Твоя тема

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Твоя тема » Ваша проза » архитектура в нюансах


архитектура в нюансах

Сообщений 1 страница 30 из 34

1

первая часть Архитектура для начинающих

вторая часть Архитектура 2 - 0

эта часть Архитектура в нюансах

ссылки переведут на фикбук. там же можно скачать в фб2, епубе и тхт - не в качестве рекламы  :writing:

-----

…так-то давно пора бы. Но кто его просил? Кто его ждал?!
Вопрос-восклицание дня падал вместе с первым в этом году ноябрьским снегом. Падал большими, пушистыми и неожиданно тяжелыми для внешнего своего вида хлопьями, глушил звук, вносил сумятицу в планы людей, тормозил как мог ритм вечно спешащего мегаполиса. Он был чем-то похож на упирающегося карапуза, желающего рассмотреть все эти блестящие витрины, елки, подарки (пусть и не настоящие пока), а мама тащит упорно за руку — ей некогда, у нее график и миллион прочих, вне графика, дел!

Словно в сахарной пудре стоят прянично-фигурные кусты — этакий городской лубок, пострижены в форме мишек и птичек и даже уже украшенные светящимися огоньками гирлянд.
Машины нахохлились на парковке стремительно пустеющего к концу рабочего дня делового центра. Кто-то кому-то вывел на снежной целине лобового стекла озорной кото-смайл.
— Могу подвезти — я сегодня на метро! — подшучивают над автоколлегами пешие сотрудники, намекая на все прелести разом — кашу под колесами, коммунальные нестыковки и похорошевшую Москву. А те хмыкают, фыркают, отшучиваются в меру своей испорченности. Самые хитрые оптимисты рвутся выехать раньше, пессимисты напутствуют коллег ироничным «встретимся в пробке часа через два», реалисты мониторят онлайн-сервисы, дающие ежеминутные сводки по пробкам и погоде, и пишут родным сообщения: «задержусь часа на два, но, если повезёт — буду раньше».

Впрочем, есть и те, кому не критично, кто может задержаться в офисе больше чем на два часа…
Когда Ольга наконец закончила расчеты по совсем небольшой, на первый взгляд, графе, неожиданно затянувшиеся во времени, обе стрелки ее наручных часов удивленно приближались к девятке.
— Ого! — присвистнув, Ольга потянулась, разминая плечи и шею, затем сохранила все, что только возможно сохранить, отправила компьютер в длительный процесс выключения.
«Я приеду как раз к тому часу, когда ты проснешься» — улыбалось Ритино сообщение заключительным живым стикером в чате длиной в несколько последних суток.
Ольга отправила два ответных — какого-то сумасшедшего снеговика и спящего без задних ног пингвина. Они призваны символизировать усталость после насыщенной рабочей недели и неожиданный снегопад, напавший на город без объявления войны.

Прихватив ключи, сумку, куртку, Ольга еще раз проверила незабытый телефон, выключающийся компьютер, погасила свой настольный свет и пошла к выходу через опустевший (не считая трех клининг-менеджерок) спейс-офис. Снегопад за стеклянной оконной стеной не стал меньше, а больше уже некуда. Размышляя о вероятности того, что в направлении ее именно района пробки частично «рассосались», Ольга вышла в полумрак вестибюля, на ходу оценила, как романтично смотрится падающий за окном позади вестибюльных пальм снег, заодно поздоровалась с «бригадиршей» вечерней команды уборщиц, согласилась с ней — «да-а, красота». С Фатимой шапочно знакомы все сотрудники, кто имеет или имел привычку засиживаться допоздна — всегда спокойная, всегда внимательная, не меняющаяся как-либо с годами. Ольге она казалась формацией домовых в духе нового времени со сменой гендера и расовой принадлежности у старого устоявшегося стереотипа. «Ну какой теперь домовой из старичка с бородой и в лаптях? А офисный?»
— Простите, Ольга, — из едва заметного сомнения женщина решилась на действие в данном случае словом и голосом, доверительно пониженным на полтона. — Очень хорошо, что именно вы здесь сейчас оказались. Потому что дело деликатное очень, касается Веры Семеновой…

Остановившись, Ольга выразила полное внимание, чуть вскинув брови, а Фатима тяжело вздохнула и пустилась в размытые объяснения:
— Я никому бы не сказала здесь, но… и мне кажется, вы ее самый лучший друг… — Фатиме явно неудобно произносить то, что приходится сейчас, и она начинает оправдывать сама себя, оправдываться перед Ольгой. — Вера Семенова — человек с большим сердцем. Она очень мне помогла… я поэтому не могу просто так пройти мимо…
— Фатима, — Ольга чуть опустила голову, заглядывая в глаза женщине, — давай прямо — что случилось? Мы с Верой друзья, но при этом она очень гордая и никогда даже не намекнет на неприятности, а я по уши в работе и не всегда, к сожалению, внимательна.
— Плачет она… там, — почти шепотом произнесла Фатима и указала глазами в направлении Вериного кабинета. — Гуля думала, ей показалось, и я так подтвердила ей, отправила в другой сектор от греха, а Вера, вот… — женщина еще раз тяжело вздохнула, будто сама была виновата в тихих слезах высочайшего начальства.

«Ситуация, однако». Поблагодарив Фатиму за крайнюю деликатность в щекотливом вопросе — ничего другого для ответа не сообразила, Ольга развернулась и направилась в указанном направлении, на ходу пытаясь сообразить — «Как зайти? Что сказать?», а дверь уже бесшумно и услужливо открылась, впуская в полутемную приемную, а затем и в святая святых. Где первый беглый взгляд сообщил Ольге о том, что скорее всего Фатима ошиблась, ибо здесь никого нет. С Верой они и вправду в последнее время виделись крайне редко — «Северо-Запада» Семенова не касалась, да и остальные Ольгины проекты курировал исключительно «сам». О том, что в чужой семье творится и творится ли там что, Оля тоже ни коим образом не интересовалась, и дело не в черствости, а в уважении к чужой частной жизни. Отмечала Кампински время от времени только внешние изменения, не заметить которые можно лишь с закрытыми глазами — Вера стала иначе укладывