаясь восстановить смерть поминутно — до тех пор, пока не оказалась способна восстановить течение событий так точно и ярко, словно сама там присутствовала.
Но даже если бы она там была и все видела, разве это помогло бы ей понять произошедшее лучше, чем сейчас?
— Как вы думаете, сколько крови она потеряла?
— Не знаю. Я вам уже говорила: в больнице ей сделали переливание.
— Ну, а примерно?
— Я не знаю.
— Пинту?
— Послушай, — сказала Энн, — а ты можешь определить, пинту или нет впитал в себя мокрый подгузник?
— Простите.
— Дело в том... — уже более спокойно продолжила Энн, — что этот же вопрос задаст тебе она. Здесь неподалеку есть кофейня. Остановимся?
— Если вы не против.
Энн осталась сидеть за рулем, пока он оббежал машину, чтобы открыть для нее дверь. Наверняка манерам его обучала мать, а не отец. Он выглядел скорее услужливым, чем ухаживающим. Каждым жестом он словно извинялся за то, что родился мужчиной.
— Хочешь услышать мои догадки? — спросила Энн, когда они заказали кофе. Он кивнул. — Я не думаю, что Вирджиния имела хоть малейшее намерение покончить с собой. Мне кажется, что она пришла к выводу, что не хочет разводиться, но не знала, как в этом признаться.
— Она хочет, чтобы я вернулся?
— Это только мои догадки.
— Она вам рассказывала о... нас?
— Ни словом не обмолвилась.
— Она сказала, что никогда... никогда больше не сможет быть мне женой. Что не желает меня видеть. И сказала, что дети меня тоже видеть не должны. — Он уставился в свою чашку. — На самом деле я ее не виню.
— Потому что ты напился и отправился в постель с одной из девиц с твоей работы?
— Выходит, она все-таки рассказала...
— Да ладно тебе, Дэйв. Ты не так уж и раскаиваешься.
— А что, если бы она умерла? — требовательно спросил он.
— Да не собиралась она умирать.
— Откуда тебе знать?
Энн помолчала.
— И правда, неоткуда.
Она устала и была недовольна собой. Если она собралась разыгрывать роль Бога, то могла бы по крайней мере постараться и сыграть от души.
Такие люди, как Дэвид Ричи, ее раздражали. Впрочем, как и все туристы. На фоне этой мелодрамы она уловила слабый, пряный запах чего-то совсем другого. Совесть? Непонятно...
— А она захочет меня видеть?
— Она уже о тебе спрашивала, — ответила Энн.
— Как ты думаешь, она даст мне еще один шанс?
— Ты должен попробовать.
Дэвид Ричи посмотрел Энн в глаза и сглотнул. Он явно был тронут.
— Обязательно, — ответил он.
Энн бы абсолютно не удивилась, если бы комнату внезапно заполнили раскаты органной музыки.
Ей привиделось, как Дэвид выходит из кафе в такт играющему у него в голове личному свадебному маршу.
До больницы они доехали в молчании.
— Энн, я хочу поблагодарить тебя... за все...
Когда ее отец благодарил кого-либо за переданный сахар, поданное пальто или проявленное внимание, он обычно с преувеличенной надменностью сообщал: "Я даже и не знаю, как вас отблагодарить".
— Удачи, Дэйв, — ответила Энн и стала смотреть, как он поднимается по ступенькам больничного крыльца — не то чтобы совсем никто, скорее, некто, несущий собственную ничтожную вину, чтобы возложить ее на алтарь праведного негодования своей жены.
Было уже больше шести вечера. Поесть перед работой она не успевала. Придется перехватить сэндвич во время перерыва.
 
— Выходит, у любой истории может быть счастливый конец, — сказала Энн Сильвер, когда они вместе стояли у стойки кассира и заполняли бланки расписок.
— Тебе надо поспать, — отозвалась Сильвер.
— А тебе не надо их от меня загораживать. Они меня не беспокоят.
Сильвер пожала плечами и пошла на рабочее место, оставив Энн глядеть на Билла и Джойс, почти в обнимку стоявших у дальнего края стойки и молча глядевших друг другу в глаза.
— Тебе сегодня монеты выдавать или у босса на тебя другие планы? — спросил кассир.
Билл смущенно отпрянул в сторону. Джойс повернулась к кассиру, оскалилась в улыбке и подмигнула Энн. Энн улыбнулась ей в ответ и отвернулась.
— Энн?
— Да, Билл.
— Сильвер уже с тобой говорила?
Энн вопросительно посмотрела на него.
— Насчет свадьбы?
— Да.
— Они хотят, чтобы мы с тобой были свидетелями.
— Знаю.
— И ты согласна?
— Конечно.
— Это немного неловко. Я... — он замялся.
— В своде свадебных правил ничего не говорится о том, что свидетели должны быть "едина плоть", правда?
У него на щеке заходил желвак.
— Билл, прекрати. Все в порядке, мир не рухнул из-за того, что мы расстались. И мы по-прежнему можем оказаться на одной свадьбе.
— Неужели ты никогда?.. Нет, думаю, ты не станешь.
"Скучать по тебе, Билл?" — захотелось ей спросить. Да, я скучаю по тебе. Тосковать по тебе? Да, иногда мне без тебя плохо, но не настолько плохо, как было бы, если бы мы остались вместе.
— Скажи Джо, что ты будешь его свидетелем.
— Я подумаю, — ответил Билл.
 
— Видно, тяжелая у тебя выдалась ночка, — заметила Джойс, с почти профессиональной ловкостью поднимаясь на подиум.
— Не стоит кусать кормящую тебя руку, милочка.
— Чем это ты меня кормишь?
Энн усмехнулась и повернулась к посетителю, чтобы разменять купюру. Чуть дальше, через два подиума, как раз под колесами старого почтового дилижанса, свисавшего с потолка, Энн заметила Джанет. Та выглядела уставшей, хотя на дворе только начинался вечер пятницы, самое начало их рабочей недели.
Завтра Кен отвезет ребенка в Город. И тогда у Джанет появится время отоспаться, если она сможет спать. Дни стоят ужасно жаркие. Энн и сама уставала, но это не шло ни в какое сравнение с Джанет.
Потраченные Энн силы были всего лишь лишними медяками, завалявшимися в кармане пальто или на дне старого кошелька. А Джанет уже давно, изо дня в день, расходовала основные запасы.
— Когда придет первая сменщица, останься здесь, — сказала Энн Джойс. — Пойдешь на перерыв, когда я вернусь.
— Ты стала мне доверять? — спросила та.
— Я говорила тебе: здесь полно зеркал.
— Я не чаевые хочу прикарманить.
— У меня на него никаких видов, так что вперед, — ответила Энн, сходя с подиума прежде, чем Джойс успела хоть что-то ответить.
— Бежишь, как на пожар, — заметила сменщица, когда Энн проходила мимо.
— Я сегодня еще не обедала, — отозвалась Энн. Она быстро сняла фартук, заперла его в шкафчике, а на обратной дороге задержалась у подиума Джанет.
— Я тут подумала, не хочешь ли ты остаться в городе на выходные? У нас одна комната свободна, а если что, я могу поставить еще одну кровать у себя.
— Ой, спасибо, Энн. Я не знаю, дома столько дел. У меня есть время все обдумать? Я поговорю с Кеном.
— Конечно.
— Я завтра тебе скажу, ладно?
Джанет не могла остаться в городе. Когда Кен с ребенком уедут, ей понадобится дом. Он уже стал для нее ящиком Пандоры, последним местом на земле, где существовала надежда. Только ее компанию она и вынесет, пока будет ждать.
Вечером в субботу, когда они вместе заступали на смену, Джанет отказалась, и Энн кивнула ей в ответ.
— Ты выглядишь ужасно уставшей, — сказала Джанет.
— Это все жара. Каждое лето я думаю, что куплю себе в комнату кондиционер, но руки так и не доходят. Зато, когда мне не спится, я иногда умудряюсь поработать.
— Какие новости о леди-самоубийце и мистере Никто? — к ним подошла Сильвер.
— Они сегодня вечером вместе улетают в закат, — ответила Энн.
— Второсортные мелодрамы всегда заставляют меня пустить слезу, — сказала Сильвер. — Кстати, о мелодрамах — Билл сказал Джо, что будет его свидетелем. Ты слышала, что я буду невестой, Джанет?
— Слышала, да. Поздравляю.
— По правилам хорошего тона ты должна поздравить Джо.
— Невесты всегда такие чувствительные, — заметила Энн.
— Это потому, что они теряют девственность и все прочее, — объяснила Сильвер в спину Джанет. — Так, что я снова сделала не так?
— Ничего, — ответила Энн. — Кен сегодня везет ребенка в Город. Она вся на нервах, вот и все.
— Господи, где мое чувство такта?
— Сил, ты не виновата, — Энн окинула взглядом ее высокую, крупную, несуразную фигуру, охваченную поверхностным, ложным чувством вины, и ей захотелось одновременно рассмеяться и утешить ее. — Пойдем, а не то опоздаем.
 
Они распахнули двери, шагнули внутрь, и в лицо им ударил прохладный воздух, наполненный шумом, звоном, вздохами и криками. Субботний вечер был в разгаре.
Вся команда была в сборе: ослепительно яркие рубашки, сияющие белизной ковбойские шляпы, загонщики посреди мятущейся толпы, распорядители серебра. В дальнем конце зала эскалатор, словно медленно текущий водопад, подпитывал и без того переполненное людское море — оно не успевало изливаться сквозь двери и откатывалось назад.
Энн сразу унесло в сторону от Сильвер, и дальше она пробиралась сквозь толпу сама, медленно, высматривая свободные участки, которые исчезали раньше, чем она успевала на них ступить.
Часто ей приходилось полностью останавливаться и дожидаться свободного пространства, чтобы сделать шаг, касаться чьих-то локтей, плеч и талий, мягко отодвигая чужие тела с пути.
Она еще не добралась до эскалатора, а уже впала в прострацию, в бесконечное терпение, в ощущение одиночества и спокойствия, которые почти всегда чувствовала посреди толпы. Происходящее вокруг было настолько мощным и поглощающим, что все происходящее вне этого зала утратило смысл.
Самолет до Сан-Франциско, в этот самый миг отрывающийся от взлетной полосы, был не более чем заурядным финалом рассказа из глянцевого журнала. Эвелин и Франсис, сидящие за кофе, были пассажирами поезда, на который для Энн не нашлось билета.
Даже Джанет где-то впереди и Сильвер, застрявшая в толпе сзади, затерялись в древних переплетениях времени и пространства.
 
— Боже мой, — воскликнула Джойс, когда они оказались на подиуме вместе, — Сильвер не шутила, когда рассказывала о субботних сменах. Это же ад какой-то!
Энн только и успела кивнуть. К ней со всех сторон тянулись руки: разменять купюру, забрать выигрыш за сорванный джекпот. Меньше чем через час она снова оказалась у стойки кассира, чтобы пополнить запас монет, и ей показалось, что она обменяла его на купюры прежде, чем дошла до своего подиума.
Он был выше уровня пола, был островком безопасности, но толпа оттаскивала ее от него снова и снова.
Энн едва слышала призывы посетителей: их перекрывала бухающая, беспорядочная отрыжка игровых автоматов, звон сыплющихся монет и усиленные микрофонами, бесплотные голоса ее коллег, зазывающие посетителей к игорным столам.
— Я думала, ты не дойдешь, — сказала Джойс.
— Я тоже, — отозвалась Энн, когда они разминулись в центре подиума спиной к спине, чтобы не столкнуться тяжелыми фартуками.
— Где администратор, черт возьми? У меня восемь джекпотов ждут выплаты и два автомата поломались.
— Вон он, — сказала Энн. — Я присмотрю за твоим участком.
— В автомате на нижнем этаже нашли мексиканские монеты. Вы тут поглядывайте, — сказал подошедший администратор.
— Куда поглядывать? — незло проворчала Джойс. — Шутит он, что ли?
— В некотором смысле, да, — ответила Энн, проверяя монетоприемники и лотки для выдачи монет на автоматах, где игра шла на четвертаки. — В любом случае, у нас пока все в порядке.
— Ты вон туда посмотри, — Джойс кивнула в конец подиума.
Девушка в белом подвенечном платье, с букетом орхидей, размеренно жевала жвачку и скармливала автомату десятицентовики. Через три машины от нее застегнутый на все пуговицы жених беззаботно просаживал оставшиеся монеты и помахивал пятидолларовой купюрой. Энн спустилась и пошла к нему.
— Парень, ты не тем делом занят! — выкрикнул стоявший рядом мужик.
Другой пихнул его под ребра и сделал непристойный жест. Вокруг послышались смешки, люди стали подходить, смотреть, подталкивать друг друга и тыкать пальцами. Образовалась довольно тесная толпа. Жених все так же продолжал играть.
— Да скажите ему кто-нибудь! — заорал один из стоявших рядом мужчин.
Крики перекрыли общий шум. Кто-то засвистел, кто-то визгливо рассмеялся. Жених оторвался от своего занятия и обвел толпу глазами, ища выход.
Кто-то хлопнул его по спине. Пьяная старушка взлохматила ему волосы. Он сбросил ее руку, но старушка ухватилась за гвоздичку у него в петлице. Он резко повернулся и ринулся сквозь толпу, но никто не расступился.
Его невеста, отделенная дюжиной посетителей, как ни в чем не бывало жевала жвачку и продолжала играть.
Энн наклонилась и крикнула ей прямо в лицо:
— Забери его отсюда, пока его не порвали в клочья!
Белоснежная невеста поглядела ей за плечо, потом снова на Энн и пожала плечами. Тем временем ее жених, окруженный скабрезными советчиками и доброжелателями, уплывал прочь.
Он было улыбнулся, потом разозлился, потом снова улыбнулся. Всего раз он обеспокоенно оглянулся через плечо, но невесты уже не увидел.
— Дивная брачная ночь, да? — крикнула Джойс. — Невеста-то джекпот сорвала!
Энн взяла микрофон и объявила номер выигравшей машины. Ее негромкий голос звучал отчетливо и заполнил собой весь зал.
 
Утром в воскресенье ее выдернул из кровати звон церковных колоколов и яростный жар солнца. Энн присела к рабочему столу и сделала пару набросков. Отрешенный мужчина и поглощенная собой женщина.
В дверь постучали, и на пороге появилась Эвелин с кофе и соком.
— У тебя здесь ужасно жарко, Энн.
— Я не особо это замечаю.
— Ты работай, работай. Я просто хотела взять пару книг.
Энн кивнула и повернулась к столу.
— Да, пока ты не совсем погрузилась — Франсис с Уолтером договорились устроить ужин пораньше. На свежем воздухе.
— Ты могла бы передать Франсис, что меня на ужине не будет?
— Хорошо.
Эвелин взяла нужные книги и быстро вышла. Энн повернулась к закрывающейся двери. Слова готовы были сорваться с ее губ, но вместо этого она опустила голову на скрещенные руки. Даже для личных страданий было слишком жарко.
Она не могла плакать. Оставалось только потеть. Страдания были зимней роскошью. Сейчас она только и могла, что распределять свою усталость между двумя работами. Между молчаливой ироничностью своей комнаты и сокрушающей сентиментальностью казино. Слишком жарко было вокруг, и она слишком устала для любви.
 
Волевым усилием она отказалась от общения не только с Эвелин, но и с остальными домочадцами. И попыталась отдохнуть от своих друзей и коллег по "Клубу", которые тоже невольно отдалились о нее.
Билл все больше внимания уделял Джойс, и это отвлекло его от гневных страданий по Энн. А она почувствовала, что перестала быть объектом его страсти, и это освободило ее от собственных желаний в отношении Билла.
Сильвер с головой погрузилась в свадебные планы, и хотя это вызывало у Энн смутную тоску, она все же была рада, что Сильвер больше не донимает ее резкими, грубоватыми расспросами и выводами.
Во время ночных смен в понедельник и вторник никто не прерывал ее рабочий ритм. Руки вздымались, хватали ее за рукав, но всем им были нужны лишь разменные монеты в ее фартуке.
Проводник и глашатай этого мира, она стояла на своем подиуме, окруженная отражениями пистолетов и ружей, совершенно одна. Даже Джанет, работавшая по соседству, под свисающей с потолка громадой почтового дилижанса, была слишком озабочена чем-то своим и помалкивала.
Во вторник, когда сменщица Джанет запоздала, Энн махнула Джанет рукой, безмолвно давая понять, что та может идти домой, она ее подменит.
Сменщица явилась без четверти четыре. К этому времени все друзья Энн уже ушли, а несколько девушек-разменщиц и техник, обслуживающие часть зала, оформленную под кладбище, были ей незнакомы.
Равно как и вежливые уборщицы, аккуратно сновавшие среди припозднившихся посетителей: веселой пьяной компании местных жителей, разбредшихся по залу заезжих коммивояжеров и парочки пожилых женщин, проигрывающих свои пенсии.
В тот момент, когда Энн сдавала смену, к стойке кассира подкатила большая тележка, груженная мешками с монетой.
Оба кассира отвернулись от Энн и занялись более важным делом: приемкой и сверкой. Энн спокойно стояла и терпеливо пересчитывала отбившиеся от стада монетки в своем фартуке.
Тринадцать десятицентовиков... нет, четырнадцать... нет, двенадцать. Она снова пересчитала монетки и попыталась разложить их столбиками. Они рассыпались. У Энн дрожали руки, но она повторила попытку. На этот раз развалились пятицентовики.
Она оперлась локтями на стойку и опустила голову. Передохнула и попробовала снова. Руки у нее ходили ходуном, перед глазами все плыло. Она смахнула слезы и попыталась сосредоточиться. Сколько же она здесь простояла? Давно ли она плачет? Такое странное ощущение — плакать...
— Так, теперь с тобой. Давай их сюда, — нетерпеливо сказал кассир.
Энн опустила голову, пока он вел подсчеты.
— У тебя не хватает пятидесяти долларов.
— Не может быть, — ответила Энн, пытаясь сфокусироваться на монетах и купюрах и сосчитать их.
— Тем не менее, у тебя недостача. Где твоя расписка?
— Расписка? — повторила Энн, шаря в кармане фартука за контейнером для монет. — Вот она. Пожалуйста. — Она протянула кассиру пятьдесят долларов одной купюрой. — Извини.
— Ты до дома-то сама доедешь, детка?
— Конечно.
— Ключ от раздевалки не забудь.
— Ага.
 
Опомнилась Энн уже на улице. Жара навалилась на нее так, словно ей на плечи опустили тяжелый мешок. Она буквально заставила себя дышать, посмотреть по сторонам, дойти до служебного входа, будто он находился на другом конце лабиринта.
Она сунула карточку в табельные часы, и те отбили метку: четыре сорок пять. Энн все еще вытирала льющиеся слезы, когда поднималась по лестнице в свою мансарду, раздевалась и укладывалась спать. Устала.
Она просто устала. Но еще долгое время она не могла закрыть глаза. За окнами брезжил безжалостный пустынный рассвет, а она все лежала и глядела в наклонный потолок, ожидая неизбежного прихода яростного солнца. Потом она сдалась и уснула.
Когда Энн проснулась и встала, день давно перевалил за половину. Она подошла к столу и посмотрела на свои рисунки. Отрешенный Мужчина и Поглощенная Собой Женщина.
Криво усмехнувшись, она небрежно написала имена новых персонажей: Сдаю Внаем, Полуподвал, Санузел Совмещенный, Мебели Нет, Заезжай и Живи. В этой серии среди бездарных комиксов она отыщет парочку годных для продажи.
Но сейчас у нее не было ни времени, ни сил, чтобы приняться за наброски. Ей было неспокойно, все ее задевало и раздражало. Даже ее тело отозвалось болью, когда она натягивала тяжелые ковбойские штаны.
Она встала перед зеркалом. Отражение — в обтягивающих, броских сапогах, в яркой рубашке с тугими рукавами и воротом — погрозило ей.
Но сегодня среда, значит, завтра у нее выходной. Она сможет надеть свою одежду и отдохнуть.
 
— Энн, ты выглядишь ужасно.
— Ну спасибо, Франсис.
— Я серьезно. Ты хорошо себя чувствуешь?
— Да, все хорошо.
— Ладно, зато я рада, что ты сегодня дома и можешь с нами пообедать. А то все где-то бегаешь, толком и поесть некогда... — на этих словах в гостиную вошли Эвелин и Уолтер с бокалами хереса в руках.
— И тогда я сказал: "Беру!" — Уолтер повернулся к Энн, обнял ее за талию и почти поднял в воздух. — Девица Чайлдс, сегодня я стал настоящим мужчиной!
— Это почему же?
— Я купил тачку!
— Погоди подавать на стол, Франсис. Надо выйти на улицу и совершить помазание нового автовладельца машинным маслом!
— Какая досада, что мне уже сделали обрезание!
— Уолтер!
— Извини, мам. В любом случае, вино к обеду я уже купил.
Он пошел вслед за Франсис на кухню, не переставая что-то рассказывать — громко и с удовольствием. Ответный смех Франсис прозвучал почти по-девичьи.
— Он так взволнован, — с улыбкой сказала Эвелин. — Знаешь, глядя на него, я почти захотела, чтобы у меня был такой сын. Он так щедро делится своим удовольствием.
Энн недобро глянула на нее.
— Он не собирался покупать машину до следующего лета.
— Ему подвернулся очень удачный вариант.
Энн покачала головой. Ей хотелось высказать недовольство, но на самом деле она понимала: в ней говорит разочарование. Ей нравилось одалживать Уолтеру машину. Она ведь совсем не хотела его таким образом контролировать, правда?
Выходит, что хотела. А теперь еще и немного ревновала, да?
Она почувствовала себя виноватой и еще сильнее разозлилась. Долго еще Эвелин Холл будет полагать, что вправе быть здесь и изводить Энн своим самообладанием, своей откровенной мягкостью, своим умом, своим благопристойным поведением? Пока Энн не сможет ни есть, ни спать, пока не сбежит из собственного дома?
Почему бы Эвелин Холл не оставить ее в покое? И почему Эвелин оставила ее в покое?
Энн усмехнулась. Усталость и раздражение еще не полностью лишили ее чувства юмора.
— Ладно, Уолт, — сказала она, когда тот вернулся в комнату. — Расскажи-ка мне все с самого начала.
— Расскажу обязательно. Более того, не просто расскажу, а еще и покажу. Мне нужно забрать ее. Подвезешь меня по дороге на работу? Эвелин, проедетесь с нами?
— С удовольствием.
Франсис от приглашения отказалась. Сказала, что подождет, пока Уолтер и Эвелин вернутся домой, а потом прокатится.
Энн с трудом поборола усталость и апатию и пришла в почти приемлемое расположение духа.
Ей не хотелось, да и нельзя было оставаться одной, и обижать Уолтера тоже не хотелось. Поэтому она торопливо пообедала вместе со всеми, пытаясь изобразить несколько натужное веселье, а когда они втроем уселись в ее машину, она почти полностью вошла в роль, которую изображала.
В конце концов они с Уолтером были почти братом и сестрой, а Эвелин — радостная, безмятежная, снисходительная — по возрасту почти годилась им в матери.
В этот момент связь между ними была сильнее, чем любые, даже самые близкие кровные узы. Энн восхищалась, дразнилась, проехала на новой машине вокруг квартала, но в итоге ей пришлось оставить Уолтера и Эвелин.
Без них ее веселье стало никому не нужным и угасло. Почти настоящий мир оказался недостаточно настоящим и слегка горчил на послевкусии, словно сахарин.
 
Билл поджидал ее в комнате отдыха для сотрудников.
— Энн, мне нужно, чтобы ты сегодня поработала на подмене. Не возражаешь?
— Нет.
— Джойс будет на подиуме, а тебя проще всего задействовать.
— Конечно. Я не против.
Это была паршивая работенка — всю ночь перемещаться от точки к точке, двадцать минут работать там, сорок — здесь. У каждой точки были свои особенности.
На одних ей придется самой выплачивать выигрыши и вести записи. На других нужно будет сообщать о выигрышах напрямую кассиру.
Поскольку к каждой точке относилось разное количество и разные виды автоматов, ей придется все время таскать полный запас разменной монеты: столбики серебряных долларов и лишние двадцать упаковок пятицентовиков.
А если кто-то из девушек вернется с перерыва с опозданием, Энн придется пожертвовать своим свободным временем.
Всего паре ее коллег по-настоящему нравилось работать в будние дни: они говорили, что среди недели работа не такая монотонная и не так долго тянется, как в выходные.
Но Энн, как и большинство, предпочитала установившийся ритм: он позволял действовать машинально, не думая, а сегодня не только ее разум, но и тело функционировали с неохотой.
Она повязала фартук повыше и несла его так, словно была на седьмом месяце беременности, осторожно приподнимая и поворачивая тяжесть, словно это была ее собственная плоть. Ей нужно было шагать от точки к точке, входить на эскалаторы и сходить с них. Спину саднило, вены на ногах гудели оттого, что она тащила на себе шестьдесят фунтов убойного веса. Вот она, эмансипация, во всей своей красе. Какая ирония: ее держит здесь и почти доконала собственная вредность.
Зачем она здесь? В самом центре этой опустошающей индустрии, в самом ее символе, она хотела занять свое место, хоть оно совсем не подходило для жизни. Обезьяны здесь бы не выжили.
Только человек мог выдумать такой способ существовать: в отрыве от земли, без малейшей связи с естественными потребностями, и в то же время удовлетворяющий их все. В своей человеческой натуре он отыскал слабость и веру, благодаря которой мог выжить.
Энн была новичком в этом мире, но страстно в него веровала. Она переходила от точки к точке, чтобы свидетельствовать и служить.
К трем часам она утратила счет времени. Ее первый перерыв, на который отводилось сорок минут, продлился всего двадцать пять.
Когда она сняла фартук, ей показалось, что внезапная потеря веса нарушила закон всемирного тяготения. Ей казалось, что она может шагнуть в воздух и подниматься над толпой все выше и выше, словно воздушный шарик, который сам не знает, куда летит.
Вместо этого она неровной походкой продрейфовала в дамскую уборную и попросила дежурную работницу заказать для нее порцию выпивки. Работникам зала на смене пить запрещалось. Потом она заперлась в одной из кабинок вместе со стаканом виски и наконец села.
Соседняя дверь громко хлопнула, и Энн уставилась на появившиеся под перегородкой женские ноги, вставшие носками вовнутрь. Их хозяйку громко стошнило. Через пять минут Энн нужно было возвращаться к работе.
 
Она поднялась на эскалаторе на второй этаж, а оттуда на лифте — на четвертый, в ночной клуб. Оркестр только что прекратил играть: пришла пора вечернего шоу. Энн кивнула девушке, которую должна была подменить, и заняла свое место у игорного стола.
— Моей жене взбрело в голову, что ей нужен серебряный чайный сервиз. Ну, а я как раз был в городе и подумал: "Да ладно, почему бы и нет?" И знаете, сколько с меня запросили за эту чертову штуку?
Говорящий на секунду умолк, глядя, как его фишки сметают со стола. И тут же сделал новую ставку.
— Полторы штуки баксов! Я чуть не очумел! И сказал продавщице: "Фигня какая, мне дешевле будет купить новую жену!"
— Держите себя в рамках, сэр, — спокойно сказал крупье.
— Сам себя в них держи, — ответил мужчина, впрочем, вполне добродушно. — Ты что, думаешь, ты в воскресной школе работаешь?
— Да, сэр. Я здесь коллекцию собираю, — ответил дилер, снова сгребая все фишки со стола.
Энн не любила четвертый этаж, и когда ее полчаса прошли, она с удовольствием шагнула в поджидавший ее лифт. На стенке красовался плакат: "Примите нашу признательность. Возможно, именно благодаря вам еще один студент получит стипендию и поступит в университет Невады. Стипендиальный фонд "Клуба Фрэнка".
Энн посмотрела на девушку-лифтершу — та неотрывно пялилась в закрытую дверь, едва не задевая ее носом. Энн заметила у нее под глазом давний, хорошо припудренный синяк.
Лифт остановился на третьем этаже, и в него вошли двое юношей.
— Говорил я тебе: "Поберегись", — сказал первый. — Всеми этими казино заправляет одна мафия.
— Господи, пятьдесят баксов! — простонал другой.
— Второй этаж?
— Первый, — ответила Энн.
 
Едва она подошла к нужному подиуму и махнула девушке, которую пришла сменить, как ощутила на своем плече чью-то руку.
— Энн, погляди-ка вон туда...
Она повернулась к рулеточному столу, куда указывала рука, увидела собравшуюся толпу и поняла, что кому-то серьезно повезло. За этим столом кто-то вел игру, повышая ставки по-крупному, и уже выиграл достаточно денег, чтобы собрать зрителей и последователей.
— Тот парень, случаем, не муж Джанет Херли? Вон тот, пьяный, в белой рубашке?
Энн пару раз доводилось видеть Кена Херли, но она не могла узнать его с такого расстояния. Он запомнился ей как высокий, нескладный мужчина, тихо обливающийся потом в темном костюме. Консервативный ученый муж.
— Не знаю, Джерри. Вряд ли это он.
— Можешь подойти, взглянуть повнимательнее?
— Конечно.
Мужчина явно где-то оставил свои пиджак и галстук, волосы его были растрепаны, но одна причесанная и набриолиненная прядь все еще держалась на месте, будто свидетельство прежнего, уже забытого образа. На шее и лице у него багровели пунцовые пятна, словно чья-то злобная, но небрежная рука отвесила ему несколько пощечин. Энн встала рядом с ним, все еще не понимая, он это или нет.
— Кен?
— Вот ты где, милочка! — воскликнул он, явно ее узнав. — Мне тебя сам бог послал!
С этими словами он обнял ее за плечи.
— Скажи этому фальшивому ковбою, что меня нельзя выгонять из игры! Скажи ему, что я здешний! Что я член семьи! Скажи ему, что я близкий родственник!
Крупье вопросительно посмотрел на Энн. В толпе раздались возгласы в защиту игрока.
— Я вас не выгоняю, сэр, — холодно проговорил крупье. — Вы можете делать ставки, но в пределах установленных ограничений.
— Да тебе-то какое дело? Ты же на мне деньги зарабатываешь!
— Мне очень жаль. Это правило казино.
— Ладно, ладно. Погоди пока, не запускай колесо. Попридержи свой шарик.
Широким движением свободной руки он рассеял фишки по столу, потянулся к стопке, загреб двадцать долларовых фишек и бухнул их на шестое поле.
— Это счастливый номер, милая. Смотри! — Он тяжело навалился на Энн, пока колесо вращалось, а шарик бежал все медленнее, еще медленнее — и остановился на номере шесть.
— Видела? — выкрикнул он. — Семь сотен зелененьких, как с куста! А этот выродок хотел меня остановить!
— Теперь пора забрать их обналичить, да? — спросила Энн.
— Да ты шутишь, что ли? Я только по нулям вышел! Нет, я сюда пришел, чтобы заработать.
Кто-то из посетителей протянул ему стакан с выпивкой.
— Спасибо, дружище! Приходится посылать лазутчиков. Меня здесь из бара выгнали. Ну ничего, вот сорву банк — и первым делом накатаю жалобу на управляющего!
— Кен, послушай...
— Нет, это ты слушай. И смотри. Видела, как я их сделал, а? Старая добрая цифра шесть... Она еще выиграет. Она будет выигрывать до полуночи!
Охотники за удачей зашушукались и стали делать ставки на те же номера, что и он.
— У меня сегодня фартовый день! — Кен залпом осушил стакан и отставил его в сторону.
— Я пойду, приведу Джанет, — сказала Энн.
— Нет, не пойдешь. Пока еще нет. Понимаешь, — он вдруг заговорил громким шепотом, — она это место недолюбливает. Она его вообще терпеть не может, так что я собираюсь ее удивить. Я собираюсь выиграть кучу денег. А потом я пойду к вашему самому главному начальнику и скажу: "Вот тебе, ублюдок! А теперь отдавай мне мою жену!" — Он счастливо улыбнулся Энн, не замечая, как его ставки сметают со стола. — Но это сюрприз.
Энн поймала взгляд Джерри — тот стоял у края толпы. Одними губами она беззвучно произнесла: "Приведи Джанет". Он развернулся и быстро ушел.
— Ух ты, ковбой снова прикарманил мои денежки! Но это не страшно, леди и джентльмены. Проявите немного веры и следуйте за мной. У меня сегодня фартовый день.
Он потянулся, чтобы сделать ставку, но фишки выпали из его руки. Три оборота рулетки — и перед ним осталась стопочка фишек всего на двадцать долларов.
— Ну, теперь настал час расплаты. Этими фишками, леди и джентльмены, я намереваюсь сыграть серьезно.
Он поставил все на шестерку.
— Черный день, шестое августа, выигрывает!
— Кен!
Он стоял, уткнувшись в волосы Энн, но при этих словах поднял голову и мутным взглядом уставился на жену. За ее плечами высились Билл и Джерри.
— Шшшшшш.... милая... помолчи.
— Кен! — Джанет схватила его за руку.
— О господи! — вырвалось у него, когда шарик остановился на номере семь. — А, ну да, полночь уже наступила. Здесь есть одна проблема, леди и джентльмены. Как написано вон там, если играть слишком долго, вы проиграете.
— Кен...
Казалось, он только сейчас заметил Джанет и растерянно посмотрел на жену.
— Милый, а что с Кенни?
— С ним все хорошо, дорогая, — мягко ответил он. — Он умер.
Энн повернулась к Биллу и Джерри.
— Помогите ей увести его отсюда.

0

7

Глава 5
 

Эвелин проснулась от звука захлопнувшейся входной двери. Она глянула на светящийся циферблат своих дорожных часов. Четыре тридцать утра. Было слышно, как по ступенькам нетвердой походкой поднимается Энн.
Дверь ванной комнаты тихонько закрылась. Шум льющейся из крана воды приглушил звуки неистовой рвоты. Эвелин села в постели, включила свет и закурила. Энн не могла просто не рассчитать свои силы и перебрать с выпивкой.
Для этой ошибки у нее просто не было времени. Так упиться за час с небольшим можно было только намеренно. Зашумел туалетный бачок. Вода выключилась и включилась снова.
Теперь Энн чистила зубы. Эвелин встала, надела халат и расчесала волосы. Целую неделю Энн с мрачной неловкостью избегала ее, и Эвелин терпела, давая ей время оправиться от гнева, вызванного попыткой самоубийства Вирджинии. Или от смущения после их разговора на Гейгер Пойнт. А может быть, стремление Энн закрыться и отгородиться имело такие смутные и глубокие причины, что Эвелин не могла ни уловить их, ни понять.
Но Энн не становилось лучше. Ей делалось хуже, и Эвелин больше не могла это выносить.
Она сама не знала, что будет делать, но ей нужно было сделать хоть что-то. Она услышала, как открывается дверь ванной, и распахнула свою.
— Дать тебе полотенце?
Энн тихонько рассмеялась.
— Какая предусмотрительность. Спасибо. Как ты поживаешь нынче утром? — Она осторожно шагнула в комнату и зажмурилась от яркого света. Она смыла макияж, когда умывалась, и намочила волосы, попутно замочив рубашку.
Ее лицо было бледным и поплывшим от усталости. Энн взяла полотенце из рук Эвелин и тяжело опустилась на стул у окна. — Так мило, что ты уже не спишь.
— А вот тебе бы надо лечь и уснуть, — сказала Эвелин.
— Глупости. Я слишком пьяна, чтобы спать.
— Как ты умудрилась так быстро напиться?
— И совсем не быстро. Я мудро начала с утра пораньше. У меня выходной. Могу отпраздновать.
— Что? Завтрашний четверг?
— Четверг уже сегодня. В полночь, когда все кареты превратились в тыквы, когда лошади обернулись крысами, когда не только милая маленькая Золушка, но и все на вечеринке превратились в нищих, а весь зал был просто усеян хрустальными туфельками… вот тогда произошло настоящее чудо: среда превратилась в четверг. Каждая полночь — это сказка. И конец.
— Так что, ты так отмечаешь каждую ночь?
— Нет. Эта ночь особенная. Сегодня я праздную смерть Кеннета Херли-младшего, двух с половиной лет от роду, умершего в среду, шестого августа, оставившего после себя родителей, бабушек, дедушек, прабабушек, прадедушек и еще бог знает сколько других родственников и доброжелателей.
— Ребенок Джанет?
— Бывший ребенок Джанет. Пожалуйста, не присылайте цветов. Пожертвования в благотворительный фонд для оплаты успешных хирургических операций на сердце могут быть направлены…
— Слава богу, — негромко сказала Эвелин. — Теперь все закончилось.
— О, я собираюсь сделать пожертвование. Собираюсь. Но прошу заметить: Господь немного запоздал. Два с половиной года и несколько тысяч долларов назад это было бы куда полезнее. Но я человек практичный. Я бы с удовольствием отправила пожертвование в фонд антиисследований сердца, чтобы они там придумали, как можно быстро и дешево его остановить. Да, мы же еще должны написать стихотворную эпитафию. У тебя газета есть? Там можно найти готовые стихи, как готовые обеды. Скорбь из трех блюд с рифмованной подливкой. Спорим, у Франсис внизу есть бутылка?
— У меня и здесь есть, — сказала Эвелин.
— Ты что, втихую закладываешь за воротник? Никогда бы не подумала, но меня легко обмануть. Я саму себя с легкостью обманываю.
— Ты хочешь выпить?
— Нет, не хочу.
— А кофе?
— Нет! В трезвом состоянии я не смогу скорбеть.
— Почему?
— У нас, в "Клубе", есть специальное название для тех, кто примечает выигрывающего клиента и повторяет его ставки. Мы зовем их охотниками за удачей. А я охочусь за горем. Я отлично умею это делать, вот только горевать мне совершенно не о чем!
— Ты не горюешь. Ты злишься.
— Правда? А не должна бы. Ведь в мире все так хорошо устроено.
— Ты серьезно?
— Вполне. Особенно, когда я пьяна. Я расскажу тебе один секрет. На самом деле я не верю в приметы. Совсем. Но ведь я и не рискую. У меня своя примета: “Не хочешь проиграть — не играй”. Ну, это философия не для среднего ума, ты же понимаешь.
— Не думаю, что я тебя поняла.
— Все ты поняла, — сказала Энн, медленно поднимаясь со стула. — Более того, ты сама так живешь. Ладно, бог с ним. Давай завтра после обеда проедемся к Пирамид-Лейк?
— Давай ты мне снова задашь этот вопрос, когда проснешься.
— Нет, — твердо возразила Энн. — Я не хочу, чтобы у меня был шанс передумать.
— А ты хотела бы передумать?
Энн посмотрела на нее долгим, пристальным, но не совсем сфокусированным взглядом. Эвелин улыбнулась.
— Моя трагедия в том, — сказала Энн, — что я все превращаю в комедию. Я люблю весь этот проклятущий мир. Единственная проблема — поддерживать подобающую дистанцию. У тебя это очень изящно получается.
— Правда? Да, думаю, я это умею. — Эвелин открыла дверь. — Иди и поспи.
Энн вышла, негромко напевая:

Недолго наш малыш прожил,
Он не кричал и не вопил,
А просто взял и помер.
Его придется хоронить
И сорок баксов заплатить.
Совсем негодное дите,
Куда как лучше без него.
 
Эвелин тихонько прикрыла дверь. Как грустно. Элементарную вещь, простое утешение нельзя предложить без риска никому, за исключением разве что ребенка. Хотя взрослые нуждаются в нем не меньше.
Кто может утешить взрослого? Возлюбленные. Дети. А если у тебя нет ни тех, ни других? Если ты научилась жить без них?
Она научилась. До сих пор она успешно поддерживала подобающую дистанцию между собой и страданием, между собой и удовольствием. Чужим удовольствием. "Не хочешь проиграть — не играй". Это она понимала.
И сама так жила, правда? Энн превратила в мелодраму смерть, которая никак ее не затрагивала. У нее было право посмеяться над собой.
Но даже в этой ненастоящей, страдающей, злой комедии жила страсть, которой нужно было найти приемлемый способ спрятаться где-то между сентиментальностью и грубостью, так, чтобы мир мог реагировать на нее благопристойно и сочувственно. Просто Энн была слишком искренней, чтобы использовать это в своих целях.
Так что, мне нужно быть с ней осторожнее?
Эвелин сердито выключила свет, ушла от вопроса к окну и отдернула штору. Очерченный кронами деревьев клочок рассвета выглядел сизо-серым и странно недобрым предвестником грозы.
Возможно, Энн придется изменить свое решение насчет Пирамид-Лейк. Эвелин ощутила острый, мгновенный укол разочарования. Ей очень хотелось, чтобы день выдался погожим.
 

Утро принесло с собой переменную облачность. Небо над городом время от времени прояснялось, и к началу дня солнце полностью разогнало даже намеки на возможный дождь. Эвелин работала, в первый раз радуясь жаре. Пусть погода испортится в какой-нибудь другой день, но не сегодня.
Энн постучалась к ней в три часа. Свежевымытые волосы, ясные глаза. Она явно выспалась и хорошо отдохнула.
— О, ты выглядишь куда лучше, чем утром.
— Это точно, — ответила Энн. — Я предлагала тебе сегодня проехаться к Пирамид-Лейк?
— Предлагала.
— И ты согласилась?
— Я сказала, чтобы ты снова спросила меня, когда проснешься.
— Понятно... — протянула Энн и умолкла, изображая напряженную работу мысли. — Ну вот, я проснулась. Поедешь?
— Да.
— Франсис собирает нам ужин с собой. Тебе нужно будет переодеться. У тебя есть брюки и купальник?
— Да.
— И какая-нибудь куртка. Иногда к вечеру поднимается ветер.
Оживление Энн ускорило обычные приготовления и превратило их в приятное и важное дело.
Она выпросила у Франсис пару лишних порций цыпленка, выбрала полотенца под цвет купальников и отправила Эвелин наверх за сборниками любимых стихов, велев взять Одена или, если захочет, Элиота, но ни в коем случае не брать ни Дилана Томаса, ни Фроста: они были изданы в альбомном формате и не годились для поездок.
Ее веселье было совершенно искренним, но чуть надтреснутым, словно она помнила о своих усталости, гневе и смутном горе прошлой ночи, но не хотела допускать их в сегодняшний день.
Эвелин заразилась настроением Энн. Пока они проезжали городские окраины и подбирались к краешку пустыни, она подавляла терзавшие ее смутный страх и сомнения.
Вместо этого она решила быть наблюдательной, любопытной и веселой. Энн слушала, отвечала и иногда поворачивалась к Эвелин, легко отводя глаза от прямой, пустой, уходящей вдаль дороги.
— Говорят, что там, где в изобилии растет полынь, очень плодородная почва. Если бы здесь была вода, вся эта долина расцвела бы. В окрестностях Солт-Лейк-Сити мормоны провели огромную работу по орошению земли, но у них там есть реки.
— И видение грядущего блаженства? — усмехнулась Эвелин.
— Вполне может быть. Но мормоны обосновались и в этой части страны. В некоторых городках, например, в Генуе, дома мормонов — это историческая ценность и местная достопримечательность. Я тебя туда как-нибудь свожу.
Там, у себя на западе, мормоны строили дома на две семьи: у каждой жены была своя половина. Здесь такой вариант не прошел. Неподходящее у нас место для богобоязненных прорицателей. Если человек оседает на наших землях, он либо осознает, что проклят, либо не верит в проклятие. Так было раньше и есть сейчас.
— И в какую категорию попадаешь ты?
— Я? — Энн повернулась к Эвелин. — Не знаю. Наверное, одна из проклятых. Трудно поверить, что мир устроен не по ветхозаветным принципам. Огненный и серный дождь уже пролился на без малого четыре сотни городов и превратил их в пыль.
Любой город превращается в Содом и Гоморру, это всего лишь вопрос времени, и обычно времени требуется совсем немного. Верующие говорят, что вода здесь была в изобилии и эта равнина когда-то цвела, как райский сад, прежде чем Господь уничтожил города. Но я в это не верю. Здесь никогда не было воды. Пресной воды здесь не было никогда.
— Но ты же любишь весь этот проклятущий мир, — отозвалась Эвелин. — По крайней мере, прошлой ночью ты сказала именно это.
Энн улыбнулась.
— Да, люблю. Пустыня кажется мне истинной правдой об этом мире.
— И что это за истинная правда?
— Здешняя земля давно иссякла. Человеку с нее не прожить. Людям приходится добывать средства к существованию друг у друга. Мы не можем получить то, в чем нуждаемся, но зато можем взять, что хотим. Это везде, во всем мире так, только здесь это легче заметить.
— Я не согласна, — ответила Эвелин. — Весь остальной мир — это не пустыня.
— Но пустыня прекрасна, — сказала Энн. — Смотри!
Эвелин неохотно оглядела землю грез Энн: обветренную, иссушенную, в приглушенных оттенках серого, песочно-коричневого и зеленого. Всмотревшись, она даже смогла различить мазки ярко-желтого, насыщенно-оранжевого и почти чистого сине-зеленого цветов.
Ветер подхватил перекати-поле, и оно понеслось по полынной стерне, будто тень от облаков. Небо было чистым, и резкий запах нагретой солнцем полыни придавал всему вокруг ощущение ясности и прозрачности.
Дорога рассекала неровную поверхность равнины и казалась бесконечной, потому что на любом повороте уходила за горизонт. Иногда по сторонам мелькали красивые виды. Машина с разгона вымахнула на гребень невысокого холма, и там, в самом центре бесконечной пустыни, их взглядам открылся большой водоем.
— Энн! — воскликнула Эвелин. — Остановись!
Энн съехала на обочину. Внизу, в миле от них, раскинулся южный берег озера: длинная прямая береговая линия, матово-белая на фоне синевы — такой глубокой, что она казалась беззвездной ночью под ярким дневным небом.
В пяти милях дальше земля снова вздыбливалась каменными выступами, не острыми, а сглаженными, убегающими от воды. С левой стороны дальнего берега видно не было: там синева воды встречалась и сливалась с небом.
— Далеко это озеро тянется? — спросила Эвелин.
— Не знаю. Оно больше, чем Тахо. Около тридцати миль, думаю.
— Но здесь ничего нет.
— Да. Ничего, только индейская резервация к востоку отсюда. Мы, собственно говоря, на землях резервации сейчас и находимся. На дороге к северу есть еще парочка заправок и бакалейных магазинчиков. Но у нас поговаривают о том, что пора этот район развивать. Думаю, когда-нибудь цивилизация сюда доберется.
— Но здесь совсем нет деревьев.
— Да. Здесь даже полынь не растет. Вообще ничего не растет — вода в озере слишком щелочная. Но в ней приятно плавать.
 
Эвелин захотелось убежать. Захотелось попросить Энн развернуть машину и вернуться в Рино. Этот город был для нее чужим и встретил ее неласково, но там, по крайней мере, жили люди. Она не могла, просто не могла ни понять, ни принять эту неестественную, мертвую толщу воды — спокойную, безжизненную, синюю.
И все же она не могла попросить уехать. Для этого ей не хватило как смелости, так и жестокости. Энн направила машину к кромке озера. Эвелин сидела и настороженно помалкивала.
Они немного проехали по асфальтированной дороге, потом свернули на песчаную колею и остановились в двухстах ярдах от воды.
— Возьмешь полотенца и подстилку? — попросила Энн. Ветер подхватил ее слова и пронес мимо Эвелин. — А я понесу корзинку с едой.
Они одолели бесплодные горячие дюны и подошли к маленькому, покрытому песком обрыву, где Энн велела Эвелин остановиться и подождать. Когда она скрылась из вида, Эвелин шагнула ближе к краю, чтобы держать ее в поле зрения.
Всего в двадцати футах внизу узенькой полоской тянулся пляж: ровный, твердый, покрытый крупнозернистым белым песком. Энн поставила корзину и, утопая в разъезжающемся под ногами песке, бегом пустилась назад, чтобы помочь Эвелин спуститься.
Скальный выступ очень удачно закрывал это место как от ветра и солнца, так и от бесконечной береговой линии. Здесь, где вода, пустыня и небо вольно сливались друг с другом, маленький пляж был на удивление уединенным и защищенным, но Эвелин эта защищенность показалась всего лишь хрупкой иллюзией.
Тем не менее, она была рада и этому. Она расстелила одеяло почти у самой скалы, в двадцати футах от воды, и присела, глядя, как Энн сбрасывает туфли и идет к воде, чтобы закопать в мокрый песок бутылку вина.
— Вода изумительная, — сказала вернувшаяся Энн. — Это удивительно мягкое озеро.
Эвелин нервно набрала полную пригоршню песка и стала смотреть, как он просыпается у нее между пальцами. Внезапно ее осенило.
— Так это совсем не песок!
— Да, — Энн опустилась на колени рядом с ней. — Это крохотные ракушки.
Белые домики моллюсков размером с булавочную головку прочертили линии на ладони Эвелин. Она смотрела на них с тихим удивлением, а потом подняла голову и окинула взглядом пляж, белый от миллионов маленьких ископаемых смертей, которые теперь свободно и мягко перемывала вода, выкладывая вдоль всего берега окаменелые узоры.
— Красота, правда? — спросила Энн.
— Думаю, да, — ответила Эвелин. — А другие люди сюда не приезжают?
— Очень редко и не совсем сюда. Не знаю, почему здесь так безлюдно. Наверное, все ездят на Тахо, и я этому очень рада. Мне нравится, когда вокруг на многие мили ни одной живой души.
Эвелин посмотрела на Энн почти с завистью. Неужели она настолько невинна, что может оставить весь мир позади?
— Так почти можно подумать, что на свете больше никого нет.
— Да, — ответила Энн. — Почти.
С этими словами она встала и принялась расстегивать рубашку.
— Если мы хотим поплавать, то идем. Через пару часов будет слишком холодно.
Эвелин не хотелось шевелиться. Не хотелось даже представлять, что она входит в воду, да еще по своей воле. Чего она так испугалась? Злясь на саму себя, она поднялась и взяла купальник.
Энн уже переоделась и ждала ее у кромки воды. Эвелин вышла из тени утеса на солнце. Она сможет, она не сбежит.
— Готова?
Эвелин улыбнулась. Задорный, почти щенячий восторг Энн всколыхнул ее память. Эвелин отлично плавала, и хотя ее тело приобрело манеры, приличествующие зрелому возрасту, оно по-прежнему оставалось сильным и выносливым.
Озеро вблизи оказалось прозрачным и неглубоким, и даже каким-то девственным, видимо, из-за своих необъятных размеров. Она шагнула в воду и вздрогнула от резкого ощущения холода, которое тут же сменилось удовольствием. Ей захотелось поплавать.
Они не стали плавать вместе. Энн выбрала уединение и заплыла подальше от берега. Эвелин поплыла вдоль него, за выступающую скалу, и обнаружила еще один пляж, более длинный и открытый.
В ней проснулись кураж и любопытство, а ее тело, освободившись от привычной степенности, расслабилось и отдалось ритму живого и чистого движения. Когда она, наконец, развернулась и подплыла к их маленькому закрытому пляжу, Энн встретила ее на берегу.
— Ты великолепно плаваешь!
— Плавала когда-то. Уже много лет я ничего такого не делала, только плескалась рядом с берегом. — Эвелин взяла протянутое полотенце. — И я сама себя спрашиваю: а почему?
Энн перетащила одеяло поближе к воде, на солнышко.
— Сейчас уже не так жарко. Ты пить хочешь? У нас есть вино, кофе и вода.
— Вода? Какая странная и хорошая мысль!
Эвелин улеглась на спину и растянулась на одеяле. Мышцы на руках и ногах ныли от непривычной нагрузки, но солнце согрело их и разогнало кровь.
— Я чувствую себя просто изумительно, — сказала она Энн, когда та улеглась рядом.
— Здесь здорово.
— Я рада, что поехала. Час назад я не была в этом так уверена.
— Почему?
— Пустыня меня страшит. Она слишком похожа на седьмой круг ада, а я боюсь оказаться в числе проклятых.
— Почему?
— Почему? — эхом отозвалась Эвелин, приподнялась и посмотрела на Энн из-под руки. Потом снова улеглась и прикрыла глаза. — Не знаю. Мне казалось, этого все боятся.
— А вот и нет. Я, например, куда как сильнее боюсь оказаться в числе спасенных.
Эвелин фыркнула.
— Я серьезно говорю! — возмутилась Энн. — От добродетели за версту отдает гнильем растительного существования. А здесь ты либо сгоришь, либо замерзнешь. Оба варианта чистые.
— Я бы сказала, стерильные. И бесплодные, — отозвалась Эвелин и почувствовала, как последнее слово отдается в ней болью.
— Я вот думаю… Почему слова "плодовитость" и "деторождение" для меня звучат так мерзко?
— А они мерзкие?
— Да. Я боюсь дать слабину и начать оправдывать свое существование путем обычного размножения. Так поступают многие — или пытаются. А дети… они в итоге не оправдывают ожиданий.
Потом они вырастают и делают ровно то же самое — рожают детей, которые тоже в свое время размножатся, и все так заняты воспроизведением себе подобных, что у них нет времени произвести что-то другое. Как же, такое искушение! И оно кажется таким естественным — еще одно мерзкое слово, терпеть его не могу. Какой в этом смысл?
— Ты бы предпочла, чтобы человечество вымерло?
— Нет. Мы будем умножаться в числе всегда, вопреки себе самим. Мы заселим и эту пустыню. Однажды здесь все будет утыкано маленькими домиками, а вдоль всего берега понастроят пристаней, символов нашего спасения.
— И что бы ты предложила нам сделать вместо этого? — спросила Эвелин.
— Принять проклятие, — сказала Энн. — В нем есть своя сила и свое очарование. И оно настоящее.
— То есть, нам всем следует найти себе работу в игорных домах?
— А мы и так там работаем, — весело провозгласила Энн. — Как ты полагаешь, что собой представляет университет Калифорнии? Всего лишь дочернее подразделение вселенского казино. Единственное различие в том, что университет требует финансирования.
— Ты нарочно городишь бессмыслицу?
— Нет, я говорю серьезно.
— Ты полагаешь, ничто не имеет никакой ценности?
— Нет, я думаю, что все имеет свою цену, свою абсолютную стоимость: ребенок, дом, поденная работа, небо над нами. Но ничто не спасет нас. Мы никогда и не должны были спастись.
— Тогда какое у нас предназначение?
— Любить весь этот проклятущий мир, — с явным удовольствием ответила Энн.
— "Погрузиться в разрушительную стихию..." Может, в этом и есть какой-то смысл. Я могла бы его постичь. Не знаю... Я слишком стара, чтобы учиться. И я не уверена, что мне бы понравился мир без чувства вины или добродетели. Без них он кажется пустым.
— Словно пустыня?
— Да, — ответила Эвелин.
Она умолкла и тихо лежала с закрытыми глазами, глядя в горячую, нагретую солнцем темноту, пока не почувствовала, что Энн поворачивается и садится. Эвелин прикрылась от солнца рукой и открыла глаза. Энн смотрела на нее сверху вниз.
— Ты была когда-нибудь заместительницей декана?
— Нет.
Когда Энн потянулась к ней, Эвелин запустила пальцы в мягкие, влажные волосы на затылке Энн и удержала ее на расстоянии. Но пока она всматривалась в нависшее над ней лицо, в серые, словно грозовое небо, глаза, в тонкой лепки скулы, в губы, она почувствовала, как Энн опускается и вытягивается вдоль нее.
Ее рука дрогнула и ослабла, а тело рванулось навстречу долгому объятию. Но простое физическое желание не смогло затмить пробуждающийся разум. Медленно, осторожно, почти нехотя она повернулась набок и выскользнула из-под тела Энн.
— Я живу в пустыне сердца, — негромко проговорила Эвелин. — Я не способна любить весь этот проклятущий мир.
— Люби меня, Эвелин.
— Я и люблю.
— Но ты меня не хочешь?
Эвелин посмотрела на Энн и увидела дитя, которое всегда желала, подругу, которая у нее когда-то была, любовницу, о которой и не помышляла. Конечно же, она ее хотела.
Гордость, мораль и неопытность не позволяли ей признаться в этом самой себе с того первого мига, когда она увидела Энн. Чувство вины и добродетель теперь должны были удержать ее и не дать признаться в этом Энн.
— Любые отношения несут в себе эротические чувства, — сказала Эвелин. Она услышала эту фразу на какой-то коктейльной вечеринке в академических кругах. А потом кто-то другой добавил слова, которые она сейчас повторила. — Но это совсем не означает, что нужно идти у них на поводу.
Энн отвела взгляд.
— Извини, Энн.
Эвелин хотелось сказать еще что-то, объяснить, оправдаться. "Я замужем, Энн, — хотела сказать она. — Я не должна. Я не могу". Но Джордж вряд ли теперь мог ее спасти. Он перестал быть даже мало-мальски сносным оправданием.
"Я ничего не знаю о таких вещах", — хотелось сказать ей, но это была неправда. Пусть она никогда и не занималась любовью ни с одной женщиной, но она была достаточно умственно раскрепощенной, чтобы знать обо всех извращениях плоти, духа и разума.
Не зря же она столько времени посвятила научной работе.
"Прости меня, Энн”, — могла бы она сказать, но на самом деле ей не хотелось прощения.
Она села и стала смотреть на ту сторону озера, на голые скалы северного берега и на небо, что всего несколько минут назад было чистым, голубым и безоблачным.
— Это не гроза надвигается?
— Может, да. А может, и нет. Она довольно далеко. — С озера налетел свежий, влажный порыв ветра. — Наверное, нам нужно поесть. Ты проголодалась?
— Да, думаю, да, — ответила Эвелин.
Она проводила глазами Энн, отошедшую за вином: ее молодое, красивое тело, которым она с такой осторожностью восхищалась час назад, чтобы отвлечься от пугающего пейзажа.
Его внезапная, мощная, неприкрытая эротичность взбудоражила и задела ее. Ее, чьи вкус и чувство приличия обычно руководили ее сокровенными мыслями так же твердо, как и ее публичным поведением.
Эвелин смутилась, покраснела, и ее охватило раздражение. Подобная физическая реакция была не более примечательным фактом, чем икота, чихание, спазмы, вызванные задержкой при отходе газов — функциональными сбоями организма, причиняющими дискомфорт, но не тревогу.
Если бы она не доверяла собственному психическому здоровью и нравственности всякий раз, когда закидывала ногу на ногу, будучи на балете или читая французский роман, то замучала бы своими посещениями психиатра и пастора, подобно тому, как ипохондрики мучают докторов.
Неважно. Не стоит терять чувство меры и видеть в единственном поцелуе повод чувствовать себя виноватой. Да и Энн — не ребенок. Для нее это травмирующим переживанием не станет.
 
Энн тем временем откопала бутылку и вышла на берег. Она шла не спеша, с неторопливым, естественным изяществом. Эвелин отвернулась и потянулась за сигаретой.
— Тебе холодно? — спросила Энн. — Может, переоденемся?
— Я лучше куртку на плечи наброшу.
Они ели и беседовали о чем-то несущественном, легко и поверхностно. Энн явно старалась ее развлечь.
Эвелин не стала бы об этом просить, но была рада тому, что неловкий момент все больше отдаляется, а напряжение развеивается.
Внезапно неподалеку, напугав обеих, блеснула молния и на песок упали первые крупные капли дождя. Энн с Эвелин торопливо собрали вещи и поспешили к машине. Их мимолетная близость осталась на опустевшем пляже, словно выброшенный клочок бумаги.
— Можно я поведу? — спросила Эвелин, когда они добрались до машины.
— Конечно, давай, — ответила Энн и протянула ей ключи.
Эвелин опустила руки на руль — твердый и круглый, — и к ней вернулось ясное ощущение уверенности в себе и независимости. Теперь ситуацией руководила она, и у нее был предлог, позволяющий сосредоточиться на длинной, прямой дороге и отвлечься от бесконечных просторов пустыни и от Энн. Они возвращались в Рино.
Эвелин захотелось обогнать грозу. Она сильно прижала педаль газа и повела машину вперед, на юг, к голубому просвету в облаках, в который просвечивало солнце. Эту гонку ей выиграть не удалось.
Шквал догнал их и пронесся над ними. Ливень и ветер шарахнули по машине одновременно, чуть не снеся ее с дороги. Эвелин покрепче сжала руль и повела машину примерно там, где должна была быть дорога. Она ничего не видела. Энн протянула руку и включила дворники.
— Настоящее светопреставление!
Эвелин кивнула. Она ехала медленно, наклонясь к лобовому стеклу, чтобы лучше видеть, удерживая машину от налетающих со всех сторон порывов ветра. Ни малейшего страха она не испытывала.
Гроза была просто явлением природы, которое можно встретить лицом к лицу, противостоять ему и даже радоваться. Хоть что-то, наконец, нарушило покой этой пустыни!
Даже буксующие колеса и внезапно исчезнувшая дорога не могли выбить ее из седла.
А потом, когда они перевалили за вершину холма, ливень прекратился и перед ними раскинулась блестящая, переливающаяся, полная солнечного света долина, перечеркнутая арками радуг, подсвеченная по краям вспышками молний.
— Вот она, пустыня сердца, — негромко сказала Энн.
— Нет! — Эвелин хотелось кричать от восторга, но это означало утратить контроль над собой.
Она уверенно провела машину сквозь неземной, внушающий благоговейный трепет солнечный свет и снова въехала в грозу. Когда они добрались до окраин Рино, непогода бушевала вовсю. Дренажные трубы, всего три часа назад бывшие сухими, едва успевали отводить ревущий поток.
Проходившие в низине участки дороги были затоплены. Эвелин ехала медленно, поглядывая на красные тормозные огни идущих впереди машин, что гасли и зажигались в дождливой темноте, словно гигантские светляки.
— Самое потрясающее место, — негромко проговорила она. — Удивительный, ни на что не похожий мир.
— Правда?
— Никогда не видела такой бури.
— Ты провела сквозь нее машину так, будто здесь родилась.
— Я все-таки привезла нас домой, правда?
— Решительно и непреклонно, — со смехом отозвалась Энн.
— Когда мы доберемся домой, мне полагается хорошая, крепкая порция выпивки.
— Ты ее непременно получишь.
 

Виски чуть приглушило отчаянно-бесшабашный кураж Эвелин. Сидя вместе с Энн и Франсис в гостиной, она расслабилась и начала возвращаться к чинной добропорядочности и самообладанию, которые были ее привычным состоянием, но, когда в комнату вошел Уолтер, она использовала его появление как предлог для того, чтобы уйти.
Она поднялась к себе в комнату, что теперь стала для нее настолько знакомой, насколько безликой, не то тюремной камерой, не то святилищем, дарующим покой, столь же двусмысленный, как и ее работа, за которую она тут же взялась. Эвелин читала, пока не пришла пора укладываться спать.
Ее сны в эту ночь в буквальном смысле слова оказались пешеходными. Друзья детства, полузабытые знакомые, однокурсники и несколько непонятно как затесавшихся сюда коллег спокойной и размеренной походкой бесконечно шли сквозь странный, призрачный, затененный грозовыми облаками солнечный свет, заливающий широкие перекрещивающиеся полосы тротуаров, бетонные распятия, пригвожденные к земле и расчертившие ее так, как взлетно-посадочные полосы расчерчивают пустыню.
Они ничего не говорили. Они ничего не делали — только шагали и шагали по бетонным клеткам взад и вперед. Всю ночь. Себя Эвелин в этом сне не видела.
Она наблюдала за ними так, словно взгляд ее мог охватить целый мир. Она понимала, что это она создала их, но не могла — или не желала быть за них в ответе.
Она узнавала их, одну за другой, среди маленьких девчушек, молодых женщин, стареющих родственниц, и каждая, казалось, сливалась с образом Энн. А потом у Энн оказалось лицо Кэрол.
Все эти фигуры были Кэрол, и слова, невидимые и неслышимые, силой собственной мысли воплотились в пейзаже, заново сотворяя его: "Вот она, пустыня сердца". Эвелин — отдаленная, всезнающая в своем сне, заворочалась, не желая верить им, и проснулась с протестующим возгласом на губах.
И мгновенно на нее снизошло полное понимание важности этого сна, а за ним последовало полное презрение ко лжи, что в нем заключалась. Ее любовь никого не обрекла на скитания по пустыне. Кроме Джорджа.
Все эти многочисленные женщины с лицом Кэрол и телом Энн были порождениями не в меру активной и наивной совести, смехотворным фарсом психики.
Но разум Эвелин — осведомленный, логичный, трезво мыслящий, — не мог полностью развеять сон. Весь день она с трудом пробивалась сквозь накатившее уныние, пыталась найти утешение в работе, но так и не преуспела.
Именно разум и предал ее, подсовывая ей обрывки разных видений и слова, наслаивающиеся на другие слова. Неожиданно для себя она составила из них шуточную женскую молитву: витиеватую, ироничную, устрашающую — смесь двадцать третьего псалма, "Ада" Данте и "Второго пришествия" Йейтса.
— Твоя доморощенная нравственность — вот что сводит меня с ума! — говорил Джордж. — С такой проклятущей самоуверенностью тебе даже в Бога верить не обязательно!
Она осталась стоять к нему спиной, как и стояла, и продолжила вымешивать тесто.
— У тебя достаточно интеллекта, чтобы съехать с катушек, а вот эмоционального куража на это не хватает!
Она вышла сквозь заднюю дверь, чтобы снять белье с веревки.
— Все умные женщины — латентные лесбиянки. Ты мне больше нравишься, когда на тебе надеты брюки.
Она стояла на коленях в саду, пропалывая сорняки.
— Говорят, мужья часто подцепляют нервные срывы от своих жен. Интересно, это у меня твой?
Она гладила его рубашки.
— Ты так добра ко мне, за все меня прощаешь. Если бы только ты оказалась достаточно великодушной, чтобы иметь собственные грехи, я бы смог тебя простить.
Так, вина и благость да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в пустыне многие дни. Ибо твои есть... Город Дит, Кровавая река, Лес самоубийц и Горючие пески.
Пробуждать некого, ибо зверя нет. Есть только пустая колыбель вчерашнего дня, а в ней — никого для дня завтрашнего.
Они все невинны: самоубийцы, расточители, богохульники, содомиты и лихоимцы, а Бог, Природа и Искусство ополчились против них.
Только тот, кто добр, может быть виновен. Так, вина и благость да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в пустыне многие дни, в добровольном изгнании, и останусь там навеки.
— Но я не могу, — вслух произнесла Эвелин. — И в этом нет никакой нужды. В конце концов, я могу уехать. Ведь я свободна.
Она не станет лепить из обрывков воспоминаний свидетельства своих страхов и неудач. Если она раньше поступала неправильно, то ошибалась невольно, а не намеренно. Она никогда не искала себе оправданий. Никогда не оправдывала свои слабости, не считала их своими желаниями. Конечно же, ее нельзя судить за то, что скрывалось в ее натуре и чему ее воля никогда не давала хода. Она была хорошей.
Я — хорошая.
Но раз за разом ошибалась, примеряя на себя плохо сидящие одежды общественных приличий. Единственным подходящим облачением для нее оказалась профессорская мантия, но ее нельзя было носить каждый день.
Невозможно быть женой, если в гардеробе у тебя только парадные платья.
Мне вообще нельзя было возвращаться в университет.
Но куда ей еще оставалось податься? Неловкая, впадающая при виде техники в ужас, она месяц проработала на верфи. Носила комбинезон и защитные очки и заработала неприлично большие деньги, которые ей совсем не были нужны.
А потом она подписала письмо в "Сан-Франциско кроникл" с протестом против выселения американцев японского происхождения, и это стоило ей весьма приличной работы на правительство.
Наконец, она устроилась на волонтерскую работу в военно-морском госпитале в Оук Нолл, где и проводила дни, записывая то гневные, то полные извинений любовные письма, которые надиктовывали безрукие и безглазые матросы.
Вечерами она сидела за столом в своей комнате и писала любовные письма Джорджу. Они давно дружили, недавно поженились, а потом его призвали в армию и услали куда-то на Тихий океан.
Иногда она заходила в гости к соседке по квартире. Ту звали Кэрол, и у нее был ребенок. Эвелин часто писала Джорджу о ребенке. Она понимала, что это глупо, но кроме этого ей и писать было особо не о чем, разве что о прочитанных книгах.
Они оба столько писали о прошлом, что теперь упоминание о нем стало походить на репетицию давно сошедшей с подмосток пьесы. А вот о будущем и он, и она упоминали с неохотой и некоторым суеверием.
В итоге им приходилось описывать застывшее настоящее, при этом большую часть подробностей вымарывал военный цензор, а оставшееся было настолько неинтересным, что не стоило потраченной бумаги.
Единственной живой душой, с которой Эвелин могла поделиться тем, что прошел еще один тусклый день, была Кэрол. Та, как и Эвелин, просто ждала окончания войны. Если Кэрол посвятила себя ожиданию, может, и у Эвелин получится поступить так же?
А что мне еще оставалось делать?..

 
Кэрол встала на пороге и безжизненным голосом произнесла:
— Свершилось.
— Что?
— Сэм погиб.
Эвелин пошла к ней. Они вместе сидели и ждали прихода горя. На это потребовалось время, но они проявили терпение, и когда скорбь нахлынула, Кэрол не просто расплакалась.
Она начала тихонько раскачиваться, а потом завыла тоненьким, высоким голосом, отдаленно напоминавшим пение. Эвелин сидела рядом, положив руку ей на плечо, позволяя Кэрол качаться и изливать свою горестную песнь в раннее и теплое калифорнийское утро, пока заводские гудки не просвистели начало нового дня.
— Теперь тебе надо поспать, — сказала Эвелин.
Она раздела Кэрол и уложила ее в кровать. Кэрол никак не могла перестать раскачиваться. И завывать тоже не перестала. В итоге Эвелин позаимствовала одну из ее ночных рубашек, улеглась рядом и обняла ее.
— Спи.
Кэрол повернулась в ее объятиях и зарылась лицом в грудь Эвелин. А потом она начала сосать, и раскачивания с воем прекратились. Эвелин опустила голову и стала смотреть на взрослого, охваченного горем младенца, которого держала в своих руках.
Она опустила ладонь на висок Кэрол и еще долго смотрела на нее после того, как Кэрол уснула. Ее собственное скорбное сочувствие медленно превращалось в ярость.
Для свернувшейся в ее объятиях воплощенной нужды это могло стать концом затянувшегося ожидания. Месяцы и годы слепой тоски, оказывается, могли превратить жажду утешения и поддержки в не более чем плотское извращение, в слепой сосательный рефлекс.
Когда Кэрол проснется, ради соблюдения приличий они сделают вид, что этой ночи не было. Какая благопристойная забывчивость! Потом проснется ребенок, и забот о нем хватит, чтобы заполнить наступивший день.
Но если Джорджу тоже суждено умереть, то ради чего тогда просыпаться Эвелин? Ради чего ей просыпаться даже сейчас, если смысл ее жизни свелся к мужчине, которого она не видела уже много месяцев и не увидит еще дольше, а может быть, не увидит больше никогда?
Роли, которую нужно играть, больше не существовало. И брака не существовало. Вот сейчас, в этот самый момент. Но этот момент, этот миг — это ведь все, что у нее есть. И у Джорджа. Да у кого угодно!
Если бы Джордж преподавал, если бы он писал книгу, то заботы о его кофе, его рубашках, его научных материалах — этого Эвелин было бы достаточно.
Но Джордж не преподавал и не писал. Он находился где-то на неизвестном острове, в ожидании, пока убьют его или убьет он. Он собой не распоряжался. И она никак не могла ему помочь. Даже о его подштанниках заботилось правительство Соединенных Штатов.
— Тогда я стану преподавать. Я стану писать. Я создам для тебя целый мир.
Она ошибалась. Это оказался мир не для Джорджа. Это был мир для нее самой, хотя она этого изначально не подразумевала.
 

В ту первую неделю после гибели Сэма она получила от Джорджа письмо. Эвелин не знала, что с ним делать. Она прошла в собственную комнату едва ли не тайком, не столько, чтобы прочесть письмо без посторонних глаз, сколько чтобы спрятать его от Кэрол. Однако Кэрол вошла в комнату вслед за ней.
— Письмо от Джорджа? — спросила она. — Не беспокойся. Я тоже получила письмо от Сэма. Оказывается, смерть можно продлить с помощью почты. Интересно, сколько их еще придет?
— Джордж не мертв! — сердито отрезала Эвелин.
— Ох, прости, — сказала Кэрол. — Эвелин, извини меня.
Они простили друг друга, но отсутствующие мужья, которые когда-то были частью их дружбы, теперь превратились в затруднение — Сэм, написавший большое письмо о своем несуществующем будущем, и Джордж, подробно и старомодно сообщавший о настоящем.
Ради спокойствия Эвелин Кэрол больше не заговаривала о Сэме, а Эвелин, чтобы не задеть Кэрол, не упоминала о Джордже.
Молчание дало обеим женщинам свободное пространство, защитившее их от воспоминаний о непрошеной близости, которую они не совсем забыли и на самом деле совсем не хотели помнить. Может быть, это заодно помогло Кэрол справиться с тоской по Сэму.
Оно же заставило Эвелин перестать думать о Джордже днями напролет. Теперь она вспоминала о муже лишь изредка, улучая для этого минуту тишины.
Поначалу ей было трудно, но со временем, особенно после того как она вернулась в университет и погрузилась в преподавание и написание диссертации, скромное место Джорджа, которое он отныне занимал в ее жизни, стало казаться вполне естественным.
В конце концов, она прожила с ним всего несколько месяцев до того, как его призвали и отправили в чужие края. А до этого она была студенткой. Снова вернувшись к учебе, работая в мире, который она понимала и ценила, Эвелин была по-настоящему счастлива.
Кэрол ухаживала за ребенком и не могла работать, но нуждалась в деньгах. А Эвелин нужно было свободное время, поэтому она оплачивала продукты, а Кэрол готовила.
Приятно было возвращаться домой к готовому ужину, видеть ребенка, рассказывать о том, как прошел день, а потом садиться за работу. Иногда Кэрол выходила погулять. Эвелин это тоже нравилось: часто, оставаясь вместе с ребенком, она позволяла себе представить, что это ее собственное дитя.
В отношениях между Эвелин и Кэрол не было ничего необычного.
Основой им служили обстоятельства и чувство приязни. Точно такие же отношения возникали по всей стране, везде, где молодые женщины, оказавшиеся вдали от своих семей и друзей, разлученные с мужьями, жили вдали от войны и вместе ждали.
Когда мужчины начали возвращаться домой, вначале с Атлантического, а затем с Тихого океанов, это вызвало много радости, облегчения и неумело скрываемых сожалений.
Кэрол снова вышла замуж, всего за месяц до того, как вернулся Джордж, и переехала в восточную часть страны вместе с новым мужем. Эвелин могла бы затосковать в одиночестве, если бы не грядущие перемены.
Ничего необычного. В этом не было ничего необычного. Кроме, может быть, той единственной ночи. И конечно же, горе вполне извиняло ту слепую, страстную плотскую потребность.
Что до остального, до моментов необъяснимой нежности и смутного желания, то их должны были искупить воля и чувство долга.
И если Эвелин когда-нибудь и вспоминала тот легкий и приятный год, что прожила вместе с Кэрол, то это не было предательством по отношению к Джорджу.
Она просто приняла новое знание: дружба может быть более счастливым, но не таким важным делом, как брак. И она предпочла бы дружбу? Эту мысль она себе додумывать не позволяла.
Зато Джордж так и сказал, после того как полгода не мог найти себе работу:
— Тебе на самом деле жена нужна, а не муж. Вот кем мне бы надо стать.
Возможно, в его словах была правда.
В то время Эвелин не могла это признать. Она работала, но настояла на том, что всеми домашними делами должна заниматься сама. Она готовила, словно кухарка, сама пекла хлеб и закатывала банки с консервами.
Она ни за что не хотела посылать белье в прачечную и, хотя терпеть не могла шитье, но все же шила себе одежду. Если она была неспособна выносить ребенка, то оставалась еще сотня других способов, которыми она могла доказать, что она — женщина.
А Джордж никогда не изображал из себя жену. Они с ним были очень похожи. Он с упоением мастерил шкафы, чинил крышу, колол дрова.
Они жили посреди Беркли так, словно находились в тысяче миль от цивилизации. Но что бы они ни делали, ничто не могло заслонить ощущение огромного просчета, великой неудачи, которые они чувствовали каждый сам в себе и в другом.
В итоге мы сдались. Мы это признали. Я это признала. Какое это имеет значение, особенно теперь?
 
Некоторые люди на дух не переносят табачного дыма, другие не способны употреблять алкоголь, а Эвелин незаметно взрастила в себе недоверие и пессимизм до такой степени, что они стали образом жизни.
Даже испытывая презрение к прежнему своему образу, она все же не могла отбросить его, пока не отыщет новый на замену. Умом она понимала, что перед ней лежит множество возможностей, но представить их реализацию у нее никогда не получалось.
Сидя напротив Энн за обеденным столом, Эвелин изучала ее с таким вниманием и отстраненностью, с какой могла бы смотреть на картину. То, что она видела, перестало быть несовершенным отражением ее самой, стало отдельным, обособленным, иным и притягивало ее с необъяснимой силой.
Эвелин перестала понимать, кто она есть. А может, никогда и не знала. Возможно, ее личность изначально была слеплена из чужих частиц и обрывков: ее пальцы, ключица, уши, то, что она была левшой и даже тембр ее голоса — все это было обусловлено абсолютно случайным сочетанием генов, а свои вкусы и характер она унаследовала от двоюродного дедушки, троюродной сестры и отца. Нет, прямо ей никто это "наследство" не вручал. Просто все они варились в одном котле.
Самой собой ее делала, конечно же, воля, сформировавшая из случайных и бессмысленных обрывков то, что называется личностью. Воля — это способность выбирать. Или выбор ей тоже диктуют унаследованные принципы морали и нравственности?
Но мое тело живет своей жизнью и отрицает мою волю.
Значит, здесь таится ошибка. Серьезная ошибка. И кто ошибается? Воля? Или естество?
Я не знаю.
Воля сушит сухари, которым давится естество. А если дать волю естеству, оно сломает волю.
Я не знаю.
Если ты не видишь в зеркале отражения, выходи замуж. Если ты не отбрасываешь тени, заведи ребенка. С этими общепринятыми условностями воля охотно соглашается. Но ведь лицо существует. И тень тоже существует. Они просто неподходящие, неправильные.
Я — случай неверно определенной личности.
Как и Джордж? Как и все мы? В детстве мы изображаем великанов, будучи маленькими мужчинами и женщинами, а когда вырастаем, прикидываемся гномами, будучи на самом деле маленькими людьми.
Но нас нельзя назвать мелочными, ни Джорджа с его неоплаченной техникой, ни меня с моими поваренными книгами и прищепками. Нет такого дома, который был бы достаточно велик, чтобы вместить нашу несостоятельность. Нам должно быть предоставлено пространство для трагического действа.
"Пустыня, — негромко произнесла Энн. — Но я боюсь. Боюсь оказаться в числе проклятых".
Этот страх был даже скучнее, чем первое неосознанное впечатление от пустыни. Но с тех пор ее сны населили пустыню многими знакомыми лицами, а Энн и вовсе была там как дома, и Эвелин чувствовала, что ее реакции потихоньку перемещаются из плоскости тела в плоскость разума, где ее страх в плохом смысле можно было назвать трусостью, а следовательно, нужно было преодолеть.
 
Через неделю отрывки стихов, желание и усталость побороли страх и вину, и Эвелин в итоге смогла установить новое, осторожное и пока неустойчивое равновесие между тем, что она называла естеством, и волей.
Она развела их на то же расстояние, которое раньше установила между опытом и пониманием, но путь между ними стал совсем другим.
Изменились нравственные установки. Преувеличенная трагичность превратилась в тихую язвительность, Эвелин могла слегка иронизировать над собой, вместо того чтобы яростно обвинять и осуждать. А вот ее привычная сдержанность осталась на месте.
Энн ее не беспокоила. Днем она рисовала у себя в комнате, по вечерам была занята на работе и с друзьями.
И хотя ее лицо иногда все еще было отмечено печатью усталости, прежнее напряжение и беспокойство отпустили ее. Беседы за общим столом она вела любезно и тепло. Она была добра к Франсис, нежна с Уолтером, а с Эвелин разговаривала просто и бережно.
 
— Я завтра днем собираюсь за рождественскими подарками, — сказала ей Энн вечером в среду. — Хочешь пойти со мной?
— Рождественские подарки в это время года?
— Мне уже пора отправить посылки во Вьетнам, Корею и Гонконг. Для Греции и Италии крайний срок наступает через месяц. Думаю, я отправлю все одним разом.
— А, это для детей... Я поняла. И какие подарки ты им купишь?
— В основном, одежду и несколько банок консервов. А еще я всегда отправляю им пару игрушек и школьные принадлежности.
— Я бы с удовольствием составила тебе компанию, — сказала Эвелин.
Поездка, в отличие от предыдущих двух четвергов, прошла без приключений.
Они отправились по магазинам сразу после ланча. У Энн были с собой список с мерками для каждого из детей, пятьдесят долларов наличными и примерный перечень покупок. В отдел одежды для мальчиков они пошли вместе. Эвелин измеряла пояс защитного цвета шортов, длину штанин у голубых джинсов, ширину футболок, а Энн ощупывала ткань, проверяла качество швов и подбирала вещи, чтобы они подходили друг другу по цвету.
— Никаких ярких узоров, — сказала Эвелин продавцу. — Однотонный белый, защитный или темно-синий цвета.
Она специально запомнила имена и размеры, чтобы иметь возможность отпускать замечания вроде: "Это слишком велико для Кима, но может подойти для Миня". А еще она расспросила Энн об особенностях климата каждой страны и теперь могла сказать: "Это слишком теплая ткань, и вряд ли Хань станет носить брюки такой длины".
Эвелин никогда особо не интересовалась мальчиками, и теперь была удивлена тем, с каким удовольствием можно подбирать для них самую обычную одежду, чтобы угадать с размером, цветом и тканью.
Каждый ребенок, бывший для нее лишь именем и лицом на фотографии, превратился в отдельную личность со своими вкусами и потребностями. Эвелин произносила их имена гордо и властно, стараясь выбрать из предложенной продавцом груды разномастных вещей именно те, которые бы им подошли.
Когда одежда для мальчиков была куплена, Эвелин с Энн перешли в отдел для девочек.
Здесь Эвелин поняла, что ей трудно проявить благоразумие. Кармеле, мечтающей стать голливудской звездой, очень пошло бы вот это бутылочного оттенка бархатное платье, как раз ее размера, а Евтихии — этот красивый белый свитер. И пока Энн обращала внимание на прочность ткани и неяркие оттенки, Эвелин перебирала более нарядные вещи. В какой-то момент она подняла голову и заметила, что Энн смотрит на нее.
— Я делаю глупости, да? — спросила она.
— Было бы здорово.
— Нет, нет, я понимаю, что им очень не хватает самых обычных вещей. Но даже представлять себе эти покупки так здорово!
Школьные принадлежности таили в себе еще большее искушение, чем одежда. Эвелин так и не переросла свою детскую любовь к ластикам, скрепкам, пеналам и блокнотикам.
— Только помни, — со смехом сказала Энн, увидев в руках у Эвелин охапку канцелярских сокровищ, — каждая посылка не может стоить больше десяти долларов.
— О, я знаю, — отозвалась Эвелин, — но ты только посмотри на эти наклейки с птичками! Они стоят всего десять центов.
— Ну тогда бери их.
Вместе они внимательно выбирали полезные и развивающие игрушки: перочинные ножи, фонарики, ножницы, карты-пазлы и книги с картинками.
— Мы уже выходим за рамки бюджета, — сказала Энн. — Еду мы им отправить уже не сможем, но это ничего. Я могу послать им больше денег. Так будет даже лучше. А в посылках им достанется больше интересных и классных вещей.
— Очень жаль, что уже пора заканчивать, — сказала Эвелин. — Я чувствую себя так, словно удочерила весь мир.
— Мы еще не заканчиваем. После ужина нужно будет все это упаковать в подарочную рождественскую бумагу. Мне это нравится даже больше, чем сами покупки.
 

Они сидели на полу в комнате Энн и раскладывали вещи. На рабочем столе громоздились пять коробок из прочного картона, стопки газет и листы оберточной бумаги с рождественскими узорами.
— Как бы фотографии не забыть, — Энн поднялась на ноги и открыла ящик стола.
— Какие?
— Мои. Всем по одной. Они любят фотографии.
— Дай посмотреть, — Эвелин протянула руку за пятью небольшими фотографиями. — Когда ты снималась?
— Три или четыре месяца назад.
— А что это за мужчина?
— Билл. Мой друг. Мы вместе работаем.
— Мне нравится его лицо.
Энн отвернулась и потянулась за упаковочной бумагой.
— Ну что, чьи подарки ты хочешь укладывать?
— Можно я займусь Кармелой и Евтихией?
— Конечно.
— Или лучше мне взять одного мальчика и одну девочку? Так и поступим! Пусть у меня будет Хань, а ты забирай Евтихию.
Энн улыбнулась.
— Самое приятное с этими детьми то, что у тебя могут быть любимчики. Девочки могут нравиться тебе больше, чем мальчики (мои предпочтения в этом смысле распространяются только на взрослый мир), но никто из них не вырастет свиньей или грубияном. А если и вырастут, то в этом не будет твоей вины. Роды без боли. Материнство без чувства вины. Быть матерью, но не иметь ребенка, — Энн на мгновение умолкла. — "Бездетная мать" — интересно, могла бы я это нарисовать? Даже если смогу, все равно это никто не купит.
— А ведь я до сих пор не видела ни одного твоего рисунка.
— В другой раз. У нас куча работы.
 
Оказалось, они оборачивают подарки по-разному: Эвелин аккуратно и изящно, а Энн проще и с симпатичной небрежностью. Она справлялась с работой быстрее, потому что, в отличие от Эвелин, не отвлекалась, чтобы рассмотреть, полюбоваться, сравнить, а то и поиграться с подарками.
Когда они упаковали две стопки вещей, Энн спустилась вниз за стаканами и бутылкой виски. Они сделали перерыв.
— А где Франсис? — просила Эвелин.
— Уже легла. Книгу читает.
— Мне казалось, она бы с удовольствием приняла участие во всем этом.
— Нет. Разве ты не заметила за ужином? Все, о чем она красноречиво промолчала.
— Например?
— "Хочешь быть благодетелем, начни с собственного дома". Или "Тем, кто спешит совершать хорошие поступки, не хватает времени, чтобы просто быть хорошими людьми". Или "Место женщины — в доме", это она сама выдумала. На самом деле ни во что из этого она по-настоящему не верит, но я ее раздражаю.
— Она о тебе очень беспокоится.
— Я люблю Франсис, пусть мы и действуем друг другу на нервы. — Энн встала. — Эти две стопки я оставлю тебе, хорошо? А сама начну укладывать коробки.
Пока они собрали все пять посылок, заполнили таможенные декларации и выставили коробки на стол, наступила полночь. Энн налила им еще выпить, и они вместе уселись на кровать, глядя на веселый кавардак, в который превратилась комната. Пол был завален разноцветными клочками упаковочной бумаги, разбросанными наклейками и обрывками ленточек. Эвелин привстала, намереваясь все это собрать.
— Сиди. Я утром все уберу. Люблю беспорядок.
— До чего же необычным вышел самый обычный день... — Эвелин откинулась назад и прислонилась спиной к стене. — Это как взять с собой на пикник простую воду.
— Устала?
— Не очень. А ты?
— Нет.
— Со стороны кажется, что тебе ужасно неудобно.
— Так и есть. Я люблю либо стоять, либо лежать.
— Ну так ложись. Ложись, я подвинусь.
Энн отвернулась, неловко перебралась к стене, улеглась и посмотрела на Эвелин.
— Порой мне кажется, что я могу предсказывать погоду по твоим глазам, — сказала Эвелин.
— И каким будет твое предсказание?
— Жарко и солнечно.
— Я хочу тебя, — призналась Энн.
— А я — тебя.
Когда ты не можешь владеть тем, что тебе нужно, ты берешь то, чего желаешь. Принимаешь проклятие. В нем есть своя сила и свое очарование. Ты любишь весь этот проклятущий мир в чужом, не совсем верном отражении тебя самой.
— Разденься.
— Выключи свет.
А потом, посреди невидимых в темноте обрывков рождественской упаковочной бумаги, в душной жаре мансарды ты со слепой и нежной точностью протягиваешь ладони и принимаешь в них удивительное чудо любви.
Эвелин лежала на спине, Энн спала, уткнувшись ей в плечо. Эвелин поглядела на темные очертания посылок на чертежном столе. Рождественский Сочельник для бездетной матери...
Похоже, у нее оказалось достаточно эмоционального куража, чтобы съехать с катушек. На это потребовалось всего три недели. Вирджиния Ричи через три недели вскрыла себе вены — вспышка отчаяния, попытка спасти собственную жизнь. А вот ей спасения нет. Она посмотрела на спящую Энн, на ее молодое тело.
— Ну и черт с ней, с волей, — негромко проговорила она. — Не хочу я никакого спасения. Я хочу тебя.

0

8

Глава 6

 
Энн проснулась одна. Увидела посылки на столе и обрывки упаковочной бумаги на полу, а потом повернулась к пустому пространству, где раньше лежала Эвелин, и снова закрыла глаза.
Не затем, чтобы уснуть. Она вдыхала новый запах, не столько сексуальный, сколько личный, слабый аромат, оставшийся на ее пальцах, запутавшийся в ее волосах.
Лежать под тщательно расправленной простыней было непривычно. Она прислушалась к утренней тишине комнаты. Это ведь она, Энн, была той, кто тихонько встает и уходит, прочь от Билла, прочь от Сильвер, прочь от случайных незнакомцев.
Она раньше никогда не занималась любовью в собственной комнате. От нее никто не уходил. Несколько минут она просто полежала, ни о чем не думая, чувствуя спокойную опустошенность.
А потом, вдруг, в ее расслабленном сознании всплыло яркое воспоминание о прошедшей ночи. Всплыло, задержалось и не захотело ее оставлять.
Энн села и резко замотала головой, пытаясь прогнать непонятное, странное удивление.
— Ничего такого, — сказала она самой себе. — Абсолютно ничего особенного.
Но это была не просто еще одна рядовая ночь. Она думала о ней, планировала ее, работала над ее воплощением больше недели. Это было завершение, результат тщательно рассчитанной кампании.
Зачем Энн ее вела? Да низачем. В пику хорошему тону, благопристойности и подобающей дистанции, чтобы освободиться от бремени чувств, которое она не хотела влачить.
Разбить Эвелин вдребезги, расколотить сам ее образ, искушавший Энн воспоминанием о невинности, о добродетели, о спасении. А потом оглядеть разлетевшуюся на осколки мать с легким отвращением или отстраненным любопытством, испытывая слабое разочарование и в то же время значительное облегчение.
Думаю, ты сама себя обманываешь.
Но как же так? Разве она не идеально вписалась в собственный образ: Энн Чайлдс, вольная любовница, гордый искусный мастер страсти, карикатурный рыцарь на фоне мистической розы и всех оттенков голубого?
Для себя она все давно поняла и расставила приоритеты.
Отбросила воображаемые романы и сладкие мечтательные страдания, свойственные подростковому возрасту, и перешла к настоящей практике, отточившей ее остроумие и приглушившей аппетит. Теперь она могла позволить себе проявлять страсть ради дружбы, ради развлечения или покровительства, но никогда — ради неловкой и неуклюжей любви.
Это ведь не любовь будила ее и заставляла шарить вокруг в поисках утраченной радости, будто та принадлежала ей изначально и неотъемлемо, словно собственные идея или ребро. Не любовь отнимала у ее надежного одиночества силу, оставляя ощущение беззащитности и опустошенности. Нет. Она занималась любовью так, как рисовала свои наброски: оставаясь свободной. Она занималась любовью, чтобы разрушить любовь.
Любовь. Сама идея. Звук. Имя. Призыв. Любовь.
Не вышло у нее разрушить никакой образ. Она даже не попыталась. И теперь не ощущала ни отвращения, ни разочарования, ни облегчения. Вместо этого она чувствовала странную, смешную нежность, которую не могла прогнать никакая самоирония. Как глупо. Как опасно. Как бессмысленно.
Не нужен мне никакой смысл.
Да и зачем он? Даже великие люди, мудрые и разумные, теряли чувство вкуса и меры, оставляли страхи и позволяли себе предаться удовольствию. "Dulce est despire.” Как это там? "Сладко мудрость забыть порой..."
Отцова латынь. Отцов Гораций. Но неужели все обязательно должно быть так глупо? "Это стремление слиться и сплавиться друг с другом, стать из двух одним, единым... жажда целостности и стремление к ней — вот что зовется любовью...".
Разве в этом нет смысла? Достаточно вспомнить настоящих поэтов, даже сейчас, в нынешнем, поднаторевшем в любви мире. Сотни беззащитных признаний "один не двое пополам. Вот половинки две — один..." написаны наивным языком, безыскусным и невинным. Так почему бы и нет?
Это как раз легко понять. Науки о любви изрекают истины, рассуждая и объясняя все мифы и реальность отдельной личности с помощью таких суффиксов как "-логия", "-изм", "-фикация" и -"анство".
Ибо из чрева ты взят, и в чрево возвратишься, дважды голый, сжимая в руках цветочки и ракушки, и перистые облака, чтобы украсить свою могилу. Стены ее испещрены нежными и беспечными грезами о внешнем мире, о простом таинстве солнца.
"Стало быть, вставай и укрась свою могилу", — сказала Энн вслух, сердито и с надеждой, не зная, то ли ей нацарапать во всю стену "Эвелин", словно бранное слово, то ли выписать его с величайшей тщательностью, как пишет свое имя маленький ребенок.
Она надела холщовый рабочий халат, подарок Франсис, ее шаблонное представление и уступку ремеслу Энн, и села к столу, чтобы попробовать сделать первый набросок к "Бездетной матери".
Франсис принесла ей завтрак. Энн слышала и не слышала ее ворчание и возню в дальнем конце комнаты. Она полностью погрузилась в работу и пряталась в ней, пока не пришло время одеваться, обедать и ехать в "Клуб".

 
Эвелин вышла из своей комнаты как раз в тот момент, когда Энн шагнула в коридор.
— Хорошо поработала? — спросила она.
— Не знаю. Сразу никогда не понятно. А ты?
— Хорошо.
— Я так и не выбралась на почту, чтобы отправить посылки.
— Я могла бы сделать это, но не додумалась предложить.
— Ну что ты...
Энн стояла, чувствуя себя неловко и беззащитно. Если бы Эвелин повела себя нескромно или наоборот, отстраненно, она бы знала, что с этим делать. Но соблюдение приличий было для Эвелин привычной средой обитания
Она умела вести себя с такой прямотой и чистосердечием, которые Энн не могла ни скопировать, ни оттолкнуть. Она не понимала, как ей себя вести и что чувствовать.
— Выпьешь со мной вечером, когда вернешься с работы?
— Ты уже будешь спать.
— Значит, разбуди меня, — прямо, без малейшего заигрывания в голосе сказала Эвелин.
Энн кивнула и отвернулась к лестнице. Вместе они вошли в столовую, где их уже поджидали Франсис и Уолтер.
— Ты сегодня совершенно изумительно выглядишь, — сказал Уолтер. — Влюбилась, что ли?
— Она, наконец, как следует выспалась, — заметила Франсис.
— И хорошо позавтракала. Кофе был очень вкусный, Франсис.
— Видите? С ней явно что-то не так, — Уолтер повернулся к Энн в поисках союзницы.
— Все ты выдумал, — ответила Энн.
— А вот и нет. Я в мрачном расположении духа, а не в милом.
— Что случилось? — спросила Эвелин.
— Меня девушка бросила. Уже вторая за лето! В прошлый раз я хотя бы мог обвинить в этом машину Энн, а теперь у меня даже такого извинения нет. И все вокруг меня тоже игнорируют. Даже мама — и та отказалась сходить со мной в кино сегодня вечером. Что ж я за мужик такой, если собственную мать не могу уговорить сходить со мной в кино...
— Я не люблю грустные фильмы, — сказала Франсис. — Если бы ты купил билеты на что-то веселое...
— Я же в страданиях. Эвелин, вы сходите со мной в кино?
— Мне нужно работать. Конечно, я схожу с тобой в кино.
Энн коротко улыбнулась, пытаясь подавить беспричинную зависть. В конце концов, если бы она хотела провести время с Эвелин, у нее для этого был целый день.
И, если она решится, то сможет провести с ней остаток ночи. Если решится... и почему это желания Уолтера всегда настолько примитивны, что кто-то на них непременно откликается, если не один человек, так другой?
Уолтер брал все, что ему попадалось, будь то автомобиль, рассеянная привязанность или кусок пирога. А вот Энн с неохотой принимала то, что ей предлагали, либо просила о чем-то другом.
А когда она получала то, чего хотела, то почти всегда начинала сомневаться в собственных желаниях или в самом подарке. В данном случае верно было и то и другое. Энн бросила взгляд на Эвелин.
Все мрачные образы тут же вылетели из ее головы, оставив только вопросы. Эвелин подняла глаза и улыбнулась ей, а потом снова обратила все свое внимание на Уолтера, готовая в подробностях выслушать страдания его разбитого, но жизнерадостного сердца. Энн оставила их за кофе, погруженными в дружескую беседу.
 
Сильвер встретила ее сразу у входа.
— Слыхала? Все прошло как надо. Джанет уволили.
— Билл может творить чудеса, если захочет, — с усмешкой ответила Энн. — Когда это выяснилось?
— Вчера. Ей отправили телеграмму. Билл не знает, что именно там было написано, но ей выделили достаточно денег, чтобы покрыть все, что Кен проиграл, и компенсировать все медицинские расходы.
— Билл не рассказывал, как он это устроил?
— Все менеджеры залов собрались и вместе пошли к начальству. Они там и пяти минут не пробыли. Старик просто спросил: "Сколько?" — и на этом все кончилось.
— Здорово быть Хайрамом О. Дикcом.
— Джойс перебирается в твой шкафчик. Она не так и плоха, хотя та еще стерва, да?
— Все с ней в порядке, — ответила Энн. — Она мне нравится. Ладно, пойду-ка я вниз.
— Я с тобой, — отозвалась Сильвер. — Ты на выходных свободна?
— Как сказать... И да, и нет. А что у тебя на уме?
— Ты. Джо поехал на выходные в Город, хочет купить себе ботинки с внутренним каблуком, чтобы не выглядеть на свадьбе недомерком. А я подумала, может, мне тоже пройтись по магазинам, купить что-нибудь такое, подобающее статусу жены, и бесполезное, вроде платья. Как я буду выглядеть в платье, а?
— Просто старое доброе платье? Самое обычное?
— Именно. Обе груди прикрыты и в боку застежка-молния.
— Даже не представляю.
— Но я рассчитываю на твою помощь.
— Думаю, я просто обязана тебе помочь. Я же твоя свидетельница, подруга невесты.
— Что это за титул для маленькой рыбки! — Сильвер покачала головой. — Значит, пойдем по магазинам завтра после обеда, а в качестве вознаграждения сегодня ночью я увезу тебя к себе.
— Давай лучше завтра вечером? Мне нужно переодеться перед магазинами.
— Мы можем заскочить к тебе домой утречком, и, если ты будешь себя хорошо вести, то сможешь остаться у меня и завтрашней ночью.
— Я не знаю, Сил. Насчет обеих ночей.
— Это последний уикенд, что у нас остался, милая. Вспомни о своих принципах.
— О да, мои принципы, моя честь... — нахмурилась Энн.
— Я за шляпой. Увидимся в раздевалке.
 
Джойс уже стояла у шкафчиков, подкрашивала глаза и одновременно курила сигарету.
— Сильвер уже рассказала тебе о нашем герое? — спросила она, когда Энн доставала свои шляпу и фартук.
— Хорошо вышло, правда?
— Хорошо. Для Джанет.
Энн резко посмотрела на Джойс.
— Что с тобой такое?
— Я проиграла все, что заработала на прошлой неделе. Все до последнего цента. Теперь целую неделю буду стирать хозяйкино белье и убирать в доме, чтобы оплатить аренду. Деньги на еду пришлось занять.
— Ну и дура.
— Спасибо за сочувствие.
— Если ты подсела на игру, лучше увольняйся.
— Видишь ли, если бы хозяин предложил выплатить мне пять или шесть тысяч в качестве выходного пособия, я бы еще подумала. Плохо, что у меня нет ребенка с больным сердцем. — Гнев Энн вскипел, но слишком медленно, она не успела ответить, а Джойс уже добавила: — Мой-то маленький выродок здоров!
— Сколько ему?
— Да почти новенький совсем, — усмехнулась Джойс. — В понедельник исполнится полтора месяца.
— Неудивительно, что тебе так тяжко далась первая рабочая ночь!
— Я хотела сказать тебе спасибо, ты в курсе? — отозвалась Джойс. — Я тогда могла бы вылететь с работы.
— Идемте, девочки, — в конце ряда шкафчиков возникла Сильвер. — Мы же не хотим опоздать и прийти, когда все деньги закончатся.
 
Всю эту неделю они снова работали в "Загоне", но теперь Энн была на своем подиуме одна. Джойс заняла место Джанет под крытым фургоном.
Энн огляделась по сторонам. Ей уже не хватало Джанет, которая всегда разменивала деньги с таким видом, будто раздавала соседским детишкам мелочь на мороженое — щедрой рукой, но при этом озабоченно хмурясь (это было ее обычное выражение).
Люди были ей небезразличны. Энн задумалась, как Джанет восприняла щедрость Хайрама О. Дикса. Возможно, ей захотелось отказаться, но гордость и принципы были для нее не настолько важны, как ее привязанность к Кену.
Вот оно, спасительное свойство морали, причем самого сильного толка. Она всегда уступает необходимости или любви. В голове у Энн зазвучал голос Эвелин: "Ты нарочно городишь бессмыслицу?"
Джанет могла бы задать тот же вопрос. Ее логика, как и у Эвелин, была логикой Чистилища, занесенной в благочестивую мать без вины виноватым отцом, рожденной в маленьком городке и принесшей негодный плод...
От этих безмолвных рассуждений Энн стало нехорошо. Ни одна из них не задала бы этот вопрос сейчас. Обращение, в том или ином виде, было неизбежным. Извращение в том или ином виде?
"Примите. Ешьте", — сказал змий. Причащение добру и злу. Они с Уолтером однажды отыскали слово "зло" в словаре, и среди прочих определений было такое: "То, что служит помехой процветанию и умаляет благополучие". Чье процветание? Чье благополучие?
Энн посмотрела на посетителей, что трудились в поте лица и за секунды проигрывали столько, сколько стоила длившаяся два с половиной года смерть. "Клуб Фрэнка" также выражает вам свою признательность за принадлежащие ему нефтяные поля, концертные залы, за вымощенные золотом подъездные пути, за стипендии, за своих личных сенаторов и за свои общественные законы. Клуб "Фрэнка" благодарит вас". Но Джанет никогда этого не сделает. Самое лучшее, что она может — это за вас помолиться. Многие из вас желают быть спасенными? По все стороны от Энн в воздух поднимались руки, размахивающие купюрами, требующие размена, призывающие удачу.
В дальнем углу подиума между двумя мужчинами разгорелась перепалка: они спорили о том, кто будет играть на одном из автоматов. Энн уладила конфликт сама, не вызывая администратора.
Собственное остроумие, легкость и удачливость развеяли ее плохое настроение, превратив сомнения в спокойную уверенность. Если ей когда-нибудь надоест работать в клубе Фрэнка, она с легкостью сможет переквалифицироваться в администратора детской площадки, поскольку с мужчинами нужно обращаться так же, как с детьми и собаками.
Нужно уметь быстро оценить ситуацию и понять, стоит в нее вмешиваться или лучше воздержаться. Единственной ошибкой будет остаться просто стоять и смотреть, потому что мужские особи любого возраста и вида не могут не драться в присутствии представительницы женского пола.
 
Энн вернулась в центр подиума, излучая ощущение великодушной власти, глядя свысока, будто она возвышалась над миром сама по себе, а не за счет высоты конструкции. Ощущение исчезло мгновенно, когда она дошла до другого края подиума и увидела, что один из игровых автоматов пропал.
Быть этого не может! Да, иногда автоматы исчезали, но ни разу со второго этажа, ни разу из ее секции. Она быстро глянула по сторонам, посмотрела в сторону дверей, но в такой толпе шесть мужчин вполне могли вынести вон даже гроб, и их никто бы не заметил.
— Вы не видели, кто забрал этот автомат? Наладчик? — спросила она у стоявших рядом посетителей.
— Он поломался, — ответил кто-то. — Наверное, его унесли в подвал.
Ни один автомат не могли забрать без ее разрешения. Мудрая всезнайка. Тебе только детей учить не хватало. Идиотка!
Она взяла микрофон и произнесла код экстренного вызова помощи.
Может, воровство уже засекли и остановили сотрудники безопасности? Энн подняла голову и посмотрела на зеркальный потолок, но ее лицо, отразившееся в панелях, превратило надежду в чувство вины. За автоматы отвечала она.
Администратор и сменщица оказались рядом почти мгновенно. И неизвестно, сколько из приблизившихся посетителей на самом деле были сотрудниками казино под прикрытием. Она сошла с подиума, когда заметила, что к ней идет Билл.
— На том конце возникла перепалка, — сказала она ему. — Я решила, что это что-то серьезное.
— Почему ты не вызвала администратора?
— Подумала, что могу уладить все сама.
— Тебе ведь не за это платят, ты же знаешь.
— Да, знаю.
Он злился, но ее это не задевало. Это был вопрос чести, важно было не допустить повторения подобного вновь. Билл не мог злиться на нее сильнее, чем злилась на себя она сама.
Энн отвечала на его вопросы со всей возможной точностью, повторяла свои ответы, отмечала расхождения в подробностях. Она вполне спокойно восприняла предположение, что могла бы оказаться соучастницей кражи
Билл слишком хорошо ее знал, чтобы всерьез такое допустить, но быть подозрительным ему полагалось по долгу службы. Тот факт, что он ее любил, а она его отвергла, сделал допрос только чуть более жестким, чем это было необходимо.
После беседы с Биллом и доклада службе безопасности Энн разрешили вернуться к работе. Свой основной перерыв она пропустила.
Посетителей было очень много, почти как в субботнюю ночь; Энн шагала взад и вперед, взвинченная, взбудораженная, с саднящей спиной, чувствуя смутную враждебность, исходящую от толпы.
Размена требовали резко и отрывисто. Шутки отдавали ехидством и злобой, а лица, если не смотреть в них прямо, казались зловещими и гротескными.
Что-то в странном, неестественном освещении, в прохладе кондиционированного воздуха искажало загорелую, влажную от пота кожу абсолютно нормальных людей.
"Они — абсолютно нормальные люди", — снова и снова напоминала себе Энн, пробуя на вкус новое ощущение подозрительности, местами граничившее со страхом. Ничего ведь нет необычного в том, что в такой огромной толпе встречаются мошенники.
Некоторые медсестры воруют наркотики. Банковские служащие похищают деньги. Чиновники запускают лапу в ящик с общественными пожертвованиями.
Так зачем она пыталась защитить "Клуб"? Она уже с дюжину раз проиграла Франсис в этом споре.
"Возьми самого обычного человека, — говорила Франсис, — лучше спокойного, тихого и достаточно честного, чтобы пройти три квартала и вернуть лишнюю сдачу, которую ему дал аптекарь. А как он поведет себя в казино?"
Франсис была права. Такой человек не испытал бы ни малейших угрызений совести, пытаясь надуть любую из разменщиц на пару долларов.
Часть привлекательности игорного дома заключалась в том, что, пересекая его порог, приезжий ощущал, как налагаемые обществом нравственные ограничения остаются позади.
То факт, что уважающие себя казино подчинялись куда более жесткому своду правил, чем любой банк, не имел никакого значения.
Ни одна кампания, направленная на создание положительного общественного мнения, никогда не поборет миф: игорными домами заправляют бандиты, а работают в них обычные жулики, чья единственная задача заключается в том, чтобы обмануть, надуть, обобрать посетителя и любыми путями выцыганить у него деньги.
“А кто говорит, что они не бандиты? — гневно восклицала Франсис. — Кто говорит, что ты — не мелкий жулик?“
Франсис сказала бы, что Энн получила по заслугам. Каждый посетитель имел полное право передергивать, обманывать и пытаться любыми путями украсть то, что уже было украдено у него.
 
— Я дал тебе десятку!
Энн подняла руку и показала зажатую между пальцами купюру. Пять долларов.
— Здорово ты мухлюешь, тебе бы фокусы показывать!
— Вы дали мне именно эту купюру, сэр.
Если бы посетитель продолжил настаивать, Энн пришлось бы провести его к кассе и предложить кассиру пересчитать все находившиеся при ней деньги. И если бы у нее в фартуке обнаружились пять долларов сверх суммы, указанной в ее расписке, клиент оказался бы прав.
По вечерам в пятницу и субботу счет мог идеально сойтись только чудом. Ошибались все. Даже автоматические упаковщики монет не всегда оказывались точными: пятицентовая монета с легкостью могла затесаться в стопку четвертаков.
Однако в восьмидесяти процентах случаев ошибки толковались в пользу посетителей. Если ты хотел здесь работать, то быстро понимал, что посетителю лучше передать, чем недодать.
Казино не могло позволить себе претензий от недовольных клиентов. Но миф продолжал жить: азартные игры, в целом осуждаемые, иногда неохотно считались допустимыми, но при этом должны были оставаться воплощением зла.
 
— Этот чертов автомат специально так настроен! Они все так настроены!
— Да, сэр, они так и настроены. Заведение получает пятнадцать процентов. Если вы будете играть достаточно долго, вы проиграете. Шансы на стороне казино.
— Вот тот парень выиграл уже три джекпота! Сколько он тебе за это заплатит?
Энн привыкла к подобного рода обвинениям, и обычно они ее не затрагивали. У нее наготове была целая серия ответов, в зависимости от того, в злом или более-менее дружелюбном настроении пребывал посетитель.
Но сегодня ей пришлось сдерживаться, чтобы не ответить обвинением на обвинение. Посетители были самыми обычными людьми, прибывшими из всех уголков страны сюда, во враждебную пустыню, второй дом матерых американских гангстеров, настоящую штаб-квартиру бандитских группировок, где честных политиков до сих пор сбрасывали в старые шурфы заброшенных шахт, и больше их никто никогда не видел; где в темных переулках происходили убийства, о которых прихожане потом шептались на воскресных церковных службах.
Они были самыми обычными людьми, наконец дорвавшимися до свободы. До свободы быть злыми, жадными и внушать страх.
А потом они вернутся домой, на добрую, тучную, зеленую равнину, что орошалась водою, как сад Господень, как земля Египетская, и примутся рассказывать о том, что они видели: о вульгарных женщинах, одержимых мужчинах, о покинутых детях, даже не догадываясь, что все эти колоритные персонажи на самом деле такие же туристы, как и они сами. Самые обычные люди. Придется тебе полюбить весь этот проклятущий мир, чтобы вообще хоть кого-то любить.
 
— Слышала, ты тут автоматы раздаешь налево и направо, — сказала пришедшая на подмену девушка, шагнув на подиум.
— Только постоянным посетителям и родственникам, — отшутилась Энн.
— Могу поработать за тебя чуть подольше, если поделишься тем, что на этом наварила.
— Можешь хоть все забирать.
— Договорились. Не спеши возвращаться.
— Спасибо.
По дороге к раздевалке ей встретилась Сильвер.
— Не стоило тебе этого делать, — тихим заговорщическим тоном сказала она. — Нам с Джо он все равно не нужен. Эта бандура не впишется в изящный декор моей гостиной.
— Важен не подарок, а внимание.
— Не переживай так, милая.
— Не буду, — устало согласилась Энн.
 
Пробираться сквозь толпу было тяжело. Энн двигалась торопливо, но осторожно, оберегая деньги и стараясь не нагружать натруженную спину. Но когда она, наконец, стащила с себя тяжелый фартук, ей стало ненамного легче, и то лишь физически.
Если бы на ней не было униформы, она смогла бы хоть на пару минут смешаться с толпой, с кем-то поговорить или молча постоять, ощутить единство с людьми, внезапно превратившимися во врагов.
Но белая широкополая шляпа и ковбойская одежда делали это невозможным. Собственное имя сияло у нее на груди, словно клеймо. Ни малейшей надежды остаться незамеченной.
Стоя у бара со стаканом томатного сока, она задумалась, не следят ли за ней. Что за чушь! Да, парочка ушлых профессиональных ворюг обставили ее, но это еще не повод разводить низкопробную паранойю.
Ей нужно расслабиться и подумать о чем-то другом. Если она решится поехать к Сильвер, нужно позвонить Эвелин. Но сейчас на это не оставалось времени. Пора было возвращаться.
Снова оказавшись на рабочем месте, Энн вернулась к мыслям о предстоящей ночи. Она ведь не пообещала Эвелин, что обязательно зайдет к ней на стаканчик виски. Эвелин уже будет спать...
Или можно сказать Сильвер, что ей нужно домой, и встретиться с ней завтра. Но у Сильвер это последние свободные выходные... И Энн совершенно не была уверена, что хочет отправиться домой, к Эвелин.
— Размен!
Господи, да тут весь ряд автоматов могут вынести, а ты и не заметишь! Нужно сосредоточиться — не на Эвелин, не на подлой природе мироздания и даже не на людских извращениях и странностях, а на деньгах, автоматах и зеркалах! Шум усилился и нахлынул, наполнив ее голову пульсирующей бестолковой пустотой.
 

В три пятнадцать Энн закончила смену, но уйти смогла только после того, как ответила еще на ряд вопросов и подписала показания. Сильвер дожидалась ее в комнате персонала.
— Ну и как оно, чувствовать себя матерой бандиткой?
— Паршиво, — ответила Энн. Она слишком устала и пала духом, чтобы поддержать шутку.
— Ничего страшного, — сказала Сильвер, стараясь ее успокоить. — Они делают из мухи слона. Помнишь тот случай, когда один выпивоха открутил кассу с моего стола для блэкджека?
Меня тогда спросили, как давно я с ним знакома. А когда я им ответила, что это мой бывший начальник, они тут же записали это в мои показания и попросили меня их подписать. Господи! Это их дело, а не наше — следить, чтобы автоматы и кассы были надежно прикручены. Просто забей на них, и все!
— Ага, — вздохнула Энн.
— Ты хочешь поехать домой?
— Я не знаю, Сил. Я не знаю, чего я хочу.
— Тебе нужно выпить.
 
Энн лежала на животе на ковре в гостиной Сильвер и молча игралась кубиками льда в бокале. Сильвер дожаривала себе бифштекс с косточкой.
— Ты же знаешь, Хайрам О. Дикс как-нибудь переживет этот убыток.
— Конечно, знаю. У меня просто такое странное чувство, как будто вся толпа была... Я даже не знаю... Тебе когда-нибудь все осточертевало? Ты когда-нибудь задавалась вопросом, почему ты здесь работаешь? Ты когда-нибудь... об этом задумывалась?
— Не особо. Ты слишком много думаешь.
— Я помню, как-то раз я нашла у себя в шкафу моль. Все вещи в дырках. И я никак не могла перестать думать об этих мотыльках, сгрызающих все подчистую в темноте. Не могла выбросить их из головы.
— А что тебя сейчас грызет?
— Не знаю. Все в целом.
Сильвер поднялась и подошла к Энн.
— Ну-ка, перевернись и давай сюда ногу. — Энн повернулась на спину и вытянула правую ногу вверх. — И другую тоже. Знаешь, ты ведь можешь переехать к нам с Джо, если захочешь.
— Что?
— Но ты не захочешь, я понимаю.
— У меня есть, где жить.
— Место, где ты ешь и спишь.
— И работаю. А больше мне ничего не нужно.
— Я сейчас тебе кое-что скажу, милая, — Сильвер встала на колени рядом с Энн и принялась расстегивать на ней ремень. — А ты уж сделай одолжение, помолчи, пока я не закончу.
— Ничего обещать не могу. Позаботься о том, чтобы мой стакан был полон.
— Я забочусь. Ты из тех, о ком нужно заботиться. Рыбка-рыбка, тебя вот-вот подцепят на крючок и вытащат на сушу. И я хочу, чтобы ты была полностью уверена, что проглотила именно ту наживку, которую сама хотела.
— Кто бы говорил.
— Я знаю, о чем говорю, — с неожиданной горячностью ответила Сильвер. — Осознаешь ты это или нет, но тебе нужен другой человек. Я уже насмотрелась, как ты игралась с мыслью, что им может оказаться Билл.
Он славный парень. Мне даже было жаль, что у вас ничего не вышло, но потом Джо мне сказал: "Он для нее умом не вышел. Через год она его выжмет досуха."
— Передай Джо от меня спасибо, ладно?
— Сядь. — Сильвер расстегнула на ней рубашку и собралась ее снять. — А теперь появилась эта Эвелин Холл. Я ничего не имею против женщин, и я ее не знаю. Но я знаю тебя. Ложись. — Сильвер ухватилась за штанины Энн и потянула. — Как у нее с мозгами?
— Прекрасно.
— А насколько она хороша в постели?
— Ну...
— И насколько тебя разочаровало то, что в итоге она на самом деле захотела с тобой переспать?
— Ты это о чем?
— Милая, когда маленькие мальчики понимают, что хотят жениться на своих мамах, им приходится туго, но они это перерастают. Когда на мамах хотят жениться маленькие девочки…
— Я думала, ты берешь деньги за сеансы психоанализа. Во сколько мне это обойдется? Я хочу понимать, что оно того стоит.
— Вот сейчас обидно было, — мягко проговорила Сильвер. — Очень обидно. Если ты хочешь женщину, бери женщину, но помни, что ты сама из этой породы. Тебе нужна твердая рука. А много ты знаешь женщин, которые способны…
— Одну, — проговорила Энн и почувствовала, как ее тело охватывает странная расслабленность, неохота сродни тоске, и как в ответ на умелые ласки просыпается желание и решение ответить на любовь, хотя на самом деле она этого и не хотела.

 
Они проснулись только после полудня, и Сильвер не стала спешить с готовкой и завтраком. А потом она принялась одеваться по случаю поездки по магазинам — в светло-лавандового цвета платье и серебристые туфли, как у Золушки
Энн смотрела, как она надевает драгоценности. Сильвер наряжала себя так, как Франсис наряжала новогоднюю елку: развешивая повсюду крупные, яркие украшения. Когда она закончила и повернулась к Энн в ожидании одобрения, металлическое побрякивание прозвучало, словно приглушенный звон сыплющихся при выигрыше джекпота монет.
— Ты великолепна, — сказала Энн.
— Вырядилась, как настоящая шлюха, — ответила Сильвер, изображая реплику неизвестной досужей злопыхательницы.
— Я вот думаю, что мне тоже понадобится переодеться.
— Естественно, я не собираюсь идти с тобой в "Магнинз" в таком виде!
— Ладно, но тогда нам нужно поторапливаться.
— Я положу свою форменную одежду в машину. Мы можем поесть в городе и переодеться в “Клубе”.
До дома Энн они добрались уже после двух часов дня.
— Зайдешь со мной?
— А то! — ответила Сильвер с преувеличенной решимостью.
Энн, обеспокоенная предстоящей встречей с Эвелин, даже не осознавала — до того самого момента, пока не оказалось, что она стоит в коридоре верхнего этажа и знакомит их, — что Сильвер, естественно, вообразила себе в лице Эвелин настоящего врага.
Напряженная, неловкая пауза повисла между ними на несколько секунд, пока Сильвер решала, удариться ей в высокомерие или грубость. За это время Эвелин оправилась от шока, и на ее лицо вернулось непроницаемое и безмятежное выражение.
— Я пойду переоденусь, — сказала Энн.
— Входите, Сильвер. Выкурим по сигарете, пока вы ждете?
— Спасибо. Поскорее там, Энн.
В ее голосе прозвучало нечто среднее между покровительственным, хозяйским тоном и мольбой. Энн уловила, с какой неуверенностью Сильвер произнесла ее имя. За все четыре года, что они были знакомы, она называла ее по имени от силы три или четыре раза.
Энн сразу же отвернулась, радуясь возможности удалиться. Но переодеваться придется быстро. Чем скорее она уведет Сильвер от Эвелин, тем лучше. Даже за десять минут Сильвер способна наворотить такого, что потом за год не разберешь. А может, уже наворотила, ведь Эвелин хотелось поближе узнать тот мир, в котором жила Энн.
Теперь-то она все узнает! Энн полезла в шкаф. Нужно было найти что-то такое, на фоне чего Сильвер не будет выглядеть совсем уж расфуфыренной. Она вытащила легкое батистовое платье персикового цвета, которое купила потому, что оно нравилось Биллу.
Сильвер тоже была от него в восторге. "Нравится мне этот глубокий вырез до талии", — говорила она.
Энн надела серьги, которые почти никогда не носила, браслет и кольцо.
— Вырядилась, как настоящая шлюха, — пробормотала она, но посмотрела на себя в зеркало и уловила в собственных глазах тот же проблеск отчаянной надежды, что раньше заметила у Сильвер. — Между двух стульев усидеть хочешь, да?

Она поспешила вниз, с опаской представляя, что там могло произойти за время ее отсутствия.
— Я готова, — сказала она и украдкой глянула на Эвелин.
— Эвелин едет с нами, — объявила Сильвер.
— Ты правда поедешь?
— Мне это показалось забавным.
— А еще она пообещала прийти на свадьбу. Сегодня мы можем подобрать тебе платье.
— Платье? Мне?
— Я должна купить тебе платье, — едва ли не с укоризной объяснила Сильвер. — Мое будет цвета шампанского, и мы с Эвелин решили, что тебе нужно платье цвета икры.
— Черное? — уточнила Энн. — Икра-то черная или красная?
— Серебристо-серое, — негромко сказала Эвелин. — Цвета твоих глаз.
— А это не будет выглядеть слишком тускло? — возразила Энн, пытаясь подавить все ту же щекотную смешную нежность, которая так часто охватывала ее в последние недели.
— Это будет изысканно, — поправила Сильвер. — Ну что, мы готовы?
Они вышли на улицу вместе, на минутку остановившись, чтобы сообщить Франсис: пусть не ждет их к обеду.
— Ты получила свадебное приглашение? — спросила Сильвер.
— Получила, — ответила Франсис. — Обязательно приду.
Энн с Эвелин уже шли к двери.
— Прости меня за вчерашний вечер. Было уже слишком поздно, чтобы звонить.
— Ничего страшного. А сегодня ты ночуешь дома?
— Не знаю, — только и успела сказать Энн, и тут к ним присоединилась Сильвер.
 

Когда они добрались до “Магнинз“, Сильвер с Эвелин подошли к работнику зала вместе. Сильвер вела себя как будущая невеста, отчасти искренне, отчасти смешно, так, что было непонятно, то ли она вульгарна от природы, то ли ломает комедию.
Зато Эвелин спокойно и с полувзгляда определила диапазон вкусов Сильвер и дальше придерживалась именно его, проявляя такт и хорошее чувство юмора. Энн смотрела на них, и ей постоянно хотелось защитить Сильвер: присущая той бестактность вдруг сделала ее какой-то юной и очень уязвимой.
Странное дело: макияж, скорее, подчеркивал, а не скрывал непростые вехи ее жизненного пути, но сейчас Сильвер выглядела лет на пять моложе Эвелин.
Может, потому, что Эвелин не обращала внимания на пробивающуюся в волосах седину, а ее аристократическая осанка и интеллект придавали ее лицу властность и спокойствие, всегда ассоциирующиеся с возрастом.
Энн пристально вглядывалась в Эвелин в поисках малейших признаков снисхождения. Не они ли удержали Сильвер от проявления весьма живописного одобрения, когда Энн примерила слишком обтягивающее платье?
Не они ли наделили Эвелин почти невероятной способностью мгновенно сбить с Сильвер спесь, мягко отвергнуть ее выбор по причине дурного вкуса, но тут же успокоить и ободрить ее?
Если она и проявляла снисхождение, то Сильвер этого совсем не ощущала. Энн редко доводилось видеть ее столь искренне старающейся всем угодить, при этом Сильвер явно нравилось происходящее, и она с каждой минутой становилась все менее напористой, более открытой и благодушной.
Тем временем Энн примерила все выбранные Сильвер и Эвелин платья, но ни одно их полностью не удовлетворило.
— А себе ты ничего не хочешь присмотреть? — спросила Энн.
— Нет, не сейчас. Давай зайдем в тот крутой магазинчик за углом? Никогда в нем не была.
— Я его терпеть не могу, — ответила Энн. — И вообще, там все дико дорогое.
— Не ты же будешь платить, — усмехнулась Сильвер, — а я.
В магазине было совсем пусто, если не считать разговаривавшей по телефону девушки-продавца.
— А где они одежду-то прячут? — вопросила Сильвер, глядя на закрытые шкафчики.
Продавщица наполовину повернулась к ним с таким встревоженным видом, словно ожидала ограбления. Эвелин коснулась плеча Сильвер и кивнула в сторону диванчика. Девушка вроде бы успокоилась и вернулась к телефонной беседе, но продолжала на них поглядывать.
— Что-то мне здесь не нравится, — с подозрением проговорила Сильвер. Она не села на диван вместе с Эвелин, а осталась стоять, оглядываясь по сторонам. — Ты помнишь тот магазин дамского белья на Вест-Секонд, который примерно год назад прикрыли за сводничество?
Энн рассмеялась.
— Я не шучу. Я тебя одну в примерочную не отпущу.
— Не беспокойся, — усмехнулась Энн, — если что, я буду визжать.
— Сигарету? — предложила Эвелин.
— Нет, спасибо. Это правда приличное место?
— Полагаю, да, — улыбнулась Эвелин.
— Прошу прощения, что заставила вас ждать, — продавец обратилась напрямую к Эвелин, не обращая внимания на Энн и Сильвер. — Могу ли я вам чем-то помочь?
— Очень на это надеюсь, — холодно и с достоинством отозвалась Эвелин. — Мисс Чайлдс подыскивает для себя вечернее платье. — Она кивнула в сторону Энн, а сама тем временем объяснила, какой цвет и материал им бы хотелось видеть.
— Двенадцатый размер? — спросила продавщица. Все это время она не сводила глаз с лица Энн и, казалось, ни разу никуда больше не посмотрела.
— Обычно да, — ответила Энн.
— Не желаете ли присесть? — вежливо предложила девушка Сильвер, голосом и тоном подражая Эвелин. — А для вас, мадам, я принесу стул, — обратилась она к Энн, — а затем покажу вам все, что мы можем вам предложить.
Сильвер села неохотно, но ее боевой запал явно угас.
— И если это — не приличное место, — сказала Эвелин, копируя прежнюю фразу и тон Сильвер, — то я могу поклясться, что они здорово прикидываются.
Сильвер зашлась в приступе хохота и видимо расслабилась. Энн посмотрела на Эвелин с недоверчивым восхищением. В этот момент в комнату вернулась продавщица, неся три платья.
— Вот это! — тут же выпалила Сильвер.
— Именно, — согласилась Эвелин.
— Может, я его все-таки примеряю? — спросила Энн.
— Полагаю, да, — ответила Сильвер и вскинула искусно нарисованную бровь.
 

Энн стояла в примерочной, и ей почти невыносимо хотелось завопить. Тугая, скрученная в пружину энергия, которой наполнил ее этот день, искала выхода в веселье.
Хмельное безрассудство, неопределенность и свобода — вот что она чувствовала. Платье оказалось чуть более светлым, чем она себе представляла. Оно походило на дым, на струящийся лунный свет, и хотя складки скрывали почти все и лишь слабо намекали на то, что находилось под тканью, эффект был потрясающий: платье при любом движении казалось чем-то эфемерным, меняющимся, готовым исчезнуть.
Потрясающая, вычурная, фантастическая вещь! В такое платье нужно вступать одним свободным, величественным движением и сбрасывать его так же. Единственным, что сдерживало Энн от подобного сумасбродства, было ее ничем не примечательное нижнее белье. Как жаль, что безумие оказалось таким хрупким и так быстро выветрилось. Она задумчиво вышла к Сильвер и Эвелин.
— Бог ты мой! — негромко воскликнула Сильвер.
— Вашей дочери оно к лицу, не правда ли? — обратилась к Эвелин продавец.
— Она мне не дочь, — ответила Эвелин, не сводя глаз с Энн, и в ее спокойном голосе прозвучала такая твердость, что продавщица даже извиниться не посмела. — Тебе очень идет.
— Ты выглядишь почти неимоверно, рыбка. Хорошо, что нам с тобой не нужно друг с другом тягаться, — сказала Сильвер и повернулась к продавщице. — Сколько оно стоит?
— Сто пятьдесят долларов.
— Я выпишу чек.
— Сил… — Цена вернула Энн на грешную землю.
— За него не жалко отдать и вдвое дороже. Не спорь со мной.
— Но это…
— Тихо! Иди и аккуратненько сними его, пока оно совсем не испарилось.
Энн замерла на месте: ей не хотелось уступать Сильвер. Она была в состоянии купить платье сама, если Сильвер хотела видеть ее в нем на свадьбе. Мысль о том, чтобы позволить Сильвер за него заплатить, вызывала у Энн настоящее беспокойство.
Она глянула на Эвелин, но от той помощи ждать не приходилось: она явно отстранилась от происходящего, поскольку оно ее не касалось.
Энн вернулась в примерочную, все ее тайное веселье улетучилось, а платье превратилось в источник неловкости и смущения: мало того, что она должна позволить Сильвер его купить, так ей еще и придется радоваться этому обстоятельству. Ей не хотелось отравлять Сильвер удовольствие. Хотя с каких это пор она так беспокоится о Сильвер? Энн задумалась. Озабоченность чувствами Сильвер больше отдавала неодобрением, только ей не хотелось это признавать. От Эвелин она его подцепила или оно было ее собственным?
Энн махнула рукой и вернулась к своим женщинам, решив, что будет радоваться жизни.
Поэтому она не стала возражать, когда Сильвер пригласила всех на ранний ужин в ресторан на крыше самого высокого здания в Рино, где располагались гостиница и казино. Энн недолюбливала это место.
То, что им пришлось пройти сквозь вездесущие игорные столы, чтобы добраться до бара и зала ресторана, не добавило ей хорошего настроения. По дороге они миновали три или четыре игровых автомата, и их звяканье вкупе с возней игроков окончательно вывели ее из себя.
Вне стен “Клуба” ей не хотелось о них даже вспоминать.
Сильвер решила, что Эвелин должна полюбоваться видом с крыши здания, но пустыня и горы отсюда выглядели такими же ненастоящими, как на почтовых открытках, а город смотрелся скученным и пыльным, и сам себя словно стеснялся. Энн изо всех сил пыталась скрыть раздражение, которое у нее вызывал весь этот мир, что Сильвер так хотела показать Эвелин.
— А почему бы тебе не проехаться в Клуб вместе с нами, прямо после ужина? — предложила Сильвер.
— Не сегодня, Сил, — Энн уже была не в состоянии молчать.
— Да сегодня самый лучший день! Нельзя сказать, что видел "Клуб Фрэнка", если не побывал в нем в ночь с субботы на воскресенье.
— Я все же вернусь домой, — сказала Эвелин. — Я сегодня и так достаточно бездельничала. Проедусь в “Клуб” в другой раз.
— Эх, видела бы ты, что там творилось прошлой ночью! — сказала Сильвер.
Энн извинилась и встала из-за стола. Она пошла в дамскую уборную, ополоснула лицо холодной водой и подставила руки под прохладную струю. Ей не хотелось вспоминать о прошедшей ночи.
Она вдруг почувствовала, что страшно устала, и сама мысль о том, что нужно возвращаться на работу, вынимает из нее душу. Ей даже за стол возвращаться не хотелось. Веселье выдохлось, словно шампанское, выпитое в середине дня. Она чувствовала себя выжатой, раздерганной и какой-то ненастоящей.
 
— С тобой все хорошо, Энн?
— Да, все хорошо, — ответила она. Появление Эвелин застало ее врасплох.
— Выглядишь уставшей.
— Немножко. Скоро пройдет.
— Жаль, что тебе именно сегодня нужно на работу.
— Ну... — уклончиво протянула Энн. — Ой, я же хотела отдать тебе ключи от своей машины. Отгонишь ее домой вместо меня?
— Конечно, а ты разве не?.. — Эвелин оборвала вопрос, явно досадуя, что вообще его задала.
Энн захотелось ответить, что она обязательно придет домой, но ее удержала сама сила, с которой ей этого хотелось. Она страшилась еще одной ночи с Сильвер и злилась на себя за этот страх.
И чувствовала, что ее молчание отталкивает Эвелин. "Эвелин, я боюсь, — хотелось сказать ей. — Забери меня. Не знаю как, но заставь меня прийти домой". И еще: "Я не знаю, что мне делать, Эвелин". И еще: "Мне придется поехать домой к Сильвер".
Но она не сказала ничего, и они вернулись к столику в молчании. Сильвер уже расплатилась по счету и была более чем готова уходить. Они отдали новое платье Энн Эвелин, чтобы та отвезла его домой, вышли на улицу и разошлись в разные стороны.

0

9

— Это очень красивое платье, Сил, — сказала Энн, когда они вместе шли по переулку.
— Я вот думаю, как это я раньше тебе ничего не покупала? — отозвалась Сильвер. — Обычно мне нравилось одевать своих женщин, впрочем, как и раздевать. Наверное, это я с Джо нюх потеряла.
Они помолчали.
— На самом деле ты не хочешь сегодня возвращаться домой вместе со мной, ведь так?
— Конечно, хочу. Я просто устала.
— Хотелось бы мне понять, к кому из вас двоих мне нужно ревновать.
— Ревновать? — с искренним удивлением переспросила Энн. В течение дня она порой ловила себя на ощущении, будто изменяет Сильвер, но то была неверность самой личности Сильвер, а не отношениям между ними. — Да ну, быть такого не может.
Сильвер повернула голову и воззрилась на Энн устало и зло.
— Я иногда в толк взять не могу, как человек с твоими мозгами может настолько не разбираться в людях.
— Да с какого дива тебе вздумалось ревновать? Ты никогда этим не страдала. И как сюда вписывается Джо?
— А что Джо? — рявкнула Сильвер, остановилась, развернулась к Энн, но ее гневная фигура тут же обмякла. — Рыбка-рыбка, — негромко проговорила она. — Маленькая рыбка, я купила тебе свадебное платье, единственный мой тебе подарок за всю жизнь. Серебристо-серое, — тут голос ее сделался насмешливым. — Цвета твоих глаз.
— Сил, не смей, — потрясенно сказала Энн.
— Не буду. — Они дошли до служебного входа в казино. — После смены я подберу тебя здесь и подвезу домой. К тебе домой.
— Да не хочу я, чтобы ты меня домой подвозила! — яростно запротестовала Энн.
Сильвер усмехнулась, и вместе с улыбкой к ней вернулась часть былой самоуверенности, которую Энн в ней так любила.
— Я знаю, что ты не хочешь, милая. Знаю. Но я в любом случае тебя подвезу. С егерем не поспоришь.
— Я не хочу ехать домой, Сил! — произнесла Энн сдавленным, яростным шепотом — так, чтобы ее не услышали проходящие мимо коллеги.
— Вас обеих перевели работать на улицу? — сзади подошла Джойс. — Я вас даже не сразу узнала.
— Пойдем переодеваться, — сказала Сильвер. — Мы опаздываем.
 
В раздевалке Энн стащила с себя платье вместе с комбинацией, сбросила туфли и, оставшись в нижнем белье, стала снимать украшения.
— Неплохо, — оценила Джойс, встав рядом с ней и поправляя завязку на шляпе.
— Не знала, что тебя интересуют девушки, — сердито ответила Энн.
— Да нет, — ответила Джойс. — Просто любопытно.
Энн резко отвернулась к шкафчику и выдернула оттуда рубашку.
— Энн, да я просто дурака валяю.
Энн не стала отвечать, она боялась, что голос ее подведет. Она судорожно застегнула пуговицы и потянулась за брюками.
— А вот для тебя это важно, — сказала Джойс.
Энн не смогла понять, беспокоится о ней Джойс или зло подкалывает.
— Отвали от меня, — хрипло сказала она. — И держись подальше!
Когда она повернулась, Джойс уже исчезла. Энн взяла шляпу, фартук и поспешила наверх. Она опоздала, и теперь в зале ее встретила плотная толпа, совсем не желавшая перед ней расступаться.
В лицо ей ударили ледяной воздух и оглушающий шум. Энн на мгновение замерла, а потом начала пробиваться сквозь стену из людской плоти, расставив локти и стараясь шагать широко и твердо.
 
В половине четвертого она вышла на улицу, не имея представления о том, сколько на самом деле прошло времени. Лишь ее спина и ноги доказывали, что она выстояла и оттаскала тяжелый фартук все положенное время.
Сильвер уже ждала ее.
— Ну, и чего ты недосчиталась за сегодняшнюю смену? — приветливо спросила она.
— Ничего, кроме собственной головы, — ответила Энн.
— А я дивно провела время, — сообщила Сильвер. — Редкое зрелище: слегка побитый не то жизнью, не то камнями служитель божий молился игровым автоматам. "Не хлебом единым будет жив человек". Думаю, он будет счастлив познать эту истину завтра утром — если у него не оплачен полный пансион в гостинице, конечно. И был еще один парень, настоящий философ...
Сильвер не умолкала всю дорогу до машины, а потом и до самого дома Энн. Она уже остановила машину, но все продолжала говорить.
— Ох, Сил, заткнись уже, а? — сказала Энн, ухватилась за отвороты ее рубашки и потянулась к Сильвер губами, предлагая поцелуй и паузу в бесконечной болтовне.
— Пусть тебе будет хорошо, маленькая рыбка, — нежно ответила Сильвер. — Увидимся в церкви.
Энн вышла из машины, и Сильвер тут же дала по газам и сорвалась с места быстро и шумно, словно старшеклассница. В окне комнаты Эвелин зажегся свет. Энн запрокинула голову и посмотрела на него, чувствуя одновременно досаду и счастье.
"Королева города, мамочка, — негромко проговорила она и зашагала к дому. — Егерь. Любовница. Богачка Энн, бедняжка Энн, нищенка Энн. Воровка. "Примите. Ешьте", — сказал змий”.
А потом она запела "Ты зеница ока моего". И, закрывая за собой входную дверь, поняла, что дошла до финальной черты. "Игра окончена!" — сказала она голосом шерифа. Играм и в самом деле настал конец.
— “Мама, я тебя не слышал, ты зовешь в который раз. Вот на первой я ступеньке. Вот уже и на второй…” Эвелин?
Эвелин открыла дверь и крепко обняла Энн.
— Я так рада, что ты дома, — негромко сказала она.
— Мне нужно принять ванну, — сказала Энн. — И выпить.
Ванну она принимала долго. В процессе Энн развлекала себя обрывками песен, концовками плохих анекдотов и приглушенными проповедями собственного сочинения. Она то цитировала Платона, то весьма неплохо подражала Билли Грэму.
Дальше она сочла, что репетиция окончена и можно отправиться развлекать Эвелин. Она в одиночку выпила два больших скотча и постаралась не замечать, удивляется этому Эвелин или нет.
Потом она встала, подошла к постели и вытянулась рядом с Эвелин. Закрыла глаза и услышала, как под пустыми сводами черепа болезненно и гулко отражается голос ее матери: "Прекрати. Оно того не стоит". Что бы это должно было, к черту, означать? Но она уже спала.
 
Когда она проснулась, Эвелин, полностью одетая, сидела за столом и читала.
— Франсис! — всполошилась Энн.
— Доброе утро, дорогая. Все в порядке. Я сказала ей, что ты вчера зашла ко мне, чтобы пропустить пару стаканчиков, и уснула, — Эвелин поднялась и подошла к кровати. — Что, собственно, и является чистой правдой.
— А ты спала?
— Причем очень хорошо. И ты, кстати, тоже, если не считать одного или двух кошмаров, что приснились тебе поначалу.
— То-то тебе, должно быть, понравилось...
— Понравилось. Ты такая славная, когда спишь.
— А когда не сплю?..
— Ты смущаешься и болтаешь без умолку. Но болтаешь интересно.
— Зато ты почти все время молчишь.
— За тобой не угонишься. А ты, едва перестала говорить, в ту же секунду уснула.
— Поговори со мной сейчас, — попросила Энн.
— И я совсем не уверена, что сказанное тобой — это не способ сбить слушателя с толку, — Эвелин нежно взяла лицо Энн в ладони. — Ты всегда рассказываешь такие длинные и несуразные истории?
— Может быть.
— Тогда мне остается только одно. Я буду тебя обнимать вот так, как сейчас, а ты говори себе на здоровье. Я найду на тебя управу... Правда, твое тело тоже может сбить меня с толку, повести путем, которым я следую так неловко...
— Я хочу тебя.
— Погоди немного, дорогая. Погоди. Прояви терпение. Ты ведь едва проснулась.
Энн повернулась, и последние доводы разума еще сильнее обострили жажду ее тела. А потом она почувствовала, как первые неуверенные, почти случайные прикосновения Эвелин постепенно уступают дорогу великой власти любви.
Энн чувствовала, как ее крепко обнимают, наполняют желанием, отстраняются и снова захватывают в плен, и вновь обнимают, пока она не захотела всего целиком, пока она не хотела уже ничего, пока на нее не снизошло ощущение чуда, и она больше не спрашивала, но назвала его по имени:
— Эвелин...
— Да, дорогая. Ты должна меня всему этому научить.
— Сейчас.
— Нет, не сейчас. Тебе нужно подниматься и позавтракать.
— Эвелин?
— Маленькая рыбка... — сказала Эвелин и почти грубо взлохматила ей волосы. — Какое... странное имя. Для тебя.
Потом она встала, взяла полотенце и вышла из комнаты.
— Тоже мне, леди Макбет, — пробурчала ей вслед Энн, но это ни к чему не привело.
У нее не получалось почувствовать себя ни слишком уязвленной, ни слишком злой, напуганной или виноватой.
Тем не менее, все эти негативные эмоции притаились неподалеку, угрожая всепоглощающему, единственному желанию, которое, как и аромат духов Эвелин, было, скорее, не сексуальным, но ассоциировалось с личностью.
Она хотела быть с Эвелин. Она хотела узнать Эвелин. Хотела научиться любить Эвелин, что бы это слово ни означало. У Энн в голове тут же возникло с полдюжины размытых ходячих истин, надерганных то ли из молитвенников, то ли из глянцевых журналов. Во всех речь шла о верности, продолжении рода и здоровых сексуальных отношениях.
А вместе с ними явились образы рисунков. Энн поднялась с постели. Она не проиграла битву с нежностью. Она перешла на ее сторону. И теперь лицом к лицу столкнулась с настоящими и грозными врагами.
Выстрой их в ряд. Назови их по именам. Определи тех, кого нужно казнить, тех, кого нужно посадить под замок, и тех, кого можно обратить в свою веру. Ибо если ей суждено любить Эвелин, ей придется сразиться со всем своим проклятущим миром, включая те его части, без которых она не представляла своей жизни.
 
Энн оделась и спустилась в столовую, чтобы позавтракать. Она попыталась вести себя с Франсис так же непринужденно, как делала Эвелин. Это было нетрудно, потому что Эвелин использовала тактику Энн: она говорила правду. Но колючая правда Энн смущала и ставила в тупик, а правда Эвелин была обнадеживающей и успокаивающей.
— Я слышала, ты прошлой ночью спала с Эвелин? — весело спросила Франсис.
"Ну, не совсем", — захотелось ответить Энн, но она сдержалась. А потом, глядя, как Франсис разбивает яйцо и выливает его на сковороду, она задумалась: и почему она всегда держится на расстоянии от Франсис? Как бы та ни старалась казаться заурядной и ничего не замечать, но в интуиции и великодушии ей отказать было нельзя.
На какое-то мгновение Энн захотелось сказать ей что-то хорошее, задать откровенный вопрос, но ее привычка к одиночеству оказалась сильнее. Вместо этого она призвала на помощь глупый, древний, но понятный Франсис пищевой ритуал и сказала:
— Франсис, поджарь мне, пожалуйста, не одно яйцо, а два.
У себя в комнате она не стала вытаскивать альбом для зарисовок, а просто села и уставилась на пустой стол, пытаясь разглядеть возможные последствия решения, которое она, кажется, уже приняла.
Она собиралась ухаживать за Эвелин по всем правилам. Не просто соблазнить ее тело, но завоевать ее разум и сердце. "Прекрати. Не стоит оно того..." Что ж, возможно, это мудрый совет. Странно, насколько ясно подсознание воспроизвело голос ее матери. Голос, которого она не слышала вот уже девятнадцать лет.
И ты тоже одна из врагов, которых мне придется убить. С этим сломанным и криво сросшимся воспоминанием каким-то образом были связаны телесные желания Энн.
Ее гордая чувственность, ее обширный сексуальный опыт, изобретательность и умения сейчас не имели никакого значения. Когда они с Эвелин занимались любовью, ее тело смутно жаждало нежности, открытости, близости, которых никакие умения не могли заменить. Более того, они больше не могли и не должны были защищать ее от тесной связи, что возникает между двумя человеческими существами.
Этих врагов нужно было переманить на свою сторону. Но настоящий страх у нее вызывала мысль о мире, в котором она жила, и который Эвелин по-прежнему находила пустым и ужасающим.
Энн не могла покинуть пустыню. Этот ландшафт стал домом для ее одиночества. И ей было трудно представить себя без "Клуба".
Она уже ощущала угрозу потерять видения, которые приходили к ней здесь, а это означало утратить вдохновение, источник творчества. А работа? С ней она вообще не знала, что делать.
Да зачем ей вообще ввязываться в эту битву? Кто такая Эвелин, чтобы просить ее об этом? И просила ли она ее? Энн не знала. Она сама от себя этого требовала. Если она отступится, то потеряет часть себя. Ужасно важную часть.
"Да я даже не знаю, что это..." — глаза Энн на мгновение сфокусировались на фотографиях детей. Возможно, она что-то уже утратила за эти последние четыре года: старые привычки, взгляды на жизнь, друзей.
Друзья достались ей в наследство от отца. Большинство из них она не видела с тех пор, как он умер, если не считать случайных встреч. Одному или двум знакомым из университета она до сих пор периодически звонила, но не часто. И еще была Кейт Буэлл. С ней она не виделась уже несколько месяцев.
 

— Я хочу познакомить Эвелин с Кейт Буэлл, — объявила Энн вечером за обедом.
— Какая хорошая идея, — отозвалась Франсис. — Кейт вам понравится, Эвелин.
— Кто она такая? — спросила Эвелин.
— Она расскажет вам о себе куда лучше, чем это сделаем мы, — сказал Уолтер. — У нее рот не закрывается.
— Это пожилая дама, — объяснила Энн. — Ее муж был журналистом. Она сама — дочь шахтера, выросла в Вирджиния-Сити. Прожила в Неваде всю жизнь. Давай я попробую уговорить ее прокатиться и поужинать с нами в четверг? Она любит, когда ее вывозят на прогулку.
Если ей удастся отыскать и скомпоновать кусочек мира, который Эвелин сможет понять и полюбить, то казино, куда Энн уходила каждую ночь, станет не таким важным, и ей удастся сохранить его для себя.
Но с ночной смены Энн вернулась в сомнениях. Свет в комнате Эвелин не зажегся. И она не просила Энн ее разбудить, но дверь ее комнаты была чуть приотворена. Энн немного постояла в коридоре, а потом шагнула в темноту.
— Ты не спишь?
— Нет.
— Не зажигай свет. — Энн присела на краешек кровати и почувствовала, как руки Эвелин обнимают ее за плечи, за шею, гладят по лицу. — Правда не спишь? Хочешь сигарету?
— А ты сможешь их найти в этой тьме?
— Думаю, да. — Энн провела рукой по тумбочке, ощупывая предметы, пока не наткнулась на сигаретную пачку с плотно засунутыми под целлофановую обертку спичками. Она поднесла огонек к кончику сигареты, какое-то мгновение подержала спичку горящей, а потом резким движением погасила. — Вот.
— Как ты?
— Сама не знаю.
— Хочешь выпить?
— Нет.
— Тогда иди в постель.
— А ты меня хочешь?
— Очень. Прямо сейчас.
Поначалу не было никакой спешки, никакой настойчивости, только желание узнать Эвелин, дать ее желанию расцвести, служить ей.
А потом самые простые ощущения, которых Энн до сих пор никогда не испытывала и в существование которых не верила, подхватили ее и соединили с Эвелин, проникли в кровь, выплеснулись дикой, естественной, безудержной поэзией, пока тишина, в которой они обе лежали, не сделалась сном.
— Энн?
За окном светало.
— Ты не должна оставаться здесь, дорогая.
Энн неохотно выбралась из постели. Когда она глянула на Эвелин, та уже снова спала. Энн повернулась и тихонько пошла к себе, осознавая, что один из ее врагов только что был побежден.
 

В четверг они с Эвелин поехали в гостиницу квартирного типа, где жила Кейт Буэлл, и Энн вдруг ощутила прилив уверенности.
— А давай теперь поведешь ты, пока я буду развлекать нашу гостью? — предложила она, выходя из машины.
— Только тебе придется показывать мне, куда ехать, — ответила Эвелин, перебираясь за руль.
— Конечно. Сейчас вернусь.
Энн с гордостью подвела к машине Кейт. Это была миниатюрная женщина, несмотря на свои семьдесят пять сохранившая легкость движений и звонкий молодой голос.
Она с удовольствием выбралась на прогулку и радовалась новому знакомству, поскольку прекрасно осознавала, что удел старости — перебирать прошлые воспоминания и вести беседы о минувших днях, и что старые друзья, какими бы славными они ни были, не могут дать ей ощущения живой радости и удивления, которые она испытывала, заново рассказывая о своей богатой событиями жизни.
Новые слушатели делали ее счастливой. Но она не была полностью поглощена собой. Ей нравились люди, нравились новые идеи и мысли.
— Твои новые рисунки в "Территориал Энтерпрайз" просто изумительные, Энн, — сказала она, едва усевшись в машину. — Вы их видели, миссис Холл?
— Нет, не видела. Я вообще еще не видела ни одной работы Энн.
— Вы непременно должны их посмотреть. У этой девочки настоящий дар, и не только к рисованию. Остроумие. Интеллект. Широкий кругозор.
Вы знаете, мне часто приходит в голову, что газетные рисунки — я сейчас говорю о действительно хороших работах — это самая точная летопись нашей ежедневной истории. Не хочу умалять другие виды искусства, но думаю, что придет время и люди осознают значимость этих мимолетных набросков. Энн, меня серьезно обеспокоила твоя работа, которую опубликовали в "Нью-Йоркер" примерно месяц назад.
— Правда, Кейт?
— Да. Мне показалось, я вижу в ней этот странный налет равнодушия и жестокости, который сейчас считается едва ли не признаком тонкого психологического юмора. Ты, наконец, занялась рисованием всерьез?
— Здесь направо, Эвелин, — сказала Энн. — Нет. Я по-прежнему работаю в "Клубе".
— Интересно, надолго ты там застряла?
— Я думаю, навсегда.
— Может, и так. Хотя идея хранить верность чему-либо, кроме человеческого сердца, кажется мне сомнительной. Но природа — это совсем другое дело! — Кейт посмотрела вперед. — Мы что, едем за город?
— Да, в ресторан на Тахо Роуд.
— Как славно. Энн сказала мне, что вы специализируетесь на литературе, миссис Холл?
— Да, — ответила Эвелин.
— Должна признаться, я по отношению к литературе испытываю чувство вины. Когда-то я ее читала. А теперь не могу читать ничего, кроме документалистики и богословских работ. Даже интересно, почему так выходит? Казалось бы, когда мы стареем и начинаем готовиться к новой жизни, мы бы должны обратиться именно к литературе, ведь в ней сходятся факты и философия... но этого не происходит.
Вместо этого мы с головой погружаемся в прошлое и позволяем себе впасть в мистицизм. Ужасное сочетание. Я до сих пор читаю Шекспира, но только комедии... мне кажется, или это огни на Вирджиния Хиллз? Я вас совсем заболтала. Вам нравится пустыня, миссис Холл?
— Она начинает мне нравиться, — ответила Эвелин. — Но при этом по-прежнему вызывает благоговейный трепет.
— Нет на этой земле более нежного и прекрасного места. Или это мне так кажется? Я без ума от нее. Несколько лет назад я попробовала уехать отсюда. Все мои старые друзья живут в Городе. Мой лечащий врач практикует в Сан-Франциско.
Казалось, что переехать туда — это очень разумный поступок, и знаете, примерно месяц мне там даже нравилось, а потом я поняла, что больше не могу там оставаться. Нельзя сказать, что мне не хватало собственного прошлого — его как раз легко можно было взять с собой. Мне недоставало вот этой самой пустыни, ее запахов, ее красок, ее тишины.
— Кейт, а ты читала новую книгу о заброшенных городах? — спросила Энн.
— Читала. Даже купила себе личный экземпляр, чего уже давно не делаю. А ты ее читала?
— Еще нет.
— Я могу тебе ее дать. Хочешь?
— С удовольствием взяла бы на время.
— Нет, я отдам ее тебе насовсем. Напомнишь мне, когда мы вернемся домой, а то я вспомню об этом, когда ты уже уедешь, и мне будет неловко, что я такая забывчивая. Так мило, что ты помнишь обо мне, Энн. Я теперь нечасто куда-то выбираюсь. Любое действие требует чрезмерных усилий.
 
Энн показала Эвелин поворот на Тахо Роуд, они проехали еще немного и оказались у ресторана. До гор отсюда было далековато, но здание стояло на возвышении, и с него открывался широкий, бескрайний вид на северную часть пустыни.
— Я думаю, это то самое заведение, где молодой Эрни Трул играет на пианино, — сказала Кейт. — Ты с ним знакома, Энн?
— Не совсем. Но имя слышала.
— Твой отец хорошо знал его отца. Отец Энн вообще знал в этом городе всех, — сказала Кейт Эвелин.
— Не совсем, — улыбнулась Энн. — Всех в этом городе знаешь ты.
— Теперь уже нет. А вот когда издавала газету, тогда да, определенно знала.
— Вы издавали газету, миссис Буэлл? — спросила Эвелин.
— Издавала, и у меня это весьма паршиво получалось. — Кейт похлопала Эвелин по руке.
И именно Эвелин она взяла под руку, когда ей нужно было подняться по ступенькам, именно Эвелин она попросила посоветовать ей коктейль, именно к Эвелин она все чаще и чаще обращалась в разговоре.
— Пойдемте, — предложила Энн, когда официант принес коктейли. — Давайте выйдем на террасу. Ты не замерзнешь, Кейт?
— С мартини я еще и вас обеих согрею.
Терраса была небольшой: всего на три столика, и они оказались единственной компанией, рискнувшей выбраться на свежий воздух. Кейт говорила о своей газете, но вдруг оборвала рассказ на полуслове.
— Послушайте! — сказала она, и в наступившей тишине их охватило великое молчание пустыни. — Если я потеряю зрение, потеряю обоняние, я все равно буду знать, где нахожусь.
Энн смотрела, как Эвелин глядит на сидящую рядом мудрую женщину, на подступающий издалека вечер, на пустыню, уже укрытую тенями высоких гор, и надеялась увидеть на ее лице новое понимание свободы и покоя, которыми была полна эта безмолвная и безлюдная земля.
— Мне хочется звать вас Эвелин, — вдруг сказала Кейт. — У вас такое красивое имя. Вас не смутит, если я попрошу вас называть меня Кейт? Я знаю, что уже стара, но все те, кого я люблю, зовут меня Кейт.
— Кейт, — сказала Эвелин и улыбнулась пожилой даме. — Конечно, я с удовольствием буду звать вас Кейт.
— У старости есть свои преимущества. Например, любовь становится очень простым делом. Ты больше не боишься следовать зову сердца. А у вас, Эвелин, одно из самых красивых лиц, которые мне когда-либо доводилось видеть. Ваше имя хочется повторять, а на вас — смотреть снова и снова.
Энн улыбнулась при виде искренней радости Кейт и смущенного удовольствия Эвелин. А потом она услышала, как Эвелин просит Кейт вернуться к рассказу о саге, которой стала ее жизнь.
Энн знала эти истории сызмальства. Знала их наизусть, и ей нравилось иногда повторять про себя фразы Кейт, пятнадцать лет остававшиеся все теми же.
Она слушала очень внимательно, но время от времени голос Кейт в вечерней тишине начинал звучать легко и бесплотно, словно щебет какой-то ночной птицы. В такие моменты Энн по-настоящему отдыхала.
Когда официант сообщил, что ужин подан, они вернулись в зал, к звукам пианино, на котором играл Эрни Трул. Кейт тут же подошла к нему, а Эвелин с Энн направились к столику.
— Правда, здорово? — спросила Энн.
— Да, — ответила Эвелин. — Твой мир полон чудес.
— Твое имя хочется повторять, — негромко сказала Энн, — а на тебя — смотреть снова и снова.
 
Назад машину вела Энн. Они ехали по ночной дороге к алмазным россыпям огней Рино.
Энн поднялась к Кейт, чтобы взять обещанную книгу.
— Ты привезешь Эвелин повидаться со мной до того, как она уедет? — спросила Кейт.
— Да, Кейт. Скоро.
Слова Кейт "до того, как она уедет" наполнили Энн внезапным беспокойством. Она заторопилась назад, к машине, как будто пара лишних секунд могли что-то решить. У нее оставалось так мало времени! И она уже потратила впустую значительную его часть.
— Ты когда-нибудь соберешься показать мне свои работы? — спросила Эвелин по дороге домой.
— Да, — отозвалась Энн.
— Может, сегодня?
— Если хочешь.
 
Сначала Энн показала ей серию рисунков, которые сделала для местных газет. Большинство из них были отдельными работами, обыгрывающими историю Невады или злободневные события.
Там было несколько политических карикатур, направленных против строительства на землях Невады ядерных полигонов. Эвелин долго держала в руках и разглядывала весьма тщательно прорисованный набросок ядерного взрыва с подписью "...и возрадуется страна необитаемая и расцветет как нарцисс".
— Они все довольно стандартные, — сказала Энн.
— Ты пацифистка?
— Да вроде бы нет, — ответила Энн. — Просто иногда у меня бывает такое настроение, мгновения, когда я задумываюсь о том, как изменить мир. Но я считаю, что единственное, что возможно изменить — это свою точку зрения. Прищурь глаза, скоси их к переносице, а потом закрой оба.
— Тем не менее, ты рисуешь сатирические карикатуры.
— Они продаются. Я не хочу сказать, что рисую их из трезвого расчета, но это же карикатуры, они по определению вещь несерьезная. Просто выхваченный из времени миг. Они недолговечны.
— Тогда... ты не согласна с Кейт?
— Мне нравятся ее идеи. А вот коллекция того, что мне удалось продать в большой мир.
Эвелин молча листала страницу за страницей.
— Ты, как и Кейт, видишь здесь "странный налет равнодушия и жестокости, который сейчас считается едва ли не признаком тонкого психологического юмора", — сказала Энн.
— Эти рисунки великолепны. И нет в них ни равнодушия, ни жестокости. Но они какие-то... неуверенные, что ли. Не знаю, понимаешь ли ты, что я хочу сказать? Это какая-то очень сдержанная сатира. Но при этом знающая себе цену. Чересчур упрощенная, может быть? Отдельные работы мне нравятся, но я не очень разбираюсь в этом виде искусства.
— Они слегка трусливые, вот что с ними не так, — сказала Энн. — Совсем чуть-чуть нечестные.
С этими словами она медленно потянулась за последним альбомом, словно сомневаясь, стоит ли раскрывать свое настоящее видение.
До сих пор она не показывала "Яблоко Евы" никому, но Эвелин его показать было нужно. Она прекрасно понимала, что рисунки в этом альбоме — ее единственные настоящие и серьезные работы.
— А куда ты продала эти рисунки? — спросила Эвелин, принимая в руки альбом.
— Никуда. Эти я никуда не посылала.
Эвелин молча переворачивала страницы, а Энн смотрела через ее плечо. То, что у рисунков появился зритель, помогло ей отстраниться от собственных работ и посмотреть на них свежим взглядом.
Она увидела собственный стиль, который в опубликованных работах проступал лишь намеками. Рисунки были полновесными и яркими. Их нельзя было назвать робкой сатирой. Они несли в себе откровенную иронию.
— Энн Чайлдс, — наконец произнесла Эвелин, — да ты моралистка!
— Нет, — отозвалась Энн. — Я просто познала добро и зло. Вот и все.

0

10

Глава 7
 

Эвелин часто проводила вечера в комнате Энн, изучая ее домашнюю библиотеку, причудливую смесь случайно подобранных сокровищ, свидетельство неустоявшихся вкусов хозяйки.
Поначалу Эвелин приходила сюда в поисках книг, которые были нужны ей для работы, но позже, обнаружив подчеркнутые хозяйкой строки и заметки на полях, начала по кусочкам собирать сборник любимых афоризмов и цитат Энн.
Обычно она заваливала рабочий стол Энн книгами, садилась и начинала выписывать отрывки.
Из Гете: "Человек рождается не для того, чтобы разрешить загадку вселенной, но чтобы определить, в чем она состоит".
Из Конрада: "Любая претензия на высшую справедливость пробуждает во мне то презрение и негодование, от которых философский ум должен быть свободен..."
Из Сьюзен Лангер: "Наличие парадокса является признаком ошибочной теории, тогда как последовательная, ясно и точно изложенная концепция, например, процесс осознания опыта, есть философия…"
И снова Лангер: "…свойственная христианству система взглядов, которая отождествляет дьявола с плотью, а грех — со страстью. Эта концепция объединяет дух жизни и отца лжи воедино, хотя обычно они находятся в диаметрально противоположных точках…"
Из Фенимора Купера: "Мужчины чувствуют куда больше, чем себе в этом признаются, поэтому даже самое малое чувство вполне способно разрушить самую большую философию…"
Из Толлера: "Я чту свой труд и лишь ему служу. Один он правит мной…"
Из Сафо: "…Но я скажу: все, что любимо — живо…"
Ее внимание привлекла строфа, которую Энн не подчеркнула:

Ведомо мне теперь, почему Эрот
Из всех сыновей Земли и Небес
Любимый самый...

Ее она выписывать не стала. Сейчас ей было куда интереснее не размышлять о своем восприятии, а собирать из осколков отражение Энн.
В этих книгах, словно в старых фотоальбомах, можно было обнаружить искренние или постановочные кадры, мгновенные слепки ее образа мыслей. В некоторых цитатах сама Энн была едва различима, сливаясь с рядами молодых американцев, отождествляющих себя с раскидистой, жизнерадостной банальностью, столь щедро воплощенной в героях западной интеллектуальной литературы. Впрочем, возможно, Энн так проявляла иронию?
Но там, где Энн не оставила пометок на полях, Эвелин не могла ничего утверждать наверняка. Иногда, либо в самых небрежных, либо в самых разборчивых заметках Эвелин мгновенно распознавала неординарные, своеобразные представления Энн, но при этом не всегда их понимала. Она посмотрела на еще одну подчеркнутую строку Сафо:
Слухи ходят, молва людская,
о Леде,
что однажды яйцо отыскала
снега белей,
в гиацинтах диких.

Для безрассудно храбрых этот мир — порочное, но в сущности, безобидное место? Эвелин всегда относилась к миру с недоверием. В последнее время это ощущение притупилось и почти ушло, но надолго ли?
Частички Энн никак не хотели подходить друг к другу: казалось, что она живет одновременно в нескольких разных мирах, с ее лишенным всякой морали поведением и моральными принципами, с ее отзывчивостью и неистовым гневом, с ее импульсивным безрассудством и утонченной чувствительностью. Кто же она есть?
Эвелин отодвинула книги и встала из-за стола. Сейчас было около двух ночи. Наверное, ей придется прождать еще пару часов, не меньше.
— "Ведомо мне теперь, почему Эрот...", — негромко проговорила она, потянулась, зевнула и поняла, что смутный намек разбудил в ее теле всепоглощающее желание. Удивительно... Не то, что она его чувствовала, нет. Как она могла годами его не ощущать, вот вопрос?
Вместе с пробуждением тела пришли страсти иного рода. Они не были ей совсем в новинку: Эвелин смутно припоминала, что они принадлежали той личности, которой она должна была стать в процессе взросления и уже почти стала, но свернула на долгие окольные тропы брака.
Она никогда не была искательницей приключений (кроме как в собственном воображении), но не боялась их, а если и боялась, то страх был не более чем приправой, что только разжигала ее аппетит, в особенности, к людям.
До замужества и даже в первые годы после войны у них обоих было много друзей, но, по мере того как они с Джорджем стали отдаляться друг от друга, они погружались в обособленное одиночество.
Джордж первым отказался от контактов с людьми, но Эвелин тоже стала их отсекать, опасаясь, что малейшее проявление доверительных отношений может обнаружить ее несостоятельность и ощущение провала.
Но теперь она была открыта, и сама уязвимость, которая раньше так пугала ее — уж не ожидала ли она, что ее разденут догола и отхлещут кнутами, в самом деле? — сама эта уязвимость наполняла ее бесшабашной храбростью.
Для человека, более десяти лет получавшего в ответ вялую дежурную реакцию, да и ту в основном, негативную, выпущенное на волю желание и любопытство стали своего рода спасением. Эвелин отдалась им с ревностью новообращенного.
Нет, она отдала себя Энн. Именно через нее Эвелин смогла прикоснуться к этому миру. Она чувствовала, что может испытывать интерес и беспокоиться обо всех и всем, что было важно для Энн: Сильвер, пустыне, Кейт, рисунках.
Это было заложено самой природе Эвелин. Когда она училась играть на пианино, то не воображала себя концертирующей пианисткой — ей хотелось стать концертмейстером. Когда она начала рисовать, то мечтала стать портретисткой.
И даже ее любовь к языку не обернулась писательством или карьерой критика. Выходит, ценность ее собственной личности напрямую зависела от человека или идеи, которым она служила? Получается, на самом деле она слаба или, по крайней мере, не так сокрушительно сильна, как сама об этом думала? Выходит, она зависимый человек?
— Конечно, — сказал бы Джордж. — Зависима так, как кукловод зависит от марионетки. И у тебя отличный вкус к людям. Ты их поедаешь.
— Только не тех, кто сам по себе крепкий орешек, — ответила она и впервые услышала в собственном голосе давнее, невысказанное презрение к слабостям мужа.
— Мне за него стыдно. Он меня унижал. — И она ощутила присутствие некого монстра, чудовища, неспособного к сочувствию, неспособного к любви. Этим чудовищем была она.
Это он сделал ее такой, когда просил покориться его болезненной воле, требовавшей одновременно, чтобы она служила ему опорой во внешнем мире и зависела от него в частной жизни, заменяла ему мужественность и была ему женой.
И она старалась — ошибка, за которую вряд ли следовало винить целиком его. Это был ее выбор: загнать под спуд ощущение, что это неправильно. Презирая Джорджа, она презирала себя.
Им обоим нечего было стыдиться, кроме одного: обоюдного добровольного участия в старомодном шаблонном фарсе, в который превратился их брак. Его не могли спасти ни мужественность, ни женственность
Любопытное наблюдение: отказываясь от всех внешних признаков женственности, Эвелин в то же время все сильнее осознавала собственное женское начало, причем оно и рядом не стояло с притворным материнством, как она раньше опасалась.
Нет, в те моменты, когда она смотрела на спящую Энн, та была ребенком, ее ребенком. А иногда, когда Эвелин замечала тоненькие злые шрамы на ее запястьях, ей приходилось силой подавлять животную ярость, всепоглощающее желание защитить и уберечь.
Но эти чувства приходили от случая к случаю. А сейчас, пока она ждала, ее охватило чудесное физическое нетерпение, желание, чтобы Энн поскорее оказалась дома. Воспоминания о предыдущих ночах придали ее предвкушению силу и уверенность.
Эвелин с юности находила свое тело весьма привлекательным, а теперь начала выбираться из-под строгих ограничений, которые сама наложила на собственный образ мышления, открывая для себя новый мир.
Она могла изъясняться витиевато, иногда даже остроумно, чтобы Энн не только восхищалась ею, но еще и наслаждалась происходящим. Эвелин хотелось быть очаровательной, вызывающей, желанной — все эти качества она никогда раньше не стремилась проявить, то ли из гордости, то ли из боязни провала. А теперь они казались естественными, почти инстинктивными.
В чуде удивительного грехопадения ей раскрывалось, что она по своей природе — женщина. И как это прекрасно: быть женщиной.
 
— Мне бы хотелось еще раз съездить на Пирамид-Лейк, — сказала она Энн, когда та вернулась домой.
— Серьезно?
— Да, а еще я хочу сходить в "Клуб". Я почти собралась туда вчера вечером, но потом подумала, что сначала нужно спросить тебя. Когда Сильвер приглашала меня в субботу, ты была категорически против.
— Я не думала, что тебе хочется пойти.
— Ты спишь с Сильвер, так ведь? — внезапно спросила Эвелин, пораженная собственной прямотой.
— Да.
— И со многими ты еще спишь?
— С немногими. С некоторыми. Ты против?
— Не знаю... — ответила Эвелин, но вспомнила лютую ревность, охватившую ее, когда Сильвер купила Энн платье. Ей не хотелось врать. — Да. Полагаю, это ужасно старомодное и... отсталое чувство, да?
— Нет, — с улыбкой ответила Энн. — Верность — это такое вечнозеленое, здравое слово, что растет, как сорная трава, в каждом саду.
— Ты к нему неодобрительно относишься?
— Не знаю. Думаю, у меня на него аллергия, вот и все.
— Должна ли я предаться распутству, чтобы уберечь тебя от высыпаний и волдырей?
— Нет! — резко ответила Энн.
— Вот как? Выходит, у тебя аллергия исключительно на собственную верность.
— Не говори с такой окончательностью. Я — человек переменчивый. Перерастаю вещи или отдаляюсь от них. Может, завтра я весь дом разукрашу верностью и обнаружу, что вполне могу жить с ней, испытывая только легкий зуд.
— Какое-то время.
— Какое-то время, — согласилась Энн. — На самом деле, я не понимаю, как люди дают брачные обеты. Вот ты, например? Одно дело — отречься от прошлого, но как ты могла отречься от будущего?
— Полагаю, я никогда не осознавала, что оно у меня есть.
— Так ты поэтому вышла замуж за Джорджа? — грубо спросила Энн. — Прости...
— Все в порядке. Когда задаешь прямой вопрос, справедливо ожидать того же. Только вот, кажется, я неспособна ответить тебе с той же легкостью, с которой ты ответила на мой. Полагаю, я вышла за него замуж потому, что думала, что любила его. И мне хотелось замуж. Но вряд ли тебя устроит такое простое объяснение, да?
— Не такое оно уж и простое. Почему тебе хотелось замуж?
— Я хотела детей. Хотела жить в своем доме. Хотела быть женщиной.
— Это все означает быть женщиной?
— Так я думала, — ответила Эвелин. — Но я была самой обычной девушкой, милая.
— Почему ты с ним разводишься?
— Я вынуждена, — ответила Эвелин.
— Объясни мне, Эвелин, — потребовала Энн. — Скажи. Мне нужно это услышать. Мне нужно знать.
 
Эвелин пристально посмотрела на Энн. Если она скажет ей, расскажет правду об уродливой бесчеловечности, которую сама помогла создать и поддерживала на протяжении последних лет, на что ей останется надеяться?
Сможет ли Энн найти в том, что от нее осталось, хоть что-то достойное восхищения, принятия и любви? Опасная эйфория последних дней болезненно отозвалась в ее теле, словно ущемленный в затылке нерв.
Гордость и гнев всколыхнулись и заслонили страх. Она, должно быть, лишилась разума, когда втянулась в эти отношения. Да, лишилась разума. Энн стала еще одной попыткой морального самоубийства, от которого Эвелин только-только оправилась.
— Эвелин, — откуда-то издалека донесся голос Энн. — Эвелин, послушай меня.
— Нет.
— Мне нужно знать, Эвелин. Я люблю тебя. Ты должна мне сказать.
Эвелин повернулась к двери.
— Эвелин?
— Ты хоть в малейшей мере представляешь, что ты творишь? — спросила Эвелин. — Думаю, нет. Полагаю, ты в некотором роде весьма невинна, а вот я — нет.
— Да, — криво усмехнулась Энн. — Это ведь тебя изгнали из райского сада.
Горечь ее слов затронула Эвелин так, как не смогли бы ни нежность, ни мольба. Она повернулась и взяла Энн за плечи.
— Но не за то, что я ела яблоки. Я поедаю людей.
— В твоей мифологии все смешалось, — сказала Энн. — Но чего ты боишься?
— Я не боюсь.
— Боишься.
— Значит, я боюсь за тебя.
— Я тебе не верю. Ты можешь бояться меня... а может, и должна. Не знаю. Думаю, ты по-своему очень даже права: я не знаю, что я творю. Разве что рискую сомнительного качества, но все-таки важным миром ради прихоти, которую зовут Эвелин Холл. Может, это я хочу тебя съесть, кто знает? Хотя я так не думаю. И не думаю, что ты мне это позволишь. Во мне тоже можешь быть уверена. Ничьей едой я не стану.
— Ты не знаешь. Не знаешь.
— Чего ты боишься?
— Себя, — ответила Эвелин. — Не могу представить, что ты, зная, кто я есть, можешь меня любить. И не могу представить, что если даже полюбишь, то из этого выйдет что-то хорошее.
— Почему?
— Энн, мой муж не вылезает из психиатрической лечебницы. Его врачи сказали мне, что единственное, что я могу для него сделать, это с ним развестись. Я для него что-то вроде отравленного альтер эго, идеал, судия. Я ответила докторам, что развестись не могу. Я же с ним венчалась. Они отправили меня к моему духовному отцу, и тот весьма мягко и тактично указал моральные лазейки, через которые можно ускользнуть, прикрывшись бесконечными мудростью и великодушием божьими.
Очевидно, с точки зрения Господа, если ты проделала большую, тщательную работу и разрушила личность человека, тебе больше не нужно соблюдать ему верность. Ты можешь выйти из игры. И ты не просто можешь, от тебя требуется нарушить букву закона, чтобы соблюсти его дух. Это, конечно, если предположить, что от духа хоть что-то осталось. Я вынуждена развестись с Джорджем. У меня нет другого выбора.
— Ты не хочешь с ним разводиться? — спросила Энн.
— Сказать тебе правду? Нет, не хочу. Я бы предпочла, чтобы он умер.
— И что тебя так пугает? Неужели ты думаешь, что это из ряда вон выходящее чувство? Это нормально, точно так же, как представлять себя мертвой, а его — охваченного ужасными сожалениями. Вполне возможно, что он тоже желает смерти себе. Или тебе. Это почти одно и то же.
— Но я его уничтожила.
— Вот уж нет. В тебе говорит самомнение, и чем раньше ты от него избавишься, тем лучше.
— Самомнение?
— Я не знаю, какой Джордж человек, — спокойно сказала Энн, — но полагаю, что отнюдь не весь его жизненный опыт связан с тобой. Ты ведь его не рожала? Не растила? Ты не была с ним на войне? Ты могла не суметь выручить его, Эвелин. Ты могла помочь сформироваться его кошмарам и стать персонажем некоторых из них. Но разрушить его личность? Нет. В конце концов, он еще жив. Врачи сказали, что будет лучше, если ты с ним разведешься. Ну, и что в этом такого ужасного? Тебе когда-нибудь приходило в голову лечь под нож хирурга вместо него? Увидеть его сны? Умереть вместо него? Все эти вещи люди проделывают в одиночку. Лишиться рассудка — одна из них. Видимо, ему придется через это пройти, но вместе с ним ты этого сделать не можешь. Дай ему свободу.
— Я была с ним не для того, чтобы вместе сойти с ума, — ответила Эвелин. — А для того, чтобы не дать сойти с ума ему.
— И что ты для него сделала?
Эвелин начала проговаривать свой монолог, полный тяжелой, холодной вины, и вдруг поняла: вот он, суд, которого она ждала, но это будет не официальное заседание, и приговор ей будут выносить не уполномоченные законом чужие люди, заранее договорившиеся, что отпустят ее на свободу.
И нет смысла признавать свою вину перед Богом: Он, судя по всему, уже проклял ее своим небрежным прощением.
Судьей будет ее собственное юное отражение, в чье честолюбие, нравственность и невинность она, как ни странно, верила.
Глядя Энн в лицо, Эвелин поняла, что может рассказать не только о чувстве вины, но и о гневе, и о своих стремлениях и желаниях. В итоге она смогла озвучить мучавший ее вопрос:
— Что же означает моя любовь к тебе? А вдруг это какое-то окончательное извращение, порожденное моей неполноценностью и жаждой?
— Ты как-то говорила, что прикрывать распутство высоконравственными названиями — грех. Не совершаешь ли ты ту же ошибку, только наоборот, когда называешь любовь — извращением?
— Откуда ты знаешь, что это — не просто красивые слова?
— Я не знаю, — ответила Энн. — Любовь к тебе пугает меня до смерти.
— Я похожа на твою мать?
— Нет. Совсем нет.
— Ты ее правда помнишь?
— И очень хорошо, — ответила Энн. — В последний раз, когда я ее видела, мне было шесть. Я игралась в песке. Мы тогда жили в Кармеле. Я видела, как она спускается к пляжу. Больше она не вернулась.
— Куда она делась?
— Сбежала к одному из своих любовников, я так понимаю. Отец сказал, что она страдала нимфоманией. Он винил себя за нетерпимость, и это говорит только о том, что он ее очень любил и так и не оправился от чувств.
— А Франсис?
— К ней он питал нежную привязанность. Но я думаю, что до самой смерти он надеялся снова отыскать маму. Я у него, конечно, тоже была... Мы оба ее искали. Это была такая игра.
Даже когда Франсис с Уолтером переехали к нам, папа продолжал спрашивать: "Кто папино солнышко?" Отвечать полагалось: "Мамочка". А потом он говорил: "А кто еще папино солнышко?" Им уже была я. Франсис в этой иерархии вообще отсутствовала. Он к ней хорошо относился. Заботился, но сам продолжал разыскивать мать.
— Что ты чувствовала по отношению к ней?
— Мне казалось, что я ее обожаю. Наверное, на самом деле я ее ненавидела, ревновала к тому, что она держит отца мертвой хваткой. Страдала из-за того, что она меня бросила. Но я не осознавала этого до смерти отца. С тех пор я все время пытаюсь уничтожить ее образ, который он мне навязал.
— И это как-то связано со мной, да? — спросила Эвелин.
— Да, — ответила Энн. — Думаю, да. Я всегда спала с женщинами, чтобы доказать себе: они — это не мать, которую я должна разыскать. Чтобы доказать, что ее не существует. Так что ты смело можешь назвать мою любовь к тебе извращенной и разрушительной.
— Ты так ее воспринимаешь?
— Нет, совсем нет, — ответила Энн, — но мои чувства могут таить в себе намеренный умысел.
— Твои чувства меня не особенно пугают.
— Да. Ты рассматриваешь себя как классический клинический случай. И даже если ты обречена на бесплодие и сексуальную дисгармонию, у тебя все равно остается достаточно нравственных принципов, которые не позволят тебе беспокоить своими страданиями тех, кто тебе небезразличен. Если силой поставить тебя перед выбором, ты заведешь собаку.
— Думаю, да, — отозвалась Эвелин, заставляя себя не содрогнуться от жестокой точности, с которой ее описала Энн.
— Эвелин... Эвелин. Ты не так проста. Тебя нельзя свести к описанию в учебнике. Ты — человек, личность.
— А ты?
— Насчет себя я не настолько уверена, — усмехнулась Энн. — Но я готова вести себя так, словно я — человек. Готова рискнуть и поставить на эту возможность. И ты тоже. Почему ты меня вообще полюбила?
— Слабая вовлеченность в социальные отношения. Скрытая гомосексуальность. Моральная амнезия. Мазохизм. Мстительность. Но я намеренно игнорирую эти моменты. Мои определения, вероятно, весьма неточно описывают действительность.
— И поэтому, хоть ты и не хочешь задеть мои чувства, но ты осознаешь, что совершила ужасную ошибку. И надеешься, что я тебя прощу. Рассчитываешь, что мы сможем остаться друзьями, — в голосе Энн звучала неуверенная ирония, переходящая в гнев. — Почему ты меня вообще полюбила?
— Потому что не могла не полюбить, — ответила Эвелин и почувствовала, как смягчается ее голос. — Потому что я не могла не полюбить тебя, твои дикие, расхристанные чувства, твою взбалмошную невинность, твое яростное чувство долга, твое больное остроумие, твою безрассудную радость, твои ковбойские сапоги, твое абсолютно прекрасное тело, твои невероятные глаза. Я не смогла устоять. И не знаю никого, кто смог бы.
— Да их таких тысячи, наверное, — ответила Энн, и в ее голос вернулось теплота. — Но я рада, что ты не из их числа. Я не собираюсь тебя отпускать, Эвелин.
"А что ты собираешься делать? — подумала Эвелин. — И что собираюсь делать я?"
В объятиях Энн она могла исцелиться от всепоглощающего личного страха и нравственной паники. Ей она верила больше, чем Энн верила самой себе. Но каждый миг, проведенный ими вместе, втягивал их в отношения, за которые нужно было отвечать. Отречься от прошлого легко, но сможешь ли ты отречься от будущего?
Может быть. Ничто никогда для нее не имело такого значения, как возможность сейчас быть с Энн.
Рядом с ней Эвелин с трудом могла припомнить, что же такого было в пустыне, что так ужасало и страшило ее.

   
Она провела машину по ровной, прямой дороге к Пирамид-Лейк так спокойно и уверенно, словно ехала в Санта-Круз. Однако ее очень радовало, что приедут они не на чистенький ухоженный пляж, битком набитый людьми.
В районе залива Сан-Франциско осталось совсем мало мест, куда можно было приехать и ожидать хоть какой-то уединенности. А именно уединенности ей и хотелось.
Они с Энн обе начинали нервничать из-за предосторожностей, которые им приходилось предпринимать, когда они вместе находились в доме, сдержанности, которую нужно было проявлять на людях, необходимости постоянно помнить о тонких стенах и ненадежных дверях, когда они оставались вдвоем.
А рассвет, так скоро наступавший после того, как Энн возвращалась домой, потихоньку становился символом вторгающегося в их отношения мира. Они даже не могли провести вместе целую ночь.
 
— Поедем на то же место? — спросила Эвелин.
— Да, давай.
— А если там будет кто-то еще?
— Я никогда никого там не встречала, к тому же сегодня будний день. На озере никого не будет, по крайней мере, до вечера.
— Хорошо, — сказала Эвелин. — Мы сможем поплавать без купальников.
— Ты становишься безрассудной.
— Я все время чувствую себя безрассудной. А сегодня хочу такой стать.
Эвелин подъезжала к каждому холму, ожидая, что за ним покажется вода, но когда они до нее добрались, она словно впервые увидела, как огромное распахнутое небо внезапно обрывается и плавно спускается к земле.
Она не стала парковаться у обочины, а дала машине перевалить за гребень холма и скатиться к берегу озера.
— Мне нравится твоя манера водить, — заметила Энн.
— Тебе нравится? И как же я вожу?
— Подожди, я же дорогу показываю. Следующий поворот — наш.
 

Солнце палило нещадно, песок под ногами обжигал, но прохладный, сухой ветер с озера нес с собой свежесть. Эвелин немного постояла и начала спускаться к пляжу.
Длинную, чистую линию горизонта лишь кое-где прерывали острые громады скал, чьи очертания были ясно видны на фоне выбеленного жарой неба. Их массивные отражения подрагивали на растревоженной ветром поверхности воды.
— Видишь вон те острова? Озеро получило свое название от них, — сказала Энн. — Я никогда там не была, но рассказывают, что там полно наконечников индейских стрел и гремучих змей. Интересно, правда это или вранье?
Упоминание о змеях заставило Энн быстренько оглядеться. До сих пор она была настолько поглощена психологическими опасностями пустыни, что ей и в голову не приходило принимать в расчет настоящие.
— Не беспокойся, — сказала Энн. — Они почти не встречаются у воды.
— Но, если они живут на островах... — Эвелин запнулась. — Впрочем, все равно. Я их не боюсь.
Она подошла к воде, к дюнам из белых ракушек, что усеивали берег. Наклонилась, зачерпнула полную пригоршню и с интересом, словно в первый раз, стала рассматривать.
Их крохотное, бесконечно повторяющееся совершенство казалось еще более волшебным среди этого огромного, распахнутого пространства. Неудивительно, что христианский бог пришелся здесь не ко двору.
Чтобы описать силы этого мира потребовалось бы привлечь множество местных духов и богов, сотворенных людьми, не столь уверенными в превосходстве собственного духа.
Эвелин подумала о католической церкви в Вирджиния-Сити. Пересаженная на чужую почву вера либо меняет свою сущность, либо умирает в чужеродном климате, словно калифорнийские секвойи.
Она слышала, что когда эти деревья перевезли в Австралию, они начали расти с неимоверной скоростью, а через шестьдесят лет поголовно засохли. Мысль не испугала ее, просто заставила посмотреть на происходящее с другой точки зрения. Возможно, люди тоже изменились. Эвелин подняла голову и встретила пристальный взгляд Энн.
— О чем ты задумалась?
— О том, меняются ли люди, когда переезжают с места на место.
— Я думаю, правильное слово здесь "приспосабливаются". Люди меняются, оставаясь на месте.
— Или не приспосабливаются и не меняются.
— Почему ты все еще носишь обручальное кольцо?
— Я не могу его снять. Хотя пробовала, — ответила Эвелин.
Энн опустилась перед ней на колени и взяла ее левую руку. Медленно, но уверенно она стащила кольцо с ее пальца, мгновение подержала пустой золотой ободок на ладони и протянула его Эвелин.
— Как ты это сделала? — изумленно спросила Эвелин.
— Работала как-то летом в ювелирном.
Эвелин посмотрела на кольцо и на белую полоску незагоревшей кожи вокруг собственного безымянного пальца.
— Что же мне с ним теперь делать?
— В Рино есть такая традиция: люди выбрасывают кольца в реку. А потом старики их выуживают и продают незадорого молодым парочкам, которые приезжают из Калифорнии, чтобы пожениться.
— Так вот почему они мне кричали!
— Кто?
— Старики под мостом. Они, оказывается, охотились за золотом.
— Да.
— Не думаю, что я хочу так поступить, — сказала Эвелин. — Интересно, можно ли как-то еще избавиться от обручального кольца, чтобы это не выглядело так символично-пошло.
Энн ничего не ответила.
— Что ж, — сказала Эвелин, — спасибо тебе. — С этими словами она опустила кольцо в карман куртки, и его тяжесть немедленно отозвалась пониманием: это всего лишь временное и не совсем удовлетворительное решение.
— Я и с пуговицами неплохо справляюсь, — проговорила Энн дразнящим, нежным голосом, — и с молниями, и с крючками...
— Как-то летом успела поработать еще и в магазине дамского белья?
— Нет, — откликнулась Энн. — В этой области я честный доброволец-любитель.
— Мы и правда здесь в полной безопасности?
— Не знаю, как насчет меня. А вот ты — точно нет, — поддразнила Энн.
— О, ты тоже, моя дорогая.
Она потянулась к Энн, но та ловко увернулась и побежала к воде. В дюжине ярдов от берега, но все еще на мелководье, она остановилась и повернулась к Эвелин. На какое-то мгновение Эвелин замерла, не в силах пошевелиться.
Откровенная, абсолютная, неприкрытая нагота Энн, совсем непохожая на образцы романтической живописи, полностью осознающая свою эротическую власть, пробудила в Эвелин хлесткую, самоуверенную, телесную силу. Вспышка желания обожгла ее нервы, словно жар солнца, в лучах которого они обе стояли.
Это была свобода, которой она так хотела: животная, открытая безднам небес, земли и воды. Она шагнула вперед, Энн нырнула и скрылась под водой.
"Теперь я знаю, почему тебя зовут маленькой рыбкой", — негромко произнесла Эвелин и поплыла. Наполнившая ее тело хищная сила властно гнала ее вперед.
Она плавала лучше, чем Энн, и уверенно настигла ее. Не проплыв и тридцати ярдов, Эвелин потянулась и левой рукой схватила Энн за бедро. Та перевернулась на спину, и они слились, невесомо переворачиваясь в воде.
— Давай на солнце, — сказала Энн. — На берег.
И теперь уже Энн владела и распоряжалась их телами. Ее вольная, не знающая границ страсть, невероятная открытость, которой она требовала, пробудили в Эвелин все смутные, доселе безымянные, животные желания, и ее тело сравнялось в неистовстве с телом Энн. А потом исступленный крик Энн разорвал окружающую тишину, словно голос какой-то загадочной морской птицы, и дальше они лежали тихо и неподвижно, без сил, но в полном умиротворении.
 
— С Сильвер у тебя тоже так? — спросила Эвелин.
— Нет. Не так.
— А с другими?
— Нет.
— Господи, с тобой я становлюсь страшной собственницей. Меня это немного пугает. Стоит мне представить, что ты занимаешься любовью с кем-то другим, и мне сразу хочется наброситься на них с мясницким топором.
— Это немного чересчур, — отозвалась Энн и лениво прошлась губами вдоль позвоночника Эвелин. — Жалко тебя одевать, но я боюсь, что ты сгоришь.
Она поднялась и пошла собирать разбросанные вещи. Энн посмотрела ей вслед. Она еще не привыкла к ее вольной наготе.
— Вот, надевай, — сказала Энн. — Или ты сначала хочешь сполоснуться? Я пойду. Мы, как бы это сказать... слегка вывалялись в песке.
— У меня сил нет, — с усмешкой отозвалась Эвелин. — Я просто отряхнусь, а искупаюсь позже.
Она села, смахнула песок с плеч и груди и надела рубашку. Потом поднялась на ноги и неохотно натянула белье и брюки, наблюдая за Энн, которая отплыла на добрых сотню ярдов от берега.
Эвелин уже снова собралась присесть, когда откуда-то донесся отдаленный шум работающего двигателя. Она прислушалась. Это был не автомобиль. Скорее, моторная лодка. Она посмотрела на озеро, но скальный выступ перекрыл ей обзор.
— Энн?
Из воды поднялась рука и помахала ей.
— Ты видишь лодку?! — крикнула Эвелин, но шум двигателя теперь настолько усилился, что она поняла: Энн ее не услышит.
Она прищурилась и повернулась в ту сторону, откуда ожидала появления лодки. Судя по силе звука, их там должно было быть как минимум две. Как же ей хотелось, чтобы Энн была уже на берегу и одетой.
Черт эти лодки принес! И вдруг из-за скалы, но не со стороны воды, а над гребнем, показался вертолет, всего в сотне футов от земли. Эвелин ясно видела в его кабине двух мужчин.
Оба были в униформе, значит, вертолет был военный. Мужчины заметили ее, оскалили зубы в улыбке и замахали руками. Она не ответила. Вертолет рывком снизился на пятьдесят футов и завис прямо у нее над головой.
Потом он вильнул в сторону, оставив Эвелин в вихре песка, и понесся над водой. Пилоты заметили Энн, спустились еще ниже и принялись махать ей и что-то кричать в открытое окно. Зависший в двадцати пяти футах от воды вертолет напоминал отвратительное гигантское насекомое.
— Убирайтесь! — закричала Эвелин. — Убирайтесь от нее прочь!
Ее жалкая, бессильная ярость утонула в реве двигателя. Как они здесь оказались? Какое право они имеют здесь находиться? Вертолет вильнул, развернулся и снова прошел над пляжем, подняв тучу песка.
— Черт бы вас побрал! — крикнула Эвелин. — Убирайтесь прочь!
Она снова увидела их улыбающиеся лица. Пилоты снова ей помахали. Вертолет взмыл в небо и двинулся вдоль восточного берега.
 
— И как тебе это понравилось? — воскликнула подплывшая к берегу Энн. Она держалась под водой, пока не смогла дотянуться до полотенца, которое Эвелин ей протянула.
— Мне это очень не понравилось. Зачем, господи помилуй, они сюда прилетели?
— Я не знаю. Наверное, время от времени совершают дежурный облет. Повезло нам, правда?
— Ты ведь это не всерьез говоришь? — спросила Эвелин.
— Всерьез. Я подумала, это забавно. А ты нет?
— Должна была, но нет. Я была в бешенстве.
— Почему?
— Полагаю, потому, что я не хочу тебя ни с кем делить.
— Ах, дорогая, — рассмеялась Энн. — Я ведь не рыбка. Им бы пришлось подобраться куда ближе, чтобы причинить мне настоящий вред.
— Я уверена, что они и так летели куда ниже, чем им полагается.
— В этом я даже не сомневаюсь. Да что с тобой, Эвелин?
Эвелин неохотно улыбнулась.
— Они засыпали песком всю нашу корзину с едой.
— Не беда, — ответила Энн. — Я отвезу тебя в город и угощу стейком. Годится?
— Хорошо. — Рокот двигателя снова стал усиливаться. — Но давай побыстрее отсюда выберемся.
Энн натянула рубашку и брюки, они с Эвелин быстро подхватили вещи и пустились вверх по утесу. Спешить, впрочем, не стоило.
Вертолет держался на приличном расстоянии, летел высоко и над водой. Пилоты снова кивнули им и с преувеличенной вежливостью отдали честь.
Они отъехали уже довольно далеко, и тут Эвелин вспомнила о своем кольце. Она опустила руку в карман куртки, уже зная, что оно исчезло. Энн об этом она ничего говорить не стала.
Потерять кольцо, возможно, было самым лучшим, практически идеальным исходом. Эвелин посмотрела на собственную руку. Для того, чтобы исчезла белая полоска вокруг пальца, потребуется куда больше времени.
 
Хоть Энн прямо и не отказывалась взять Эвелин в "Клуб", но четкого времени тоже не назначала и, с тех самых пор как Эвелин попросила ее об этом, отделывалась односложными ответами.
Возможно, ее истории и рассказы породили "Клуб Фрэнка", который существовал только в ее воображении, и ей не хотелось, чтобы взгляд Эвелин со стороны разрушил этот образ. Но "Клуб" был слишком значимым для Энн местом и не давал Эвелин покоя.
Когда отдельного приглашения так и не последовало, Эвелин решила выбрать время сама. Сильвер говорила, что "Клуб" нужно увидеть в ночь с субботы на воскресенье, но Энн тогда с ней не согласилась.
Вечер пятницы показался Эвелин приемлемым компромиссом. Однако она никак не могла решить, какое же время ей лучше выбрать.
Она по-прежнему относилась к городу настороженно и почти было собралась пойти в казино засветло, но потом решила, что хочет исследовать мир Энн без страха и выбрала время сразу после полуночи.
В конце концов, Энн каждую ночь ходила по улицам без сопровождения в самое глухое время. Так что бояться причин не было.
Существовала еще одна проблема: как добраться в "Клуб"? Эвелин не могла взять машину у Энн и не хотела просить Уолтера, потому что он предложил бы поехать с ней. В его компании она чувствовала бы себя спокойно и уверенно, а именно этого ей и не хотелось.
Вызывать же такси и ехать на нем в такое время в "Клуб Фрэнка" было нарушением норм приличия, и Эвелин не хотелось его совершать. Она усмехнулась. Значит, приехать в Рино за разводом она смогла. Она могла лежать голой среди бела дня и заниматься любовью с другой женщиной там, где ее мог увидеть кто угодно, а вот вызвать в полночь такси и отправиться на нем в игорный дом не могла никак.
Вместо этого она решила пройтись пешком.
 
На тихих, застроенных жилыми домами улицах было темно. Аккуратные ряды деревьев иногда расступались, открывая чистое небо над пустыней, и Эвелин охватило приятное волнение. Ей нравилось двигаться, быть в пути в те часы, которые она обычно проводила в ожидании Энн и которые тянулись так долго.
На улицах не было ни души. Она свернула на Юниверсити Авеню, прошла мимо темного здания городской библиотеки, мимо почты и по мосту через Траки.
Здесь ей изредка стали попадаться прохожие, безобидные и спокойные. Чувства опасности не исходило даже от одинокого бродяги, что стоял на мосту и весьма беззастенчиво наслаждался ночной прохладой. Всего раз ей стало не по себе — она тогда как раз проходила мимо здания суда на северном берегу.
В полутьме на ступеньках сидела компания мужчин. Возможно, это были все те же старики, что днем болтались на берегу реки в ожидании опостылевшего золота, которое люди бросали им, как бросают уткам заплесневевший хлеб.
Эвелин порадовалась, что на ней нет кольца и что в темноте никто не сможет разглядеть, насколько недавно она его сняла.
Когда она свернула к Вирджиния-стрит, впереди засияли яркие, словно день, неоновые огни и обнаружились толпы людей.
Вид был в точности таким же, как и тот, что предстал перед ней в девять часов тем самым первым утром, но сейчас, в ночи, он казался более естественным, будто карнавал или деревенская ярмарка.
На улице царило оживленное и дружелюбное настроение. Люди перекрикивались с противоположных тротуаров, пели, здоровались с отчаявшимися мотоциклистами, намертво застрявшими в плотном людском потоке, сходились, передавали друг другу деньги и отправлялись в следующее казино, в уверенности, что уж там-то выиграют или смогут отыграть то, что только что просадили.
В толпе встречались и пьяные, но от них никто не шарахался. Люди тормошили их, помогали устоять на ногах, прислоняли к стенам и предлагали купить им еще выпить.
Звуки игровых автоматов задавали ритм шуму улицы, и через несколько минут Эвелин стало казаться, что все они — часть огромной, шумной, энергичной джазовой симфонии. Несколько парочек даже танцевали под нее вдоль тротуаров.
 
У открытых дверей "Клуба Фрэнка" Эвелин не стала колебаться. Она вошла в них вместе с толпой и не замечала, что атмосфера совершенно изменилась, пока не оказалась глубоко внутри здания.
А потом холодный воздух и резко усилившийся шум заставили ее взбодриться и насторожиться. Она была захвачена толпой.
В завихрениях, переносивших толпу между островками автоматов и игорных столов, сохранялось веселье, но основное настроение теперь задавало огромное инертное море людей, в котором каждый старался удержаться на месте.
Его неверное движение захватило Эвелин, поболтало ее между группами людей и вынесло в глухой угол за эскалаторами.
Слева от нее какая-то девушка, преувеличенно похожая на Джуди Гарленд, одетая в такую же униформу, как у Энн, шутливым тоном выкрикивала ревущей, довольной толпе итоги игры, которую только что провела.
Представление захватило Эвелин, хотя она не могла ни понять, в чем же суть игры, ни расслышать половины того, что девушка говорила. Однако этого было достаточно, чтобы оценить ее сценическое мастерство и талант. Девушка была очаровательна.
Потом Эвелин заметила справа от себя девушку-разменщицу, которая, казалось, парила в нескольких футах над полом, возвышаясь над машущими руками толпы. Она тоже каким-то образом управляла хаосом, который была призвана обслуживать.
Эвелин оглядела зал в поисках других подиумов, но Энн нигде не было видно. Как же она ее отыщет?
Она пробилась к стойке кассира и пристроилась к толпе, которая, очевидно, была подобием очереди. Если она проберется к кассиру, то сможет попросить разменять деньги и заодно спросить, где может быть Энн.
Очередь не двигалась. Эвелин видела, как люди втискиваются в нее со всех сторон, и постаралась встать так, чтобы толпа непременно донесла ее к самой стойке.
— Пятицентовики, пожалуйста! — прокричала она. Кассир даже не поднял головы. — Простите... Подскажите, где я могу найти Энн Чайлдс?
— Кого?
— Энн Чайлдс. Она здесь работает.
— Извините, — покачал головой кассир.
— А Сильвер здесь?
— Простите. Какой Сильвер?
— Это женщина. Женщина по имени Сильвер, я ее ищу.
— О. Сильвер Кей?
— Да, она.
— Думаю, она сейчас наверху, в "Загоне".
— А где это?
— На втором этаже. Как выйдете из лифта, сверните налево.
— Спасибо.
— Не за что, дорогуша.
 
Взойти на эскалатор было непросто, сойти с него — еще страшнее, но когда она это успешно проделала, ее охватили облегчение и уверенность. Если она сможет отыскать Сильвер, та непременно расскажет ей, где искать Энн.
Кроме того, даже в толпе Сильвер будет легко заметить. Эвелин повернула налево, как ей было сказано, и обнаружила, что оказалась в помещении, по размерам походившем на бальный зал. Оно было битком набито игровыми автоматами и бродившими между ними людьми, похоже, совершенно не замечавшими свисающих с потолка гигантских почтовых дилижансов.
— О, да это же сама Владычица Озера к нам пожаловала, — донесся сзади чей-то голос. — Ты все-таки сдержала обещание и пришла.
— Сильвер! — отозвалась Эвелин. Она обрадовалась этой встрече куда сильнее, чем себе представляла. — Я думала, что не отыщу тебя в этой толпе.
— Нравится тебе здесь?
— Еще не поняла. До сих пор пытаюсь освоиться. А где работает Энн?
— Вон там, под моим чутким присмотром.
— Ах, вот где она! — воскликнула Эвелин, и в ее голосе прозвучало неприкрытое, радостное удовольствие.
— Она что, не знает, что ты здесь?
— Пока нет.
— Лучше подойди и сразу скажи. Она как раз на перерыв собирается. Заодно покажет тебе, что здесь к чему.
— А можно будет потом снова к тебе подойти?
— Я буду на этом же самом месте, дорогуша, если только меня не загонят в подвал и не разберут на запчасти.
 
Эвелин не сразу подошла к подиуму Энн: некоторое время она стояла чуть в стороне, где Энн ее заметить не могла, и смотрела, как та работает — неимоверно быстро, изящно, красиво.
Эвелин не слышала, что посетители говорили Энн, и что та им отвечала, но могла видеть, как на ее лицо набегают и сменяют друг друга мимолетные выражения внимания, веселья, сомнения и уверенной властности, которой требовала ее работа.
Стоя на подиуме, отдельно от толпы и чуть возвышаясь над ней, Энн полностью владела ситуацией. Вот она потянулась за микрофоном, что свисал с потолка прямо у нее над головой, и Эвелин услышала, как ее усиленный техникой голос разносится по залу и объявляет сумму джекпота.
Если Эвелин раньше и приходило в голову, что работа Энн каким-то образом унижает ее достоинство, то теперь она так не считала.
Ее охватило ребяческое желание заявить стоявшим рядом людям: "Видите эту девушку? Я ее знаю!", потому что все в этой бестолковой толпе должны были немного завидовать тем, кто здесь работает, кто понимает, как устроены эти разноцветные машины, и знает, как ими управлять.
Эвелин, наконец, пробилась сквозь толпу и заняла место у “однорукого бандита” возле дальнего края подиума Энн. Она распечатала столбик пятицентовиков, который дал ей кассир, взяла один и опустила его в монетоприемник.
Потом она потянула за ручку и стала смотреть, как вращаются ролики. Ничего не произошло. Она опустила следующую монету, потом еще одну. На четвертом пятаке ей показалось, что прозвенел звонок, и тут в поддон высыпалось множество монет.
— Джекпот, девочка! — сказал приветливого вида мужчина, стоявший рядом. — Молодец!
— И что мне теперь делать?
— Звать девушку-разменщицу. Смотрите, вот так. Нужно просто помахать рукой и свистнуть, тогда она подойдет.
Энн обернулась на его резкий свист и увидела Эвелин. Та виновато улыбнулась.
— Здесь у леди джекпот!
— Не играйте пока на эти деньги, мэм, дождитесь администратора, — сказала Энн, и сквозь ее профессиональный тон пробилось веселое удивление. Она наклонилась, посмотрела на номер автомата и чуть тише произнесла: — Какого дьявола ты здесь делаешь?
— По тебе соскучилась, — мягко проговорила Эвелин и заметила в прямом взгляде Энн искреннее неодобрение. — На самом деле, я здесь развлекаюсь.
— Я освобожусь через пять минут, — сказала Энн.
Сменщица Энн пришла вместе с администратором, который выплатил выигрыши всем, кто их ожидал. Эвелин вместе с Энн пошли в раздевалку.
— Могу я купить тебе выпить? — спросила она и подняла к свету выигранные деньги.
— Нет, но ты можешь купить мне какой-то еды. Когда ты пришла? И как сюда добралась?
— Пешком.
Эвелин смотрела, как Энн снимает фартук, аккуратно сворачивает его и кладет в шкафчик. Потом она быстрым жестом отчетливо потерла ладонь о ладонь, отряхнула руки, заперла шкафчик на ключ и приколола его к рубашке.
— Зачем ты так делаешь?
— Чтобы показать, что у меня в руках ничего нет. Если забудешь, то могут уволить.
Вместе они спустились в ресторан и заказали сэндвичи с кофе.
— Наверное, я буду приходить сюда каждую ночь, — сказала Эвелин. — Это куда интереснее, чем дожидаться тебя дома. И только подумай о тех деньгах, что я могу выиграть!
— Можешь проиграть все, что выиграла сегодня, — веско сказала Энн, — но не смей ставить ни пенни больше. Иначе войдешь в азарт.
— Думаешь, я из этой породы?
— Да, дорогая. Ты человек увлекающийся.
— Мне ничего не грозит. Я не умею играть ни на чем, кроме автоматов.
— Ты научишься. И в любом случае ты можешь проиграть достаточно денег, чтобы перепугаться. Тебе для этого даже не придется переходить на десятицентовые автоматы. А я не смогу за тобой приглядывать, потому что ты не должна играть в моей зоне. Родственникам это запрещено правилами, а я не смогу никого убедить, что мы с тобой не родня.
— Конечно, не сможешь. Потому что мы родня.
— Ты хочешь здесь еще побыть?
— До конца твоей смены. Если позволишь.
— Ты серьезно этого хочешь?
— Конечно, — ответила Эвелин. — Поначалу шум меня немного нервировал, но к нему привыкаешь, правда?
— В какой-то мере, — ответила Энн.
— И здесь все такие веселые, всем так хорошо... ну, почти всем. И мне понравилось смотреть, как ты работаешь.
— Ты не должна этим злоупотреблять. Иначе я начну раздавать казенные деньги направо и налево безо всякого счета.

 
Эвелин не стала возвращаться в "Загон" вместе с Энн — той явно было немного не по себе от ее присутствия. А строгое предупреждение Энн ее и вовсе удивило.
Возможно, Эвелин казино казалось более безопасным местом, чем Энн. Она осталась на втором этаже и остановилась у рулеточного стола. Игра показалась ей несложной.
Эвелин купила жетонов на два доллара и почти сразу их проиграла. В этой игре проигрыш был обычным делом. А вот за столом для игры в кости все оказалось намного сложнее.
Эвелин совсем не понимала системы ставок, и, поскольку игроки выбрасывали кости по очереди, ей было неловко стоять так близко к игре, но самой не принимать в ней участия. К тому же, здесь царили напряжение и азарт, которых она в других местах не ощущала. Играть на автоматах было куда проще и веселее.
Но когда она вернулась к “одноруким бандитам”, растущее напряжение прокралось и туда, хотя толпа к этому времени поредела. Всего пара человек играли ради удовольствия. И разговоров было не так много, как час назад.
— Я сказала, закройте эти два автомата! — закричала пожилая женщина, обращаясь к девушке-разменщице.
— Прошу прощения. У нас слишком много посетителей, чтобы не использовать свободные машины.
— Вызовите администратора! Я здесь каждый вечер играю! И хочу, чтобы эти автоматы закрыли!
— Я закрою один, договорились?
Эвелин отвернулась от перепалки, но тут же обнаружила, что стала свидетельницей еще более неприятной сцены: молодой муж пытался убедить потерявшую над собой контроль жену остановиться и перестать скармливать автоматам двухдолларовые монеты.
— Дорогая, у меня больше нет денег. Ты все проиграла.
— А ну, покажи мне свой бумажник! Давай-давай!
— Тут чуть-чуть на обратную дорогу.
— Ты мне соврал!
— Послушай, ты уже проиграла больше двух сотен. Пора притормозить.
— Ты подлый, занудный и жадный! Вечно все удовольствие портишь!
— Милая, прошу тебя...
— Только о деньгах и думаешь!
— Ладно, держи! — с отвращением сказал он. — Меня от тебя воротит!
Эвелин снова отвернулась. Ей захотелось вернуться в секцию Энн, где все, казалось, так хорошо проводили время... Но она не могла: это было против правил.
Может, найти Сильвер? Но Сильвер куда-то исчезла. А неподалеку от Эвелин начиналась небольшая заварушка. Пожилой мужчина в пасторском воротничке что-то выкрикивал. Эвелин подошла ближе и смогла расслышать его слова.
— Нет и не может быть божьей веры без Божьего откровения, без воли Его! Посему, любое поклонение Господу, что идет вразрез с божьим откровением, есть лишь вера человеческая и к вечной жизни не приведет!
— Уберите отсюда этого чокнутого! — крикнул кто-то.
Двое одетых в форму мужчин подскочили к нему и повели сквозь толпу. Эвелин отступила, чтобы пропустить их.
— Нет и не может быть божьей веры без Божьего откровения, без воли Его! — снова выкрикнул он. — Вот она, Ярмарка Суеты! Кто судит меня — судья Неправедный? Кто вы, кто вы все есть? Имя вам: Злоба, Расточительство, Похоть и Тьма!
Ярмарка суеты... Ну конечно, она это уже где-то слышала. Он цитировал последнее слово Верного из "Путешествия Пилигрима". Верный был обвинен, судим и казнен на Ярмарке Суеты.
Может, старик и был чокнутым, но Баньяна знал хорошо, и Ярмарку Суеты распознал сразу, едва увидел: "Едва вышли они из пустыни, как их взорам открылся город..."
Эвелин услышала, как он успел прокричать перед тем, как двери лифта закрылись за ним: "Я покупаю истину!"
Деньги в руках внезапно показались ей противными и гадкими. Неужели проповедь старого фанатика так ее затронула?
Но она может избавиться от них: нужно скормить их машинам, вернуть туда, откуда они пришли. Так она разом освободится и от легкого чувства вины, и от приступа добронравия, что грозил ее захлестнуть.
Она собралась опустить пятицентовик в монетоприемник ближайшего автомата, но обнаружила, что тот принимает только однодолларовые монеты. Что ж, серебряный доллар у нее был. Так выйдет даже быстрее.
Эвелин сунула монету в щель и потянула за ручку. Колесики завертелись и остановились, одно за другим. Вспыхнула лампочка. Прозвенел звонок.
— Нет! — с отвращением воскликнула Эвелин. — Я не хочу, остановись!
Но серебряные доллары со звоном ссыпались в поддон и на пол, и улыбающаяся девушка-разменщица объявила в микрофон о джекпоте, а кассир отсчитал сто двадцать долларов в неохотно протянутые ладони Эвелин.
— Желаете сыграть еще?
Эвелин опустила доллар в автомат, потянула за ручку и отвернулась, чтобы уйти, но машина немедленно выплюнула еще восемнадцать долларов.
— Я ведь не обязана продолжать? — ошалело спросила Эвелин.
— Нет, если вы этого не хотите.
Она повернулась и зашагала прочь, отчаянно желая выбраться из этого места. Она отыщет Энн. Скажет, что ей понадобилось домой... Но когда она добралась до подиума, Энн там не оказалось. Эвелин посмотрела на часы. Было уже больше трех.
— Опаздываешь, — сказала Энн и встала за ее спиной в толпе.
— Ох, дорогая, я совершила ужасный поступок!
— Что такое?
— Я выиграла все эти деньги! — Эвелин обернулась и протянула их Энн.
Энн посмотрела на деньги, потом на Эвелин и расхохоталась. Ужас Эвелин тут же исчез. Смешно. Конечно, это же так смешно!
— Меня это почему-то сильно напугало, — сказала она и тоже рассмеялась.

0

11

Глава 8
 

Энн совсем не ожидала, что "Клуб" довершит преображение Эвелин.
Она надеялась удерживать ее подальше от казино вечно, потихоньку скармливая ей сведения об истории Невады и выверенные рассказы о "Клубе", раскрывающие его в качестве идеального символа мужского предприятия, в котором Энн чувствовала себя обязанной принимать участие.
Ее отец был сложным и умным человеком. Он обучил ее тонкостям защиты с помощью логики, а скрывать чувства с помощью находчивого и оригинального остроумия она научилась сама. И теперь Энн решила представить Эвелин ряд доводов, ряд небрежно поданных, но впечатляющих развлекательных сведений, что-то вроде подсознательной рекламы собственных взглядов. Ей хотелось, чтобы Эвелин, с присущей ей склонностью к упорядочению, однажды смогла сложить из этих обрывков целостную картину и озвучить взгляды Энн, словно свои собственные. План отлично работал до тех пор, пока Эвелин не пришла в "Клуб".
В книге, которую ей отдала Кейт, Энн нашла рассказы о сотнях безуспешных попыток обустроить пустыню, о том, как шахтерские городки превращались в призраки, потому что залежи руды истощились или железная дорога проходила слишком далеко.
Типичным примером такого упадка стала история городка под названием Юнионвилль. Первой закрылась церковь: ее опустевшее здание превратили в салун, а колокол продали на какое-то ранчо, где его звон теперь созывал работников к ужину.
Затем железная дорога прошла не через город, а по ту сторону горы, потом местный суд перебрался в Уиннемакку. Наконец, захирела даже местная газета, самая большая шахта закрылась, а ее владелец заявил, что потратил три миллиона долларов, пытаясь обустроить жизнь в Юнионвилле.
На этом история города закончилась. Но снова и снова она повторялась в других местах: лихорадка, расцвет, упадок, смерть. Невада была невероятно богата золотом и серебром, но ни один город не смог противостоять пустыне и горам.
Ни один. А что же Сан-Франциско? Его нечестно было приводить в качестве примера. Богатство этого города было основано не на эксплуатации шахт, а на биржевых спекуляциях, и когда последняя шахта закрылась, Сан-Франциско смог прокормить себя благодаря плодородным калифорнийским долинам, обширным лесам и морю.
В Неваде больших долин не было, и даже полынь на много миль вокруг шахтерских городов была выбрана на топливо. А еще здесь не было воды.
Где-то в другом месте этого мира бог иудеев заставил источник забить прямо посреди пустыни, из брошенной Самсоном челюсти осла. А в этой пустыне из земли били лишь ядовитые сернистые ключи.
Здесь все было непригодно для жизни, а проложенные людьми железные дороги и шоссе предназначались не для того, чтобы добраться до пустыни, но чтобы перебраться через нее.
Именно на этом этапе Эвелин вышла за рамки живых, но вторичных исторических материалов, которые предлагала ей Энн, чтобы раскрыть настоящее Невады.
Энн хотела, чтобы Эвелин осознала не факт, а значение, смысл "Клуба Фрэнка", смысл самой Энн. Потому что "Клуб" был ответом людей на вызов этой земли. Рино появился на свет и вырос вдоль железной дороги, вдоль шоссе, и вокруг не было ни одной шахты, названной его именем.
Он изобрел собственную. Казино стали золотыми шахтами Рино — рукотворными, вечными, не подверженными природным катаклизмам. Они могли вместить в себя любое количество старателей.
Они могли поддерживать на плаву не только город, но и рассеянное по пустынной территории население штата. Когда в Рино построили церковь, "Клуб Фрэнка" стал источником не только денег, но и душ, которые нуждались в спасении.
Город мог позволить себе содержать суд и установил такие законы, благодаря которым золото приносила даже река. Это была здоровая экономика, экспортировавшая одну рекламу, зато импортировавшая человеческие существа, которые за свой собственный счет приезжали сюда, чтобы накормить местных жителей. Идеальное, совершенное королевство, основанное исключительно на пороках человеческой натуры. Оно процветало.
Это был пример идеального экономического устройства любой успешной цивилизации, но здесь, в отличие от других мест, его не прикрывало существование других предприятий. Обмануться можно было где угодно, но не здесь.
Удивительно, как другим отраслям промышленности удалось создать иллюзию ценности, внушить людям умение увидеть призрак спасения в столь бессмысленных продуктах, как автомобили, косметика, учебники и фотоаппараты.
Да, безусловно, голоса владельцев казино звучали куда громче, чем голоса королей других областей индустрии, когда они старались защитить свой вклад в общество. Но они имели право говорить громко, потому что их деятельность была квинтэссенцией деятельности цивилизованного человека.
Они сделали человеческие желания продуктом. Они могли управлять жизнью и прогрессом с помощью машин, которые не производили ничего, кроме денег. И в итоге единственным, что для этого требовалось, была жизнь, чьи потребности (в еде, жилье, образовании, законе, религии) оплачивались за счет приносящих огромные доходы желаний человечества. Этот город в пустыне был рукотворным человеческим чудом, возникшем на идеально пустом месте.
Энн приготовилась отстаивать свою точку зрения и противостоять любым возражениям, но выбрала в качестве врага университетский мир Эвелин. Ей нужно было сравняться с ним или даже победить его.
Тяга к знаниям в конце концов была столь же самоценной, как и азартные игры, только более древней, и поэтому требовала финансирования. Ей доводилось слышать, как с университетских кафедр провозглашается ценность знаний самих по себе, но несло ли в себе обучение большую ценность, чем азартные игры?
Для восьмидесяти процентов посетителей "Клуба Фрэнка" игра была не более чем развлечением. Однако никакого преувеличения не было и в том, что для восьмидесяти процентов студентов обучение обладало лишь развлекательной ценностью.
В любой группе лишь малое количество участников занимается страстно и увлеченно. И на каждого одержимого игрока в казино непременно отыщется юный Фауст в атомной лаборатории.
К тому же, если на свете существуют те немногие, кто любит учиться ради процесса приобретения знаний, то, конечно же, на свете есть намного больше тех, кто любит азартные игры ради игры и азарта. Человеческая природа одинакова везде, что в игорном доме, что в башне из слоновой кости.
Но в казино ваше зрение не затуманено. Вы любите мир таким, какой он есть — или не любите его вообще.
Это был прекрасный довод, но Энн так и не представилась возможность его привести. Эвелин требовала и воспринимала не доводы, а факты. Энн неохотно позволила ей отвозить себя в "Клуб" по вечерам и забирать оттуда на час, а то и на два раньше.
После первой ночи Эвелин больше не играла. Видимо, выигрыш произвел на нее более отрезвляющее действие, чем это сделал бы проигрыш.
Ее не интересовали ни автоматы, ни игорные столы. Она говорила, что приходит в казино, чтобы побыть рядом с Энн, но когда у той заканчивалась смена, ей часто приходилось пускаться на поиски Эвелин и обнаруживать ее погруженной в наблюдение за крупье, игроками или девушками-разменщицами.
По пути домой Эвелин чаще молчала, но иногда задавала вопросы о технической стороне работы "Клуба", на которые ответить можно было только предметно. Иногда она коротко комментировала тот или иной эпизод, обычно незначащий, но обретавший в ее изложении ясность и важность.
Если Энн высказывала собственное мнение, Эвелин отделывалась безучастным молчанием. Она никогда ничего не критиковала. Казалось, увиденное ее абсолютно не задевает.
Энн очень хотелось спросить, что же она на самом деле чувствует и думает, но когда они, наконец, оставались вдвоем, всегда в преддверии наступающего рассвета, в игру властно вступали их тела, и разговоры оставались обрывочными, грубыми от желания или запутанными и бессвязными, последним отблеском разума перед тем, как провалиться в сон.
А днем, когда они вполне могли бы поговорить о "Клубе", Эвелин посвящала Энн в свою работу и, раз уж ей самой не приходило в голову защищать свой интерес к обучению и преподаванию, то и у Энн не было возможности ополчиться против них.
Вместо этого она стала изучать поэзию, погружалась в дебри академической грамматики, отслеживала фольклорные мотивы поэтических образов. Однажды она решила оспорить взгляды Йейтса на спасение, изложенные в его "Плавании в Византию", но Эвелин тут же показала ей, что автор проделал это сам в стихотворении "Среди школьников", и его критика в отношении образования была столь разумной и ясной, что Энн осталось только молча выслушать и принять толкование текста, предложенное Эвелин.
Поэзия на самом деле оказалась такой интересной, что Энн частенько стала забывать о собственной озабоченности окружающим миром. В Эвелин она обрела родственный ум, настолько превосходящий ее в знаниях и восприятии, что не грех было у нее поучиться.
Но каждую ночь, когда она поднимала глаза и видела Эвелин, одиноко стоящую в толпе, одновременно отстраненную и поглощенную, все спокойствие Энн улетучивалось. Что Эвелин видела? Какие суждения выносила? Энн не находила себе места и работала небрежно, что привело к периодически возникающим недостачам: вот уже несколько раз она еле укладывалась, а то и превышала разрешенный лимит в десять долларов. На третий раз Биллу пришлось ее прикрыть, и это не добавило ему хорошего настроения.
— Если ты не можешь сосредоточиться на работе, то лучше держи свою подружку подальше от "Клуба".
— Если следовать твоей логике, ты бы должен был уволить самого себя, — сердито огрызнулась Энн.
— В смысле?
— Сколько раз на этой неделе ты прикрывал Джойс?
— Ты забываешь, что она не так давно работает. И как для новенькой, она чертовски неплохо справляется.
Энн проглотила рвавшийся наружу непечатный ответ и отвернулась. Она злилась, потому что Билл был прав. А еще она злилась, потому что присутствие Эвелин в "Клубе" явно стало предметом общей осведомленности и сплетен.
На самом деле ее не особенно заботило, что думают люди — до тех пор, пока они держали свои предположения при себе. Ей придется удержать Эвелин от посещения "Клуба".
 
— И вовсе некуда тебе так лететь, словно на пожар, — сказала Сильвер, перехватывая Энн, когда та спускалась по лестнице, чтобы сдать фартук и шляпу. — Она тебя ждет.
— Прости, Сил. Я тебя не заметила.
— Милая, ты в последнее время многого не замечаешь.
— Да ладно тебе, не начинай.
— Тогда не позволяй ей приходить сюда каждую ночь.
— Да с чего бы это?
— Ей здесь не место, милая. Она заставляет людей терять головы. Тебя, к примеру.
— Может, мне тоже здесь не место! — огрызнулась Энн.
— Может, и так.
— Отстань от меня, Сил!
— Не могу, солнышко. До свадьбы никак не могу. В среду днем у нас репетиция. Джо никак не мог взять в толк, почему мы не можем устроить ее в четверг. Пришлось потратить уйму времени на то, чтобы объяснить ему: жених не должен видеть невесту в день свадьбы.
— И как ты это устроишь?
— Он проведет ночь в гостинице.
— Ты хочешь, чтобы я?..
— Нет, милая, — с улыбкой ответила Сильвер. — Ни в одной инструкции не написано, что подружка невесты должна с ней переспать в ночь перед церемонией. Нигде, конечно, не сказано, что она не должна этого делать, но я думаю, что идея здесь в том, чтобы провести последнюю ночь целомудренно — знаешь, нацепить старую отцовскую пижаму и в одиночестве оплакать свое девичество. Я, правда, свое не особо помню... Может быть, я оплачу твое.
— Сил...
— Давай уже, иди. Не заставляй ее ждать.
Энн пришлось вернуться в "Клуб", чтобы отыскать Эвелин. Она была на взводе и совсем не хотела возвращаться в шум и гам толпы, из которой только что выбралась. Энн толчком распахнула заднюю дверь и тут же увидела Уолтера.
— А ты что здесь делаешь?
— Выпивал с Биллом. Вернее, выливал, — раздраженно ответил он. — В буквальном смысле этого слова. Я на него выплеснул почти все, что было у меня в стакане. А где Эвелин?
— Где-то внутри. В чем дело?
— Ни в чем. Забудь.
— Уолт?
— Послушай, Энн. Некоторые парни, когда им причиняют боль, не в состоянии держать свой рот на замке. Билл знаком с кучей людей. Он слишком много болтает. Я пришел, чтобы попытаться его вразумить.
— О чем это он болтает?
— Неважно. Ты сама отвезешь Эвелин домой, или это сделать мне?
— Отвезу, но мне бы хотелось с тобой поговорить, Уолт. Я хочу знать, что происходит.
— Она не должна сюда приходить. Это не место для приличной женщины.
— Билл что-то говорил об Эвелин?
— И о тебе. В этом есть часть и твоей вины. Я знаю, тебе наплевать, что о тебе думают люди. Ты можешь позволить себе не обращать на это внимания. Но Эвелин не занимается разменом монет в казино. Она — университетский профессор. В этом разница.
— Какая разница? — потребовала ответа Энн.
— Иногда я тебя не понимаю, — усталым, задушенным голосом ответил Уолтер. — Но я всего навсего простой гетеросексуальный парень с ничем не примечательным IQ. Я даже эдиповым комплексом не страдаю. Мой единственный недостаток — это мое старомодное отношение к женщинам. Я все еще думаю, что их нужно защищать.
— Ты хороший парень, — произнесла Энн с нежностью.
— Вот именно. Я собираюсь поехать домой.
— Выпьешь с нами?
— Я устал, но спасибо за приглашение.
— Прости, Уолт.
— Это ты меня прости. Я постараюсь больше не говорить в доме повешенного о веревке, — сказал он, но его попытка обыграть старую поговорку не удалась.
 
Энн проводила его взглядом до двери, а потом повернулась и пошла искать Эвелин. Та наблюдала за игрой в блэкджек. Ставки были высокими. Глаза Эвелин не отрывались от игрового поля, фигура была настолько неподвижной, что казалось, будто Эвелин впала в транс.
— К тебе что подходи, что не подходи, ты все равно ничего не заметишь.
— Прости, дорогая, — улыбнулась ей в ответ Эвелин. — Я решила дождаться тебя здесь, чтобы не путаться под ногами.
Энн тут же пожалела о собственном резком тоне. Откуда Эвелин было знать, что именно ее ненавязчивость и вызывала у Энн подозрения? И как Энн могла ей это объяснить?
Она сама все не до конца понимала. Даже в сложившихся обстоятельствах она не ожидала от Билла такой подлости. А сдержанная ревность Сильвер вообще не лезла ни в какие ворота.
Что до Уолтера, то присущий ему комплекс рыцаря в сияющих доспехах и раньше делал его немного манерным, но до сих пор он ни разу не заговаривал о приличиях.
Ясно было одно: вокруг складывался какой-то заговор, и оставаться безразличной было нельзя. В этом Уолтер был прав: ей нужно защитить Эвелин.
Но Энн не представляла, как ей попросить Эвелин больше не появляться в "Клубе" и при этом не вдаваться в объяснения. Черт бы побрал Билла! Черт бы побрал их всех! Ну почему их с Эвелин просто нельзя оставить в покое?
Времени оставалось мало. Эвелин отправится в суд уже через неделю — это если считать со вчерашнего дня. Всего неделя. Так стоит ли вообще что-то говорить?
Разве не лучше просто промолчать, не торопиться, жить одним днем, а потом дать всему сойти на нет? Может быть, Эвелин именно так и поступает.
Принимает происходящее в настоящем потому, что в будущем этим отношениям места нет? И разве не эту точку зрения Энн сама защищала? Да, так и было — до знакомства с Эвелин. Но сейчас искушение взять то, до чего можешь дотянуться, обуревало ее меньше, чем желание рискнуть настоящим ради будущего.
Сейчас она хотела не столько саму Эвелин, сколько возможности жить в мире, где Эвелин всегда рядом. Но она не понимала, каким должен быть этот мир, и поэтому молчала о своем желании.
   

Во вторник Эвелин засиделась за работой и пришла в "Клуб" поздно и ненадолго. А в среду Энн сказала ей, что идет на репетицию церемонии с Сильвер, Джо и Биллом, потом они все вместе обедают, а после работы она, скорее всего, пойдет с Сильвер выпить.
— Тебя может не быть всю ночь?
— Вряд ли, но ты меня не дожидайся.

 
Билл ожидал ее на тротуаре у здания Епископальной церкви. Он был одет в парадный костюм и выглядел моложе и строже, чем в ковбойской униформе казино. Словно мальчик из церковного хора, переросший собственную невинность, но не дурные помыслы. Энн подавила гнев. Сегодня и завтра ей придется как-то утихомирить Билла и саму себя. Выяснение отношений придется отложить.
— Все уже зашли, — с раздражением бросил он. — Ты опаздываешь.
— Прости, — с легкой улыбкой ответила Энн. — Я куда-то задевала свою тарелку для сбора пожертвований, а без нее мне в церкви делать нечего.
Ему совершенно не хотелось улыбаться их старой шутке, но привычка взяла верх. А Энн на какую-то секунду стало приятно видеть его невольную радость. Она решила проявить еще большую приветливость и спросила, как чувствует себя невеста.
— Уже поругалась с пастором. Понимаешь, она вбила себе в голову, что должна пройти от входа к алтарю, вдоль всего прохода. А священник говорит, что раз у нее нет сопровождающего, который вручил бы ее будущему мужу, значит, она должна входить со стороны ризницы. Сильвер сказала, что сама себя выдает замуж, поэтому поступит по-своему.
— А что Джо, помог чем-нибудь? — спросила Энн. Теперь она чувствовала, что обуздала настроение Билла и могла задать прямой вопрос.
— Поможет он, как же. Когда пастор сказал, что нет никакого смысла в том, что невеста пойдет к алтарю одна, Джо предложил дать ей в руки тарелку для сбора пожертвований. После этого я решил выйти и подождать тебя здесь.
— Интересно, они не передумают проводить церемонию здесь? — спросила Энн, пока они вместе поднимались по ступенькам.
— Видимо, Сильвер принадлежит к епископальной церкви, — ответил Билл. — А у священника, слава богу, хорошее чувство юмора.
— Даже не верится, — отозвалась Энн.
— Именно от этого Джо и Сильвер в восторге.
Билл придержал для нее створку тяжелой двери. Энн на мгновение замерла оттого, какое неприкрытое и горькое сожаление читалось в его взгляде. Деваться было некуда.
— Давай попробуем вести себя спокойно и не искать всюду знаки, хорошо?
— Я и так стараюсь, — холодно ответил Билл и кивком пригласил ее войти.
 
Она шагнула в церковь вслед за ним. В здании было пусто, и только трое спорщиков размахивали руками в дальнем конце центрального прохода.
— П-п-послушайте, я все-таки еврей, от к-кончика носа до г-глубины души, — с этими словами Джо устало присел на одну из ведущих к алтарю ступенек. — Мне вообще без разницы, что п-полагается делать. — Тут он увидел Энн с Биллом и снова вскочил на ноги.
— Вот вам еще п-парочка христиан, отче. Утешьтесь, вашего п-полку п-прибыло.
— А теперь что не так? — на ходу отозвался Билл.
— Сильвер хочет, чтоб я в-встал на ступеньку выше, а не рядом с ней, чтобы, когда мы п-преклоним колени, я не сильно потерял в росте, а то все догадаются, что у меня туфли на п-платформе. П-помоги мне ее урезонить, Энн. Она не выше, ч-чем мы с тобой, вместе взятые.
В итоге договориться удалось о следующем: Сильвер пройдет к алтарю от самой двери церкви, а Джо встанет на колени на той же ступеньке, что и она.
Теперь можно было продолжить репетицию. Энн с Биллом спокойно стояли на своих местах, слушали клятвы и наблюдали за церемонией.
Джо был очень серьезным и явно нервничал. Он заикался больше обычного и слегка вспотел. Энн задумалась, зачем он вообще затеял эту женитьбу.
То, что он любил Сильвер, не подлежало сомнению, но взять ее в жены — это был неординарный поступок. Джо был всего на два или три года старше самой Энн: невысокий, заряженный на успех человечек, яростно безразличный к своей работе в местной газете и полностью поглощенный мечтой стать преуспевающим писателем порнографических романов.
С его хватким умом парня из трущоб, с его аморальной сентиментальностью, с его напористым и нежным телом он ни за что не должен был бы выбрать Сильвер в качестве спутницы жизни — и тем не менее, это был идеальный выбор.
Но Энн не постигала, зачем он решил на ней жениться. Что в их союзе нуждалось в божьем благословении?
Тем временем священник вручил всем по молитвеннику. Репетиция закончилась.
 
Было еще довольно рано, и они успели пропустить по паре стаканчиков, а потом отправились в ресторан при гостинице. Странная неловкость охватила всех четверых, когда они уселись за стол.
Билл с Джо поспорили, кто из них угощает. Сильвер и Джо сцепились и едва не поругались в попытке выяснить точное значение выражения "клянусь тебе в вечной верности".
Билл и Энн вели себя как обычно, но с преувеличенной вежливостью по отношению друг к другу. Энн пыталась шутить, но ее никто не поддержал, и напряжение только усилилось. Она решила заговорить о незначащем, чтобы нарушить повисшую над их столиком тишину.
— Сильвер, на сколько недель ты возьмешь отпуск? На две?
— Милая, я уволилась.
— Уволилась? — повторила Энн, не веря своим ушам.
Сильвер бросила быстрый взгляд в сторону Джо. Тот взял молитвенник и многозначительно прочел, на ходу перекраивая слова:
— "Господь в-всемогущий, Т-творец всего сущего, единый источник жизни, уж-же благословил верных слуг своих даром ч-чадородия". — Он отложил молитвенник и нежно улыбнулся Сильвер.
— Он это к тому, что я беременна, — сказала Сильвер и зарделась.
— Ты что, не знала? — резко спросил Билл.
— Я не успела ей сказать, — перебила Сильвер, и Энн услышала в ее торопливом ответе сожаление о том, что все выяснилось так и сейчас.
Энн замерла, пытаясь подавить гневную тревогу, что поднялась в ней. В этот момент она поняла, что напряжение создал вовсе не отказ Билла вести себя мило, а ее собственное присутствие. А еще она поняла, что Сильвер хотела, чтобы она это осознала.
— Ну и что скажешь, милая?
Это не могло быть случайностью, только не с Сильвер и Джо, а если бы и было, то Сильвер хорошо знала, как поступить с нежелательной беременностью. Они хотели ребенка. Ну конечно. Они оба хотели ребенка.
— Когда она поняла, что не см-может удочерить тебя, — сказал Джо, — ей захотелось завести свою м-маленькую рыбку, которую у нее не отнимет ни один егерь.
Энн развернулась с желанием расквасить ему рожу в кровь, но на его лице не было ничего, кроме нервной озабоченности. И он был чуток пьян. Да они все были слегка навеселе. Ну и какая разница? Никакой.
— Закажи шампанское, Билл, — сказала она. — Мы должны выпить за новенькую маленькую рыбку.
А потом она рассмеялась, и этот свободный одинокий смех разрушил неловкость и напряжение, и все вздохнули с облегчением. Кроме Билла.
Он заказал шампанское и произнес серьезный тост за продолжение рода.
 
Когда они вышли из гостиницы, все уже были порядком пьяны. Джо ушел, чтобы не видеться с Сильвер до самой свадьбы.
— Надо было и мне тебе ребенка заделать, — проговорил Билл, когда они шли по улице к "Клубу". — Только мне пороху не хватило... Но должен тебе сказать: я свою проблему решил, нашел девушку, у которой уже есть малыш, и собираюсь на ней жениться.
— Серьезно? — переспросила Энн.
— Ага. Скажи, Сил?
— Ну, судя по твоим словам... — отозвалась Сильвер.
— Я на днях сделал ей предложение. — Он повернулся к Энн. — Как раз после того, как этот маленький ублюдок Уолт выплеснул мне в лицо свой стакан. И она согласилась.
— Джойс?
— Она самая, — ответил Билл. — Послушай, милая, мне жаль, что я наговорил всякого о твоей подружке. Каждому свое, да? Может, помиримся? — Он протянул ей руку. — Не держи на меня зла.
Энн сжала его ладонь и посмотрела ему в глаза. Он прослезился и всхлипнул.
— Это я что-то расчувствовался, — сказал он и усмехнулся. — От собственного великодушия. На самом деле я не собирался извиняться. Я тебя сегодня уволил.
— Господи боже, Билл, ты не мог подождать? Ты не думаешь, что на нее и так много всего навалилось?
— Так это же была твоя идея! Это ты сказала, что я должен ее уволить, как мы уволили Джанет, ради ее же блага. Это все для твоего блага, милая. С завтрашнего дня ты свободна.
Энн отвернулась от них обоих и зашагала по улице одна.
 

Если она и сомневалась в собственной трезвости, то все сомнения улетучились, когда она столкнулась в раздевалке с Джойс.
Ее улыбка стала последней, острой и ясной болью, которая потребовалась Энн, чтобы окончательно прочистить голову. Теперь она была настолько трезвой, что смогла удержаться и не сказать "Спасибо" — со всей благодарностью, которую испытывала. Она умела проигрывать.
Вместо этого она произнесла несколько дежурных пожеланий, вместе с ними отпуская на волю мир, в котором сама так долго прожила. Странно было, что прощаться приходится не с Джанет, не с Сильвер, не с Биллом, а с Джойс — девчонкой, которую, как она предполагала, уволят в первый же месяц работы.
"Может, шампанское все-таки не до конца выветрилось?" — подумала Энн, пробираясь сквозь толпу под джазовый ритм автоматов. Она ощущала необыкновенную, необъяснимую легкость.
И когда она поднялась на подиум и окинула взглядом знакомое людское море, ружья, почтовые фургоны и зеркала, среди которых провела последние четыре года своей жизни — яростно любя и защищая все это, — она не испытала сожалений.
"Идея хранить верность чему-либо, кроме человеческого сердца, кажется мне сомнительной..." Энн повернулась на свист администратора и шагнула на пол, чтобы засвидетельствовать джекпот.
В четыре утра, одна, в своей комнате, Энн начала серию зарисовок, высказывая с помощью линий то, что не могла выразить словами, забавное разнообразие переживаний, хороших и плохих, свидетелем которых призван быть каждый человек.
Но наброски ее не удовлетворили, и тогда она обратила карандаш против себя, свидетельствуя против собственных свидетельств, и позволила себе сделаться одним из собственных персонажей.
 
Стрелки часов перевалили за полдень, когда Эвелин разбудила ее.
— Милая, тебе пришла телеграмма.
Энн потянулась за ней и спросонья не сразу поняла, что это, а потом развернула бланк и вспомнила. Она прочла короткое, официальное уведомление о том, что освобождается от своих обязанностей в "Клубе". В течение сорока восьми часов ей нужно явиться за расчетом и сдать свои шляпу и фартук.
— Что-то не так? — спросила Эвелин.
— Нет. Просто еще одно свидетельство того, что у Билла — слабенькое чувство юмора.
— Когда тебе нужно быть у Сильвер?
— В начале восьмого. Ты поедешь с Уолтером и Франсис?
— Думаю, так я и поступлю.
— Там ничего грандиозного не намечается.
— Судя по словам Франсис, свадьбы такими и бывают.
— Она все равно хорошенько поплачет. Может, именно поэтому.
— А ты не очень-то хочешь туда идти, да?
— Я бы не так сомневалась, если бы была одна.
— Тяжелая выдалась ночка?
— Очень, — согласилась Энн, поднялась с кровати и рассеянно поцеловала Эвелин. — Ты уже решила, что наденешь?
— Честно говоря, мне особенно не из чего выбирать. Когда я паковала чемодан, то не предполагала, что окажусь на свадьбе.
— Надеюсь, что нет, — усмехнулась Энн.
— У меня есть голубое платье, которое должно вполне подойти.
— Голубое? Да, ты мне нравишься в голубом.

 
А у Сильвер было платье цвета шампанского. Энн до сих пор не видела ее наряда, и когда Сильвер отворила дверь и впустила ее в дом, Энн была приятно удивлена.
Сильвер никогда не могла похвастаться умением соблюдать приличия и выглядеть изящно и элегантно. У нее была несообразная фигура девушки с рекламного плаката, с очаровательно вульгарными грудью и бедрами, и она обнажала свое тело на публике с профессиональным талантом, но часто перебарщивала с украшениями.
Но это платье было настолько откровенным, что выходило за рамки непристойности, и единственным украшением, которое Сильвер себе позволила, стал браслет с настоящими бриллиантами и сапфирами.
— Оно великолепно, Сил!
— Это я великолепна, милая. А платье выбрал Джо. Сказал, что не одежда делает женщину, а взгляды мужчин, и что они захотят увидеть то, за чем явились. Выпьешь?
— Да. Спасибо.
Скотч уже стоял на барной стойке. Сильвер достала лед и от души наполнила стаканы.
— Я все думала, придешь ты или нет, — сказала она.
— Правда? У меня и в мыслях не было, — сказала Энн и взяла стакан. — Я бы предупредила.
— Телеграмма пришла?
— Да.
— Мне так жаль, — сказала Сильвер, — мне так чертовски жаль.
— Ничего страшного. Я бы все равно сама уволилась. Просто до сих пор этого не осознавала. И, конечно, я не знала, что ты тоже уходишь.
— А что ты будешь делать дальше?
— Не знаю. Да мне и не нужно что-либо делать.
— Я имела в виду Эвелин.
— Не знаю. С Эвелин мне тоже ничего делать не нужно.
— Разве?
— Только не начинай читать мне мораль, — с улыбкой ответила Энн. — Джо может жениться и сделать тебя порядочной женщиной. Я для Эвелин этого сделать не смогу.
— И ты дашь ей уйти?
— Я даже не знаю, есть ли у меня выбор. Если бы был... нет, я бы ее не отпустила.
Сильвер подошла к бару и налила себе еще порцию, на этот раз джина.
— У нас еще есть немного времени? — спросила Энн.
— Нет, — ответила Сильвер. — Но я никуда не спешу. И у жениха, и у невесты есть лишние пятнадцать минут, чтобы поразмыслить, какая поганая, пакостная и охренительно отвратительная это вещь: вступление в брак. Так сказано в книжке — ну, или типа того.
— Пойдем, — сказала Энн и забрала у Сильвер стакан. — Принеси клятвы Господу, а ругательства прибереги для Джо. Мы же не хотим опоздать.
— А какие слова я должна сказать тебе, маленькая рыбка?
— Никаких, — ответила Энн. — Просто молчи. Поехали!
 

Энн стояла в самом начале длинного центрального прохода и смотрела на спины сотен собравшихся в церкви людей. Передние скамьи на половине Сильвер заполнили ее прежние сотрудницы, подкрепленные небольшой армией бывших клиентов.
Ближе к концу зала сидела пестрая группа, представляющая "Клуб Фрэнка". Девушки-разменщицы и крупье красовались в шляпах, администраторы сняли свои и держали их на коленях.
Среди этой компании совершенно неуместно, словно на рисунках Чарльза Аддамса, смотрелись Уолтер, Франсис и Эвелин. Половина Джо выглядела не так пестро, но столь же многочисленно. То там, то здесь гости держали в руках фотоаппараты со вспышками.
Дверь справа отворилась, и в зал шагнул Джо, такой же крохотный и напряженный, как фигурка жениха на свадебном торте. Билл шел следом за ним. Энн повернулась к Сильвер и улыбнулась.
— Он смахивает на призовую игрушку в тире, — прошептала Сильвер.
— Ладно, идем и заберем его. Я помогу тебе оттащить его домой.
 
Орган умолк. Толпа колыхнулась и встала при звуках свадебного марша. Энн медленно пошла по проходу, расточая по сторонам улыбки — мимо ярких рубашек и белых ковбойских шляп, мимо внезапной приглушенной голубизны платья Эвелин, мимо фотоаппаратов и парадных костюмов, мимо одетых в пастельные тона проституток — к двум мужчинам, что стояли и ждали у алтаря.
Всего раз она бросила прямой взгляд на Билла, но ни он, ни Джо на нее не смотрели. Их напряженное внимание сфокусировалось позади нее. Энн дошла до алтаря, встала на свое место, повернулась, и только в этот момент поняла, что Сильвер рядом нет.
Энн глянула назад и увидела, что Сильвер, стоит на прежнем месте. Наверное, она ждала, пока проход опустеет и будет принадлежать ей одной? Прошло еще несколько долгих секунд, но она не пошевелилась.
Орган продолжал играть. Священник ободряюще кивнул Сильвер. Та не шелохнулась. Судя по всему, в итоге она передумала выдавать себя замуж.
И тогда Джо, так естественно, словно они договорились об этом заранее, прошел по проходу к Сильвер и протянул ей руку. Назад они вернулись вместе, и женщины-прихожанки начали утирать счастливые слезы облегчения и триумфа.
Еще одна заблудшая душа должна была вот-вот обрести спасение. Даже у Энн перехватило дыхание, когда эта нелепая пара встала перед пастором, чтобы принести клятвы, в которые оба не верили и смысла которых не понимали. Зачем они это делали? Ради еще не родившегося ребенка? По причинам, которые ни они сами, ни все собравшиеся никогда не поймут и никогда в них не поверят?
— Берешь ли ты, Джозеф...
Забытый всеми Иосиф, которому ангел наставил рога прежде, чем тот добрался до алтаря.
— ...берешь ли ты эту женщину, Сильвию...
Сильвия? Это еще кто, черт возьми?
— Б-б-беру.
— Берешь ли ты, Сильвия... и оставишь ли всех остальных, пока вы оба живы?..
Клятва, исполнения которой от тебя могут потребовать только враги.
— Беру.
Отныне и навек, Джо, запинаясь, дал обещание любить и беречь Сильвер. И Сильвер пообещала то же самое, дала свое слово, чего бы оно ни стоило, пообещала ему не верность, но доселе скрытую часть себя, которую Джо смог в ней разглядеть.
— Господи, благослови это кольцо... исполнить и соблюдать клятву и завет между вами… чему кольцо, данное и принятое, служит свидетельством и залогом… Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает...
Разве что ты работала в ювелирном магазине и знаешь, как, не причиняя ни малейших неудобств и боли...
Они опустились на колени, встали, поцеловались и повернулись навстречу ликующим звукам органа, в развеселых верхних регистрах которого Энн почти смогла услышать воображаемый перезвон колоколов и звон падающих монет.
Она отвернулась и приняла предложенную Биллом руку, чтобы вместе с ним выйти из церкви. Когда они шли по проходу, рядом с выходом на половине жениха она заметила Джойс.
Энн повернула голову, чтобы отыскать взглядом Эвелин. У той было совершенно непроницаемое выражение лица: на нем нельзя было прочесть ничего, кроме спокойного признания происходящего.
"И ты дашь ей уйти?"
Если у меня будет выбор… Нет, я ее не отпущу.
 
— И что ты намерена теперь делать? — спросила Эвелин. Она стояла у рабочего стола Энн и рассматривала сделанные накануне наброски.
— Все, что угодно, чтобы удержать тебя здесь, — ответила Энн.
— Дорогая моя, у меня есть работа, — Эвелин подошла к кровати и присела рядом с Энн. — К концу следующей недели мне нужно вернуться назад, в Калифорнию.
— Брось ее.
— Я не могу вот так все бросить. И потом, как я буду жить? Я оставила Джорджу дом и машину. У меня есть лишь мои книги, одежда, да пара сотен долларов на счете в банке. И все.
— У меня куча денег. Я куплю тебе дом и машину. Если ты когда-нибудь снова захочешь преподавать, то сможешь найти работу здесь.
— А когда тебе надоест меня содержать? Когда на горизонте появится парень, такой же красивый, как Билл, славный, как Уолтер, и намного умнее, чем оба они вместе взятые?
— Я не собираюсь ни за кого выходить замуж.
— Ты можешь отречься от своего прошлого, но как ты можешь отказываться от своего будущего?
— Это единственное, что я знаю наверняка.
— Как ты можешь быть в этом уверена, милая? Возможно, женщинам и удобно жить вместе какое-то время, но союз женщины и мужчины кажется такой нерушимой обыденностью, таким незыблемым миропорядком, что даже Сильвер и Джо в итоге поженились.
— Ну значит, какое-то время, — ответила Энн.
— А если я уйду с работы, но не смогу найти другую? И даже если начну преподавать здесь, то что это будет за жизнь: я весь день в университете, а ты все ночи напролет в "Клубе"?
— Это не проблема. Меня уволили.
— Уволили? — переспросила Эвелин. — Почему?
— Такое случается в жизни. Не важно. Я бы все равно уволилась сама.
— И что ты будешь делать?
— Милая, отец оставил мне капитал в виде инвестиций, и я сама неплохо зарабатываю на комиксах. Мне не обязательно работать.
— Тогда почему бы тебе не поехать со мной в Калифорнию?
— Не думаю, что я смогла бы, Эвелин. Не думаю, что я смогла бы уехать.
— Но почему?
— Не знаю.
— Боишься оказаться в числе спасенных?
— Может быть, — улыбнулась в ответ Энн. — Или где-нибудь по дороге превратиться в соляной столп.

0

12

Глава 9
   

Когда утром в пятницу Эвелин спустилась вниз, она обнаружила в столовой Франсис и Уолтера.
Они пили кофе и смущенно умолкли на полуслове, а потом Франсис вскочила и поспешила на кухню, чтобы приготовить Эвелин завтрак.
— Боюсь, мне пора бежать, — сказал Уолтер. — Я уже опаздываю.
Эвелин уселась за стол и в одиночестве принялась за оставленный для нее грейпфрут. Скорее всего, она прервала редкий момент проявления родственных чувств между Франсис и Уолтером, только и всего. Но чувствовала она себя неловко.
Когда Франсис вернулась в столовую с тарелкой яичницы с беконом, ее веселость показалась Эвелин немного наигранной. Она пролила кофе, когда наливала Эвелин добавку, и устроила из обычной уборки целое представление.
Эвелин хотелось поинтересоваться, в чем дело, но Франсис не отличалась стеснительностью. Если бы она хотела поговорить, то так бы и поступила, а если нет, то Эвелин только и оставалось, что не обращать внимания на ее нервозность.
— В котором часу у вас встреча с адвокатом? — спросила Франсис.
— Не ранее половины одиннадцатого. У меня полно времени.
— Эвелин, мне не хочется, чтобы вы подумали, будто я вмешиваюсь в вашу личную жизнь. Это последнее, чего мне бы хотелось. — Франсис помолчала, явно колеблясь, будто ожидая, что ее ободрят или попросят молчать, но когда Эвелин ничего не ответила, она продолжила.
— Сегодня утром Уолтер поделился со мной весьма неприятными сведениями. Он давно должен был рассказать мне об этом, но молчал. И я понимаю, почему он так поступил, но все же, он не должен был это скрывать. Я не знаю, важно это на самом деле или нет, но если что-то случится, а я вас не предупрежу, то я никогда не смогу себя за это простить.
— Что случилось?
— Это касается Билла. Вы ведь знаете, он был влюблен в Энн. Несколько месяцев тому назад мы были уверены, что она выйдет за него замуж. А потом все внезапно кончилось... по крайней мере, для Энн. Но не для Билла. Конечно, он был расстроен, но даже если и так, я никогда бы не подумала, что он поступит так, как поступил.
— И что же он сделал?
— Он много болтал, Эвелин. Распускал слухи. В основном, об Энн, но по каким-то причинам, которые мне не ясны — разве что ему хотелось таким образом побольнее ударить Энн, — он приплел сюда и вас.
— Меня?
— Я бы об этом не упомянула, если бы Билл не проболтался Уолтеру, мол, он подумывает пойти к адвокату вашего мужа и все рассказать. Уолтер сказал ему, что он рехнулся.
— К адвокату моего мужа? Рассказать что? Что он собирается сделать и почему?
— Осложнить ваш развод. Эвелин, я понятия не имею, как и о чем вы договаривались. Я ничего не знаю о вашем разводе. Это совсем не мое дело, но если есть хоть малейшая вероятность, что ваш муж захочет создать проблемы... иногда мужчины так поступают, в самый последний момент, из-за денег или...
— Но что Билл может рассказать? О чем он хочет сообщить?
— Он подумывает дать свидетельские показания о том, что вы с Энн... — Франсис смущенно замялась, — что вы с ней... любовницы. Он даже спросил Уолтера, может ли он это подтвердить, и сказал, что у него есть возможность выяснить имена двух пилотов с военного вертолета. Для меня это звучит дико, и Уолтер сказал, что абсолютно уверен: Билл этого делать не станет, но он не может знать это наверняка. Если вы будете в неведении, а во время суда что-то выплывет...
Эвелин сидела, не сводя взгляда с Франсис.
— Может, ничего и не случится. Скорее всего, так и будет. Вы уж, пожалуйста, меня простите. Я просто чувствую, что не имею права молчать. Вы ведь знаете, мы с Уолтером на вашей стороне и сделаем все возможное. Он ужасно расстроился. Даже не хотел мне ничего рассказывать.
— Боже мой, — тихо произнесла Эвелин.
— У него есть какие-нибудь доказательства? Это по-настоящему опасно?
Эвелин не ответила.
— Что это за история с вертолетом?
— В один из дней, когда мы купались в Пирамид-Лейк, над нами пролетел вертолет. Вот и все.
— Но как Билл об этом узнал?
— Не знаю. Энн сочла это происшествие забавным. Может, она сама рассказала об этом ему или Сильвер, просто в качестве интересной истории. А Уолтер с Энн обо всем этом говорил?
— Не совсем. По крайней мере, не о том, что Билл собирается пойти к адвокату. Я думаю, он сказал ей, что Билл себя неправильно ведет.
— Выходит, он уволил ее из-за меня.
— Уволил ее?
— Да. Ее уволили вчера.
— Ну что ж, нам остается это только отпраздновать. Билл, сам того не зная, оказал Энн самую большую услугу, какую только мог.
— Вы так полагаете? — с горькой усмешкой спросила Эвелин. — Если бы она решила уехать отсюда, это было бы другое дело.
— Решала она или нет, но ей здесь не место, вот что важно. Ох, Эвелин, если бы только вы могли увезти ее с собой, дать ей отсюда выбраться...
— Я сама могу отсюда не выбраться, — ответила Эвелин. — Энн потеряла работу. Ее могут потащить в суд. И если это произойдет, я тоже лишусь своей работы.
— А ваш муж стал бы чинить препятствия, если бы у него появилась такая возможность?
— Я так не думаю. Но я совершенно не ожидала, что абсолютно незнакомый мне молодой человек даст себе труд обратиться к адвокату. Есть множество вещей, которые я не могу даже предположить. Все прояснится, когда я с ними столкнусь.
— Если я могу что-нибудь сделать, чтобы...
— Сделать? — эхом отозвалась Эвелин. — Все уже сделано, Франсис. Простите меня.
 
Но Франсис уже простила ее. Она хотела, чтобы у Энн была любовь, и ее не особо беспокоило, из какого источника та ей достанется. Неужели у нее совсем не возникло желания негодовать, осуждать или по крайней мере усомниться в нравственности происходящего?
Неужели ей никогда не приходило в голову, в ее забитую всяким сентиментальным мусором голову, что любовь может быть разрушительной и непристойной? Франсис любила условности и традиции.
Но как же тогда она столь легко променяла мечту о традиционной свадьбе Энн на то, что могло обернуться гнусным и абсурдным разбирательством в суде?
А ведь ее собственный брак именно этим и обернулся. И брак Эвелин тоже — ну, или, по крайней мере, пребывал в шаге от этого.
Все трое: отец Энн, ее мать и Франсис охотно были готовы позволить Энн страдать над обломками их разрушенных жизней.
— Но я этого делать не стану, — вслух произнесла Эвелин в тихую пустоту комнаты.
Но как она могла остановить происходящее? Если Билл поговорил с адвокатом, если адвокат написал Джорджу, то поддастся ли Джордж искушению и предпримет ли какие-то меры?
Он не хотел развода и согласился на него под давлением. В итоге его убедило то, что Эвелин предложила отдать ему все, что находилось в их совместной собственности. Самое страшное, что он мог сделать — это подать встречный иск.
Эвелин первая дала бы ему развод, если бы он его захотел. Но сейчас, когда он ощутил себя ее судьей, не поддастся ли он соблазну раскрыть ее секрет и разрушить ее научную карьеру? Чтобы доказать, что она ничуть не лучше него.
— А я и не лучше, — проговорила она. — И никогда не была.
Но она еще раньше признала эту правду о себе. Она уже осознала, что ее собственные желания были столь же разрушительными, как и его. А вот Джордж этого не знал.
Воспользуется ли он открывшимися сведениями и возможностью доказать это? Реальных доказательств не существовало. Что могли сказать те двое пилотов? Ни Уолтер, ни Франсис показаний давать не стали бы. Сильвер? Господи, какая мерзость, какой абсурд!
Мерзость это и абсурд или нет, но это правда.
Смогла бы она отрицать это под присягой?
Нет, не смогла.
Эвелин взяла сумочку и перчатки, спустилась вниз и вышла из дома, но в город не пошла. Вместо этого она выбрала маршрут, которым гуляла в свой первый вечер в Рино: мимо утренних лужаек с играющими на них детьми, мимо магазинчика по соседству, к приземистому холму, вздымавшемуся над землей и заслоняющему раскинувшееся на многие мили вокруг порожнее пространство.
Эвелин не стала раздумывать. Она поднялась на холм и прошла три коротких квартала, которые вывели ее туда, где начиналась пустыня. От города ее не отделяло ничего, кроме зияющего дырами ограждения из колючей проволоки.
Эвелин пробралась сквозь него и ступила на землю пустыни. Каблуки ее туфель слегка увязли в песчаной почве, но она продолжила шагать, пока не вышла на солнце, у которого холодный ветер с гор этим утром, казалось, украл палящий жар.
Запах нагретой солнцем полыни был таким же пряным, как и прежде, но уже не таким сильным. А вот яркие цвета, на которые ей однажды пришлось посмотреть, были видны даже с еще большего расстояния.
Огромное, пустое, молчаливое пространство дышало осенью. Эвелин чувствовала ее.
"Если я потеряю зрение, потеряю обоняние, я все равно буду знать, где нахожусь".
"Здесь никогда не было воды. Пресной воды здесь не было никогда".
Земле нужна непримечательная уязвимость живых клеток, чтобы создать тишину пыли и окаменелостей, переварить жизнь и превратить смерть в монументальные горы и зернышки песчинок.
Никогда сыновья человеческие не назовут эту землю своей. Никогда человеческая страсть к разрушению не изменит ее. Разбросанные семена не отличить от частиц расщепленного атома, они вместе опускаются на землю в тишине, словно плодородный дождь, и земля взывает к человеку.
Эвелин прошагала полмили по своему личному представлению о пустыне, а потом повернулась и посмотрела назад, на забавно аккуратную и симметричную окраину покинутого ею города. "Едва вышли они из пустыни, как их взорам открылся город..."
Верный был судим и казнен, но он умер, защищая свои убеждения, а не отказался от них. Если бы он отказался от веры в божественное ради мирской суеты, его бы пощадили. Но тогда он бы не смог вырваться. Он остался бы на ярмарке суеты.
Эвелин неторопливо двинулась назад, той же дорогой, которой пришла. Аллегорий, за которыми можно было скрыться, больше не осталось. Даже аллегории любви. Я не верю.
Даже когда я наяву сталкиваюсь с тем, во что не верю, вижу и ощущаю его, я в него все равно не верю. Это слепая вера, человеческая вера, порождение осла и кобылицы. Вот единственная вера, что у меня есть. Я не могу умереть за нее. С ней я могу только жить, без разницы, проклята я или нет.
Если все обойдется, если Энн это не затронет, я ее отпущу. Я никогда больше к ней не прикоснусь.
А если не обойдется?
Я не явлюсь в суд. Не стану получать развод. Вернусь к Джорджу. Если только ее это не затронет, я клянусь, что…
Кому ты клянешься?
Счастливому случаю. Судьбе. Маленьким богам пустыни и озера, одному главному богу, чье таинство я, похоже, так и не смогу разорвать, всему, во что я не верю, и всему, что знаю, своей слепой, человеческой вере. Я никогда больше к ней не прикоснусь.
 
Путь назад показался очень долгим. Мимо дыры в проволочном ограждении. Мимо дома, где Энн, должно быть, еще спала. В центр города, к офису Артура Уильямса.
Поднимаясь на лифте, Эвелин заставила себя выбросить из головы отвлеченные образы, среди которых она не могла найти себе места, и сосредоточиться на мелких, неприятных фактах, с которыми ей предстояло иметь дело.
— Прибыли на генеральную репетицию? Прогон в костюмах? — любезно приветствовала ее секретарь.
Эвелин нервно оглядела собственное платье: в суд она собиралась явиться в другом, и только потом сообразила, что это была шутка.
Ее запоздалая улыбка оказалась плоховатым извинением, но секретарь ухватилась за нее, словно за соломинку, и разразилась тремя сериями кудахтающего смеха. Затем повисла неловкая тишина, но тут дверь кабинета отворилась и мрачная, ширококостная, неловкая женщина пошла к выходу, с трудом пробираясь сквозь судорожно-вежливый балет, которым Артур Уильямс сопровождал отбытие каждого клиента.
Эвелин с опаской, словно ожидая получить приглашение на танец, подготовилась к неизбежному ритуалу приветствия, но на этот раз она уже знала, с чем ей придется столкнуться, и умудрилась сохранить некое достоинство.
— Мне удалось назначить слушание на десять часов утра в понедельник, — спокойно сообщил адвокат, когда уселся за стол. — Я полагаю, вы бы хотели, чтобы оно прошло за закрытыми дверями.
— О да, — ответила Эвелин. — А это возможно?
— И в общем порядке. Не вижу никаких причин, по которым судья мог бы нам отказать. Миссис Пакер согласилась быть свидетельницей?
— Да.
— Замечательно. Вам необходимо будет ответить на ряд вопросов о вашем месте жительства, поскольку развод могут получить лишь постоянно живущие в Неваде лица. Когда я задам вопрос о вашем адресе, вы должны будете указать адрес миссис Пакер. Я также спрошу, есть ли у вас какое-либо другое место жительства или законного пребывания. Вы ответите: "Нет".
Затем я задам вопрос, было ли у вас намерение и по-прежнему ли вы намереваетесь сделать Рино местом вашего постоянного проживания на неопределенный промежуток времени. Вы ответите: "Да".
— Но я планировала почти сразу же уехать из города.
— Понятие "неопределенный промежуток времени" допускает весьма широкое толкование, миссис Холл.
 
Например, самолет может опоздать, и поэтому она вправе поклясться, что намеревалась остаться в Рино на неопределенный промежуток времени?
Эвелин задумалась о тех, кто после развода остался жить в Рино. Возможно, они поступили так потому, что, несмотря на нарушение брачных обетов, так и не смогли принудить себя совершить лжесвидетельство?
Это был последний гвоздь в гроб ее понятий о морали и нравственности. Неужели возможность честно ответить на два вопроса из трех — это уже большое везение?
Она училась воспринимать законы так, как большинство людей воспринимает стихи: придавая им тот смысл, какой сама хотела, без оглядки на заслуги или намерения автора. Тесты на профпригодность всегда показывали, что из нее вышел бы весьма толковый адвокат.
 
Артур Уильямс тем временем продолжал озвучивать вопросы, которые должны были возникнуть в суде: о дате заключения брака, о дате прекращения совместной жизни. Он также объяснил, почему письменное соглашение об урегулировании спорных вопросов должно быть представлено в качестве доказательства, но не может быть включено в текст решения суда.
— Затем я попрошу вас описать суду случаи проявления ответчиком жестокости, вынудившие вас подать на развод. Вам будет необходимо упомянуть лишь его отказ работать, его экстравагантные траты, его исключительно неприятное обхождение с вашими друзьями и его к вам безразличие.
— И этого будет достаточно, чтобы установить факт жестокого обращения?
— Все, что причиняет вам чрезмерные страдания, является жестоким обращением в глазах закона, миссис Холл. Люди получают разводы, хотя их жалобы кажутся совершенно ничтожными. Важно не само действие, а тот эффект, который оно оказывает на истца.
— Понимаю, — отозвалась Эвелин. Слово "истец" ей совсем не нравилось. В нем слышалось какое-то мучительное шипение. А вот если бы Джордж подал встречный иск, тогда бы она превратилась в ответчицу. Этот титул казался ей куда более точным.
— Возможно, вам станет легче, если вы будете помнить, что судят не вас. Судят вашего мужа, но в его отсутствие, так что ни вы, ни он не должны испытывать никаких неприятных чувств.
— Хотелось бы, чтобы мне от этого стало легче, — сказала Эвелин. — Мистер Уильямс, существует ли возможность, что развод может быть оспорен?
— Я полагаю, нет. Или вы ожидаете, что ваш муж станет чинить какие-либо препятствия?
— Нет, не ожидаю, но... — Эвелин замялась. Она не могла принудить себя задать вопросы, которые должна была, потому что они повлекли бы за собой необходимость объяснений, которые она дать не могла. — Нет.
— Совершенно естественно, что вы немного волнуетесь, миссис Холл, но для беспокойства нет никаких причин. Все под контролем. Ваше дело абсолютно несложное. — Он ободряюще улыбнулся. — Есть ли у вас еще какие-то вопросы, которые вы бы хотели прояснить?
Она должна попросить его позвонить адвокату Джорджа, все выяснить... Но в итоге Эвелин с трудом смогла спросить только одно: "Что же, мне теперь нужно просто прийти в суд?"
— Без четверти десять я буду ждать вас с миссис Пакер у главного входа. Если в процессе заседания не возникнет никаких задержек, то вся процедура должна занять не более двадцати минут.
Он поднялся, и по тому, как напряглось его тело, Эвелин поняла, что Артур Уильямс намерен закончить встречу. Но ей никак нельзя было позволить, чтобы он начал ритуал провожания, пока она не расскажет ему об угрозе, исходящей от Билла.
— Мистер Уильямс, вы знакомы с Энн Чайлдс?
Вопрос сбил его с толку сильнее, чем она предполагала. Мистер Уильямс повторил имя Энн, словно отбивая удар, замер на полушаге, а потом с видимым трудом снова включился в разговор.
— Ее отец был моим компаньоном.
— Я только сейчас об этом догадалась. Ну конечно, вы ее знаете. А знакомы ли вы с кем-нибудь из ее коллег по "Клубу Фрэнка"?
— Знаком ли я с ними? Да, знаком. — Казалось, что этот вопрос стал для Артура Уильямса своего рода спасательным кругом, и он ухватился за него с говорливым рвением, почти граничившим с отчаянием. — Например, с мужем женщины, которая вышла из кабинета перед вами. Он работал крупье, пока его склонность к азартным играм не возросла настолько, что терпение руководства лопнуло. Конечно, ему всегда платили наличными и каждую неделю в дополнение к зарплате вручали бесплатные фишки для игры, но при этом следили за тем, чтобы он не мог проиграть больше, чем заработал.
Большинство моих местных клиентов либо сами работают в игорных домах, либо туда захаживают, либо состоят в браке с теми, кто там работает. Когда-то ко мне обратился мужчина, зарабатывавший двадцать тысяч долларов в год, но при этом у его детишек не было даже ботинок, потому что его жена дневала и ночевала в казино.
Он начал покрывать ее долги за счет средств фирмы, что в итоге привело его в тюрьму. Она привела его в тюрьму. Так что да, я с ними знаком. Я знаю их всех, потому что все их истории заканчиваются одинаково.
И я мог бы рассказать вам такие случаи, привести примеры таких несчастий, что вы бы мне не поверили. Вы ведь посещали казино, я полагаю? — К этому моменту он уже нервно расхаживал по кабинету, но остановился, чтобы задать вопрос.
— Да, — робко ответила Эвелин. Его неожиданная горячность пугала ее точно так же, как и его прежние изысканные манеры. Ей захотелось, чтобы он снова уселся за стол, который, казалось, сдерживал и направлял его реплики, но адвокат остался стоять.
— И что вы о них думаете? А что вы думаете о тех, кто живет здесь и снисходительно относится к такого рода местам?.. и даже в них работает? Правда в том, что большинство обитателей Рино слепы и глухи.
Мы здесь ведем себя, словно немцы, которые закрывали глаза на истребление евреев. Мы стоим сложа руки и ничего не делаем с нашими собственными Бухенвальдами. А почему? Я вам отвечу, почему!
Интересы владельцев игорного бизнеса в этом штате так сильны, что они контролируют законы штата. Люди боятся, и у них есть на то причины. Когда я пытался оказать финансовую поддержку честному политику, моей жене начали угрожать. И моим детям тоже. А люди даже не понимают, что происходит. Политическая сила, что формируется в этом штате, вскоре распространит свое влияние на всю страну, и тогда будет слишком поздно... — он умолк и остановился у портрета своего отца в судейской мантии. — Для большинства из нас уже слишком поздно. Когда я двадцать лет назад приехал в Рино, "Клуб Фрэнка" ничего из себя не представлял. Эти заведения начинались с грошовых рулеточных столов на задворках магазинов.
А посмотрите на них сейчас! Кто мог бы высказаться против? Университет? Нет. Церкви? Нет. Отдай кесарю кесарево, говорят они. Но кесарь сам им платит. В этом штате религиозные организации освобождены от уплаты налогов.
И нет ни единой кафедры, что университетской, что церковной, которая не финансировалась бы из чужого кармана. Священники разъезжают на "линкольнах" и проводят отпуска на островах.
Даже католическая церковь помалкивает. Моя жена — католичка. Она умоляет меня не ссориться со священником. Она уверена, что со мной случится что-то ужасное, если я буду говорить, что думаю, направо и налево.
Я сам у себя спрашиваю: а если все, кто в душе знает, что азартные игры — это грех, один из самых черных грехов, вдруг заговорят — будет ли от этого какая-то польза? Может быть, и нет. Может, не сейчас. Нам нужно защищать своих детей.
— Но почему же вы продолжаете жить здесь, если так думаете и чувствуете? — спросила Эвелин.
Артур Уильямс помолчал. Его запал явно угас.
— У моей жены хронический гайморит, — безжизненным голосом проговорил он. — Здешний климат ей подходит.
— Но ведь должны быть и другие места...
— Да, — ответил он. — Если бы мы переехали лет десять назад, тогда, возможно... Раньше мы об этом хотя бы разговаривали. Но я уже не так молод, как был тогда.
Он отвернулся от Эвелин и уставился в окно. Были времена, когда она сочла бы подобный морализаторский всплеск, да еще оканчивающийся таким убогим признанием, по меньшей мере жалким, а по большей — достойным презрения.
Но сейчас, глядя на спину маленького серого человечка в сером костюме, что стоял у окна и, вполне возможно, думал о разрушительной цене собственного "Линкольна", она видела только то, насколько он походил на Джорджа и на нее саму.
Она не ощущала ни жалости, ни презрения. Каждый может чувствовать себя то истцом, то ответчиком, то Авелем, то Каином.
А мир всегда должен казаться тебе либо эдемским садом, из которого тебя вот-вот изгонят, либо кругом ада, по которому ты бредешь, словно Данте или Орфей, только затем, чтобы обнаружить, что не можешь выбраться.
Насколько виновным всегда чувствует себя невинный, настолько невиновным — виноватый.
И если наличие парадокса является признаком ошибочной теории, тогда мир сам по себе, вероятно, ошибочен, и эта глубочайшая ошибка заложена в самой природе вещей.
— Извините меня, — Артур Уильямс, наконец, повернулся к Эвелин. — Вы спрашивали об Энн Чайлдс.
— Это не имеет значения, — ответила Эвелин.
— Она была одаренным ребенком. Я пытался ей помочь, но не смог.
Он не хотел продолжать разговор, но, казалось, был не в состоянии его закончить. Эвелин самой пришлось проделать положенный ритуал, чтобы освободить его. Артур Уильямс даже не стал провожать ее до двери.
Выйдя из здания, Эвелин вспомнила один рисунок из "Яблока Евы" — он в точности отражал особую позицию Артура Уильямса, которую тот занимал по отношению к общей дилемме.
Но это было не то открытие, за которым она сюда пришла. На данный момент она знала о действиях Билла не больше, чем утром после завтрака.
Эвелин поняла, что если ей нужно выяснить, что он сделал или чего не сделал, и при этом не выдать ни Энн, ни себя, то ей остается одно: она должна увидеться с Биллом лично.
 
Прежде ей не доводилось бывать в "Клубе" ранним вечером, но ощущение хода времени покинуло ее почти сразу же после того, как она отдалась на волю беспокойной и неизбежной толпы, втянувшей ее сквозь двери.
Шум, к которому она постаралась заранее подготовиться, мощными и постоянными волнами накатывался на нее вызывая нервозность. Сейчас она боялась не незнакомого места и не предвкушения личной встречи, нет, это был приступ чистой клаустрофобии, охвативший ее мягко, словно вторая кожа, и при этом так невыносимо давящий, что превратился в настоящую муку, и Эвелин не знала, сумеет ли его пережить.
А потом все прошло, и она ловко пробралась сквозь толпу, осторожно шагнула на эскалатор и еще осторожнее с него сошла, словно собиралась найти Энн у ее привычного подиума рядом с ружьями.
Но "Загон", при всей его грубоватой привычности, стал совсем другим без броского присутствия и небрежного приветствия Сильвер, без погруженной в себя и возвышающейся над дальним углом зала Энн.
На их местах работали девушки, которых Эвелин прежде не встречала, но не новенькие: их ладные и уверенные движения свидетельствовали о том, что они трудятся в заведении не первый день.
Эвелин подавила возникшие при их виде неприятные чувства. Да, ей не хватало Сильвер, а увольнение Энн привело ее в ярость, но ей, как и Франсис, радостно было осознавать, что теперь Энн свободна.
Да и сама Эвелин теперь могла увидеть "Клуб" иначе, так, будто Энн здесь никогда не работала. Возможно, она примет позицию Артура Уильямса?
Он видел в казино место самого растленного ростовщичества и человеческих страданий, Бухенвальд, третий пояс седьмого круга ада. Если не нравственную трагедию, то хотя бы визуальную.
Но ничто здесь не напоминало ужасы концлагеря и великие страдания евреев. Не было здесь и гротескно преувеличенных жадности и злости, якобы свойственных ростовщикам.
Если толпа ей о чем-то и напоминала, то, скорее, о многолюдных картинах Хогарта, но и это было преувеличением. Где же страдания, невинность и вина? То там, то здесь она замечала отчаявшихся и сдавшихся, но большинство этих людей были туристами. В Бухенвальде туристов не водилось, а ад довелось посетить только нескольким избранным. И конечно же, радости им это не принесло.
Но Эвелин находилась здесь не затем, чтобы давать определение нравственным устоям "Клуба Фрэнка". Они больше не имели никакого значения. Происходящее всего лишь подчеркивало личную тревогу и неуверенность Эвелин.
Она изучала общую картину, чтобы избежать частностей. Изучала толпу, чтобы избежать встречи с Биллом, не найти его. Тогда Эвелин осознанно принялась высматривать его, но так и не увидела, и решилась подойти к стойке кассира, чтобы навести справки.
— Он на перерыве, милочка, но непременно вернется и покажется здесь минут через десять.
— Спасибо.
 
Она нашла местечко, где можно было встать и подождать его, и тут на нее снова навалился приступ клаустрофобии. Эвелин сосредоточилась на плакате "Клуб Фрэнка — место для игр и развлечений".
Она снова погрузилась в размышления о толпе, пытаясь отстраниться и мыслить позитивно и целенаправленно. Люди здесь просто развлекаются.
Да, "Клуб" приносил деньги, которые сделали семейство Диксов богатым и влиятельным, но одновременно он создавал удивительное, жульническое, дутое благосостояние штата, основанное на перераспределении богатств посредством совершения актов чистейшей благотворительности, поддержки образовательных и религиозных учреждений, строительства дорог и... подкупа законодателей. Однако Энн сказала бы, что любая промышленность пишет законы под себя.
ИГРАЙТЕ ТОЛЬКО НА ТЕ СРЕДСТВА, КОТОРЫМИ РАСПОЛАГАЕТЕ. "Клуб" призывал к умеренности. Был ли хоть в одном универмаге подобный плакат?
Если работникам к зарплате полагались бесплатные долларовые фишки, то практика эта ничем, конечно же, не отличалась от десятипроцентной скидки и льготного кредита (в котором скрывался сложный процент), на которые мог рассчитывать любой служащий в другой организации.
"Клуб Фрэнка" ощущал особую моральную ответственность перед своими работниками и не упускал случая в который раз напомнить им "золотое правило". Энн как-то принесла домой его последнюю редакцию: "ВСЕ ПРОСТО: ПРЕДСТАВЬТЕ, ЧТО ВОН ТОТ ПАРЕНЬ — ЭТО ВЫ И ВЕДИТЕ СЕБЯ СООТВЕТСТВЕННО. ВОТ И ВСЯ НАУКА".
Стоило признать, что с эстетической точки зрения это был провал, но в общий контекст культуры Северной Америки "Клуб Фрэнка" вполне вписывался и изгонять его оттуда по причине дурного вкуса не было нужды.
По крайней мере, работавшие на "Клуб" рекламщики и дизайнеры интерьера имели хотя бы смутное представление об исторических традициях.
Но, конечно же, Эвелин не могла не видеть противоречия. "Клуб Фрэнка" был безнравственным по сути и цели своей, и, несмотря на всю легкость, честность и щедрость, с которой эта цель достигалась, ее нельзя было ни оправдать, ни закрыть на нее глаза.
Владельцы казино делали деньги на человеческой слабости, склонности к азартным играм. Но были ли азартные игры злом сами по себе? Большинство церквей так не считало. Игра в бинго являлась важным источником их доходов.
Выходит, зло лежит в самой основе частного предпринимательства. А Хайрам О. Дикс просто делает деньги? Даже самый дремучий конгрессмен смог бы распознать в этом суждении крамолу.
Ее разум играл в куда более опасные игры, чем любая из тех, что мог предложить "Клуб Фрэнка". Если бы она могла принять это место как маленькую вселенную, обычный мирок, что не лучше и не хуже любого другого, она с легкостью свела бы последние остатки собственной морали к бессмыслице. Ей хотелось это сделать. Но Эвелин боялась, что не сможет принять этот мир и не сможет отпустить Энн.
 
— Вы хотели поговорить со мной?
— Да, Билл, хотела.
— Могу я вас чем-нибудь угостить? — радушно предложил он, но это все равно прозвучало неловко.
— Нет, спасибо, — ответила Эвелин. Общительность и правила хорошего тона не помогут смягчить прямой вопрос, с которым она сюда пришла. Да и оттягивать разговор или пытаться перенести его в более уединенное место тоже не имело смысла: настороженность и злую предубежденность Билла это бы не сняло. — Сегодня утром я узнала, что вы собирались пойти к адвокату моего мужа. — Лицо Билла напряглось, на щеке заходил желвак. — Вы с ним виделись?
— Нет, — ответил Билл. — Я был не в себе. И он все равно не смог бы использовать эти сведения.
— Я должна была убедиться.
— Я любил ее, — зло, яростно, словно защищаясь, проговорил он. — Я хотел на ней жениться.
— Я понимаю.
— Серьезно? Вы на самом деле понимаете, что чувствует мужчина, когда видит, как его любимая женщина творит... делает то, что сделала? Да я чуть не рехнулся! — Он умолк и с усилием заговорил тише. — Но теперь это не имеет значения. Это больше не мое дело. Наверное, я должен извиниться.
— Нет, — сказала Эвелин.
— Она уедет вместе с вами?
— Не думаю, — ответила Эвелин.
Они постояли, глядя друг на друга. А потом Эвелин повернулась и пошла сквозь толпу к ведущему вниз эскалатору. Если кто-то и должен был извиняться, то она сама. Или Энн.
Но у Энн по крайней мере хватило здравого смысла понять, что она не может выйти замуж за Билла. Это причинило ему боль сейчас, но со временем он с этим справится. Ему не придется прожить шестнадцать лет с женщиной, которая не может быть ему женой, и при этом не в состоянии заставить себя это признать. Эвелин задумалась, осознает ли Билл, насколько ему повезло?
Теперь Энн была свободна — от "Клуба", от Билла, и, раз угроза встречного иска миновала, то и от Эвелин. Теперь Эвелин могла ее отпустить, должна была ее отпустить. Но почему?
Потому что мир ни за что не оставит их в покое. Пусть эта конкретная опасность прошла стороной, но будут и другие Биллы, и в Беркли их будет еще больше, чем в Рино — тех, кто из любви или нелюбви к Энн станут ее самозваными судьями.
И вряд ли хоть кто-то из них окажется столь нерешительным, как Билл. Энн и Эвелин придется жить в окружении армии заместительниц декана, чувствующих своим моральным долгом отстаивать старую догму: брак есть лучшая доля для женщины.
Клише были грехом только в литературе. А в жизни, если им случалось оказаться правдой, никакие доводы разума не могли их победить.
Верила ли она, что брак для женщины — высшее благо? Конечно. Точно так же, как верила, что этот огромный зал игровых автоматов не был, как сказала бы Энн, еще одной из многих обителей божьих.
Как сказала бы Энн... Энн ничего не имела против "Клуба". И она ничего не имела против брака. Она сама сказала: "Значит, на какое-то время".
Если ей когда-нибудь захочется замуж, Эвелин придется ее отпустить. Значит, она должна отпустить ее прямо сейчас. Если не сделать этого сейчас, она не сделает этого никогда.
Нет, не сделаю. Не смогу. Я люблю ее.
 

Когда Эвелин вернулась домой, внизу никого не было. Уолтер куда-то повел свою новую девушку, Энн, скорее всего, была у себя и работала. Франсис обнаружилась наверху: она застилала кровать в комнате, где раньше жила Вирджиния.
— Ожидаете нового постояльца?
— Постоялицу. В воскресенье или понедельник заедет, — ответила Франсис. — А к середине недели прибавится еще одна.
— Я виделась с Биллом. Он не пошел к адвокату.
— Какие хорошие новости! Я так и думала, что у него хватит на это здравого смысла, но с людьми никогда нельзя знать наверняка. Нужно было мне самой к нему сходить, что ж я так... Не стоило мне вас этим беспокоить.
— Я рада, что вы мне рассказали, — ответила Эвелин. — Это такая вещь, которую мне следовало знать. Энн у себя?
— Да.
— Я поднимусь к ней.
Энн сидела в кресле, вокруг валялись газеты. Она подскочила с места, едва Эвелин переступила порог.
— Где ты была?
— В городе, по делам. Что тебя так обеспокоило?
— Я не знала, где ты. Спустилась к тебе — никого. Обошла дом — тебя нет.
— Что ж... вот она я, — сказала Эвелин, улыбнувшись. — Чем ты занималась?
— Читала объявления в газетах. На холме над рекой есть дома на продажу. Большинство из них слишком большие, но этот нет. Взгляни, — она протянула газету. — Три спальни, небольшой рабочий кабинет. Я хотела съездить посмотреть сегодня вечером. Интересно, время для визита не слишком позднее?
— Энн, милая...
— Я понимаю, что ты должна вернуться к себе. Понимаю, что ты не можешь так просто взять и уволиться. Но я подумала, может, ты могла бы перед отъездом навести справки о работе здесь — может, после Нового года или даже со следующей осени. А я купила бы дом, и потом мы бы вернулись.
— Нам нужно поговорить, — сказала Эвелин. — Нет, сюда не садись. Сядь вон там, на стуле.
Энн послушно опустилась на стул, подняла на Эвелин обеспокоенный, но доверчивый взгляд, и та поняла, что прозвучавшее предложение было последней ступенькой перед полной капитуляцией.
Энн поедет с ней в Калифорнию и останется там. Эвелин стоило только попросить. На мгновение ее решимость пошатнулась, но открытость и уязвимость Энн заставили Эвелин взять себя в руки и проявить твердость. Она не должна использовать чувства Энн в своих целях.
— Я только что вернулась из "Клуба". Ты знала, что Билл подумывал отправиться к адвокату Джорджа и рассказать ему о нас с тобой? Он этого не сделал, хотя мог. И тогда ты бы оказалась вовлеченной в судебный процесс. В очень плохом качестве.
— Он бы никогда так не поступил. Да и в любом случае, мне на это плевать.
— Может, и не поступил бы, но меня это беспокоит. Я испугалась, да и до сих пор вздрагиваю при мысли о том, что могло произойти. Ты молода и независима. Из-за скандала переживать не станешь, а вот я... Любая огласка может мне очень сильно навредить. Я могу потерять работу, которой очень дорожу.
— Да, — спокойно ответила Энн. — Для тебя все иначе. Я это осознаю.
— Для меня многое иначе, Энн. Мне небезразлично, что обо мне думают люди. Мне небезразлична мораль. Я люблю поступать правильно.
— Откуда ты знаешь, как это — правильно?
— Иногда не знаю. Я совсем не была уверена, что развод с Джорджем — правильный поступок. И пошла на это лишь потому, что все остальные варианты казались мне еще менее правильными. Но это потребовало от меня совершения сонмища мелких бесчестных поступков и массы логических доводов... Это не делает людей лучше. Заставляет сомневаться в смысле всего, во что ты веришь.
И это тоже еще одна попытка объяснить все логикой. Неспособность жить в соответствии со своими убеждениями не делает их менее ценными. И одна неудача не может служить основанием от них отказаться. Или предположить, что от них откажутся остальные.
— Откажутся от чего? — спросила Энн.
— Я не могу об этом спорить, — с внезапным отчаянием отозвалась Эвелин. — Я понимаю, что говорю штампами. Ничего не могу с этим поделать. Я чувствую, что мы совершаем ошибку, Энн. Это неправильно. Я так больше не могу. Не хочу.
Энн опустила глаза на газету, которую все еще держала в руках. Она плакала.
— Энн, прости меня, — негромко произнесла Эвелин.
— Нечего прощать, — Энн подняла голову и посмотрела на нее. — Я славно провела время. — Она встала. — Пойду-ка я, проедусь. Может, гляну на тот дом, просто ради интереса. Увидимся.
И Эвелин осталась в комнате одна. Она немного посидела, потом поднялась и пошла к двери, но так просто уйти не смогла. Она повернулась, окинула взглядом комнату и посмотрела на стул, на котором совсем недавно сидела Энн.
— Ну почему ты не стала со мной спорить, хотя бы немного? Не существует оправданий для лжи. А это ложь, любовь моя. Ничто на свете не было более правильным и естественным, чем моя любовь к тебе. И нет ничего на свете, чем бы я не рискнула ради нее. Кроме тебя.
Эвелин спустилась на второй этаж. Франсис уже закончила подготавливать комнату для новой гостьи, что появится здесь в воскресенье или чуть позже.
Эвелин пошла к себе, села за стол, но работать не смогла. Прошли недели с тех пор, как она в последний раз чувствовала давящий груз времени, потому что в какие бы тиски не заключал ее каждый вечер, в конце его всегда была Энн, выпускавшая ее на волю.
Теперь ждать было нечего, кроме утра понедельника, когда, упаковав чемоданы, она отправится в суд, чтобы с чувством вины и одновременно собственной правоты совершить там маленькое клятвопреступление, которое освободит ее от формальности, что теперь уже не имела никакого значения.

 
Новая постоялица в воскресенье так и не приехала, а в понедельник утром в столовой за завтраком собрались не только Франсис с Уолтером, но и Энн.
Эвелин надеялась, что после неловкой игры в прятки, в которую они играли все выходные, им каким-то образом удастся не пересечься до самого ее отъезда.
Добавить к сказанному было нечего. И все же, когда она увидела Энн за обеденным столом, ее охватила радость.
— Эвелин, — сказала Франсис, — мне ужасно неловко, но около десяти тридцати должна приехать новая гостья, и мне кажется, я должна остаться и ее встретить. А в суд с вами может отправиться Энн. Она справится с ролью свидетельницы ничуть не хуже меня, и у нее есть машина.
— А не могла бы Энн встретить гостью? — спросила Эвелин. — Просто мне казалось, что мистер Уильямс ожидает увидеть вас, Франсис.
— Это не впервые, — ответила Франсис. — Ему точно нет никакой разницы, а Энн знает, что делать, так же, как и я.
— Я не сомневаюсь в ее компетентности. Мне просто неловко.... Ах, лучше бы мне не пришлось задействовать ни одну из вас.
— Я не стану оставаться в зале заседаний, — сказала Энн. — Меня вызовут первой. А потом я могу уйти.
— Да не в том дело... — Эвелин посмотрела на Энн, которая явно испытывала не больше желания свидетельствовать, чем Эвелин — иметь ее в качестве свидетельницы. Но, как уже неоднократно случалось, без нее было не обойтись.
Как ни крути, а выходило, что в суд Эвелин придется идти с Энн.
— Если бы вы согласились годик подождать, свидетелем мог бы стать я, — сказал Уолтер, поднимаясь из-за стола. — Я так понимаю, когда я вечером вернусь домой, вы уже уедете. Нам здесь будет вас не хватать, но я думаю, вы рады, что все заканчивается.
— Навестишь меня, если когда-нибудь окажешься в районе залива Сан-Франциско?
— Можете не сомневаться. С удовольствием.
— До свидания, Уолт.
— До свидания. — Он пожал протянутую ему руку, засмущался и неловко поцеловал Эвелин в щеку. — Берегите себя.
— Боюсь, Уолтер будет по вам скучать, — сказала Франсис.
— Пожалуй, мне лучше подняться к себе и переодеться. Во сколько отправляется твой самолет, Эвелин? — спросила Энн.
— В три часа.
— Ты уже собрала вещи?
— Практически.
— Как бы то ни было, я жду вас обеих к ланчу, — сказала Франсис.
— Да, — отозвалась Эвелин, — мистер Уильямс говорит, что процесс займет не более двадцати минут.
Франсис улыбнулась.
— Я и сама буду по вам скучать.

 
В суд они ехали молча. Энн не пыталась замаскировать повисшую между ними тишину интересными и веселыми историями, но при этом не выглядела подавленной или сердитой.
Она просто спокойно вела машину, сосредоточившись на дорожных знаках и пешеходах. Эвелин смотрела на нее. Ей хотелось заговорить, но любая озвученная фраза сейчас прозвучала бы фальшиво.
Поэтому она не произнесла ни слова до тех пор, пока они обе не поднялись по ступеням в здание суда и не встретили в вестибюле Артура Уильямса.
— Миссис Пакер не смогла приехать, — сказала Эвелин.
— Как поживаешь, Энн?
— Замечательно, Артур.
— Энн — практически профессиональная свидетельница, — сообщил Эвелин Артур Уильямс. — В свои десять лет она уже понимала тонкости судопроизводства лучше, чем мы с ее отцом вместе взятые. Как там Франсис и Уолтер?
— В порядке, — отозвалась Энн.
— Мы можем подняться наверх. Энн, если ты проведешь миссис Холл в комнату ожидания, я вас оттуда заберу, когда придет время пройти в зал заседаний.
Вместе они поднялись на лифте на второй этаж. А потом Энн вместе с Эвелин прошли в комнату ожидания, где на неудобных деревянных стульях уже сидело несколько посетителей.
Какой-то молодой человек поднялся и уступил им место, чтобы они могли сесть рядом. Эвелин поблагодарила его кивком и улыбкой, но вслух ничего не произнесла. Она не смогла принудить себя нарушить царившую в комнате безразличную тишину.
Это помещение нельзя было назвать ни грязным, ни обшарпанным, оно, скорее, было маленьким и голым, а находившиеся в нем люди лишь подчеркивали его полную обезличенность.
Это была комнатка из числа тех, что Эвелин неоднократно видела на подмостках маленьких театров: декорация, о которой из последующего диалога становилось ясно, что она изображает тюремную камеру, небольшой автовокзал или комнату в аду.
Молодой человек тайком покашливал в кулак. Женщина потянулась за сумочкой, украдкой сунула в рот таблетку успокоительного и проглотила ее на сухую, не запивая.
У кого-то из присутствующих заурчало в животе. Все неловко поежились. Эвелин почувствовала начинающийся приступ давления, головокружения и легкой тошноты. Так уже было, когда она только приехала в Рино.
Ладони заледенели, во рту пересохло. Она взмолилась про себя: пусть все поскорее пройдет. Ей нужно попробовать расслабиться.
Эвелин посмотрела на Энн и распознала в неподвижности ее тела, в непроницаемом выражении ее лица то непринужденное спокойствие, ту самую безмятежность, которую часто замечала и раньше — в баре в Вирджиния-сити, на пляже у Пирамид-Лейк, на веранде ресторана, где они были с Кейт, а иногда даже в "Клубе", в те моменты, когда Энн двигалась в людском потоке. "Практически профессиональная свидетельница", свидетельствующая о мире и в то же время обитающая в нем.
Энн почувствовала взгляд Эвелин, повернулась к ней и улыбнулась. В ее глазах плескались нежность и желание ободрить.
— Уже скоро, — сказала она, и ее голос совсем не разрушил хрупкую гордую тишину, в которой пребывали остальные.
А потом в дверях появился Артур Уильямс и жестом позвал их к себе.
 
Они поднялись и последовали за ним по коридору в зал судебного заседания. Внутри было почти безлюдно — только секретарь, судья и говорившая с ним девушка.
Энн с Эвелин прошли в переднюю часть зала и присели на одну из скамей. Эвелин подавила невольно возникшее желание опуститься на колени.
— Хочешь, я подожду тебя снаружи после того, как меня отпустят? — тихонько спросила Энн.
— Нет. Разве что ты сама захочешь, — ответила Эвелин и потом добавила, хотя понимала, что не должна этого говорить: — На самом деле мне очень хочется, чтобы ты осталась. Интересно, когда прибудет адвокат Джорджа...
— Она здесь.
— Она? Та молодая женщина? — удивилась Эвелин.
— Да. Артур частенько работает именно с ней.
Женщина уселась слева и чуть впереди от них. Артур Уильямс еще немного поговорил с судьей и отступил назад.
— Слушается дело Холл против Холл.
— Ваша честь, могу ли я попросить о слушании дела в закрытом порядке?
— Занесите определение в протокол.
Энн вызвали в качестве свидетельницы сразу же. Она принесла присягу, и после этого Артур попросил ее назвать свои имя и место жительства.
— Вы знакомы с этой леди? — Артур Уильямс обернулся и указал на Эвелин.
Энн посмотрела на Эвелин, и в глазах ее пронеслась масса эмоций.
— Знакома.
— Это миссис Эвелин Холл, истец?
— Да.
— Когда и где вы познакомились с миссис Холл?
— У меня дома, двадцать седьмого июля.
— И с этого момента она проживала в вашем доме?
— Да.
— Вы можете подтвердить, что, начиная с двадцать седьмого июля и по настоящее время миссис Холл постоянно и неотлучно пребывала в Рино, штат Невада? Вы либо видели ее лично, либо достоверно знаете, что в течение этого времени она никуда не отлучалась?
— Да, — подтвердила Энн.
Представляющая Джорджа женщина-адвокат вышла вперед.
— Вас связывают какие-либо родственные связи с истцом?
Энн чуть запнулась с ответом.
— Между нами нет никаких родственных связей.
— Вопросов больше не имею.
 
Энн вернулась на свое место, а на свидетельскую кафедру пригласили Эвелин.
— Клянетесь ли вы говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, и да поможет вам Бог?
— Клянусь.
— Назовите ваше имя, пожалуйста, — попросил Артур.
— Эвелин Холл.
— Вы являетесь истцом по делу, в котором Джордж Холл является ответчиком?
— Да.
— Ответчик является вашим мужем?
— Да.
— Где вы сейчас живете, миссис Холл?
Она назвала адрес
— Когда вы прибыли в Рино, штат Невада?
Она назвала дату.
— Есть ли у вас какой-либо другой дом или иное место жительства, кроме вышеупомянутого?
— Нет.
— Вы прибыли сюда с изначальным намерением сделать Рино, штат Невада, местом своего пребывания и жительства на неопределенный промежуток времени?
— Да.
— С тех пор ваше намерение не менялось?
— Нет.
— И вы по-прежнему сохраняете свое намерение?
За спиной Артура Уильямса Эвелин увидела Энн. Нет, изначально у нее не было такого намерения. У нее вообще никогда его не было, даже теперь. Но зато у нее было желание остаться здесь — или все равно где, но с Энн. Желание, которое шло вразрез со всеми ее намерениями.
— И вы по-прежнему сохраняете свое намерение, миссис Холл?
— Да, сохраняю, — голос Эвелин робким эхом отразился от стен и потолка зала.
Дальнейшие вопросы касались фактов. Эвелин отвечала на них более легко и уверенно. Письменное соглашение между Эвелин и Джорджем было признано свидетельством и приобщено к делу в качестве основного вещественного доказательства. Эвелин поймала себя на том, что почти улыбнулась, услышав этот термин.
— Миссис Холл, в качестве причины развода вы указали, что ответчик на протяжении брачных отношений обращался с вами с крайней жестокостью и что жестокость эта носила характер психологического насилия. Вы это подтверждаете?
— Да.
Во рту у нее снова пересохло.
— Могли бы вы описать суду жестокие действия ответчика, ставшие причиной развода?
— Он отказывался работать, — словно заученный урок повторила Эвелин, — погряз в долгах...
— Пожалуйста, обращайтесь к судье, миссис Холл.
— Он отказывался работать. Погряз в долгах, — Эвелин больше ничего не приходило на ум, и она снова повернулась к Артуру Уильямсу. — Я его содержала.
— Это правда, что он был крайне груб с вашими друзьями?
— Да, был. — Эвелин повернулась к судье. — Он был очень груб с моими друзьями.
— Он не желал видеть их в доме? — подсказал Артур Уильямс.
— Да, — ответила Эвелин Артуру и снова обернулась к судье, — да.
— И хотя его не устраивало ваше общество, в то же время он не желал предоставить вам свободу?
Хватит, хватит уже играть в испорченный телефон. Она должна говорить от своего имени. Сказать хотя бы пару предложений, оставить в протоколе заседания хоть что-то, похожее не правду, пусть и неполную,
— Он озлоблен, погружен в депрессию и напуган. Он боится заботиться о ком-либо. Боится ответственности, не только финансовой, но и эмоциональной. Боится, что это его разрушит — или он все разрушит. Он не способен ни о ком заботиться. Это слишком рискованно.
— И эта его неспособность устанавливать дружеские отношения и безразличие к вам, — ловко перебил ее Артур Уильямс, — причиняла вам страдания и чувство глубокой неудовлетворенности?
— Да, — ответила Эвелин, ошеломленная его резкостью.
— И это, фактически, серьезно воздействовало на ваше собственное эмоциональное и психическое здоровье?
— Да.
— Как вы полагаете, какой эффект на ваше эмоциональное и психическое здоровье оказал бы возврат к прежней жизни с ответчиком, при условии, что он обращался бы с вами, как и раньше?
— Я бы превратилась в такого же запуганного и отчаявшегося человека, как он сам.
— Таким образом, поскольку вы его более не любите, любые возможности примирения отсутствуют?
— Не люблю его? — повторила Эвелин.
Более его не люблю?
И вдруг весь этот запутанный, постыдный, бессмысленный фарс превратился в нечто осязаемое.
Перед ней, словно свидетели на свадьбе, стояли два юриста, мужчина и женщина. Чуть поодаль возвышался судья, ожидавший ее ответа, единственного простого и правдивого ответа, которым она признает свое поражение и который выпустит ее на волю.
— Нет, я больше не люблю его. Любые возможности примирения отсутствуют.
— Просьба истца о разводе удовлетворена полностью. Письменное соглашение, являющееся основным вещественным доказательством истца, утверждено и приобщено к делу в качестве приложения. Соглашение не поглощается судебным решением и продолжает существовать как отдельный и независимый документ.
Артур Уильямс протянул руку и помог Эвелин спуститься со свидетельского места.
— Подождите меня вместе с Энн внизу. Через несколько минут я спущусь с документами.
Энн вместе с Эвелин вышли из зала заседаний и спустились в вестибюль на лифте.
— Ну вот и все, — сказала Энн, когда они остались вдвоем. — Теперь тебе осталось дождаться свидетельства о разводе.
— Сколько времени это займет?
— Минуть пять или десять. Как раз хватит на то, чтобы выкурить сигарету, если хочешь.
— Давай выйдем на улицу, постоим на ступеньках?
Они стояли вместе, под теплым утренним солнцем, и смотрели на реку и мост. Двое сидевших под мостом стариков встрепенулись, поглядели на них и снова отвернулись
Эвелин подняла голову к ясному, бесконечному и пустому небу, а потом повернулась к Энн и увидела в ее глазах серый отблеск дня.
— Энн, это ужасный риск.
— А мир полон зеркал. Тебя может поймать собственное отражение.
— И уничтожить?
— Или спасти.
— Я боюсь одного, а ты другого. Милая, мы с тобой словно персонажи загадочного рисунка. Он мог бы стать лучшей твоей работой.
— Я смогу его нарисовать, только если буду в нем жить.
— В доме у реки, со мной и фотографиями пяти детей?
— Где угодно.
— Значит, будем жить. Какое-то время, — сказала Эвелин. — Неопределенный промежуток времени.
Они повернулись и зашагали вверх по ступеням, навстречу собственному отражению, возникшему в больших стеклянных дверях.
   
 
КОНЕЦ

+1

13

Признаюсь, что удовольствие от «Пустыни сердца» начала получать лишь к середине произведения. Ткань повествования довольно плотная: количество точек событийности и философских рассуждений на дюйм сюжета больше обычного. И использованный тут словарный запас тяжеловеснее нейтрального. И вот уж где нет розовых соплей, так это здесь! Автор не больно церемонится с героями, легко и горстями подбрасывая им, главным и второстепенным, по ходу сюжета всяческие трудности и горести. Герои в долгу не остаются: их внутренние переживания, склонность к самоанализу, поиск смыслов заставляли меня брать тайм-ауты после каждой главы.
То ли проигнорировав аннотацию, то ли сама не знаю, почему, я всё равно ожидала гораздо более лёгкого чтения. Ну, что-то из серии: вспышка чувств в декорациях типичного вестерна, например. Но тут, напротив, как раз всё оооочень глубоко и по-взрослому правдиво и сложно...
И в итоге именно за это ОГРОМНОЕ спасибо!
«Ничто на свете не было более правильным и естественным, чем моя любовь к тебе. И нет ничего на свете, чем бы я не рискнула ради нее. Кроме тебя»
Отрывок из книги
Пустыня сердца
Джейн Рул

+3


Вы здесь » Твоя тема » ­L-классика » Рул Джейн "Пустыня сердца"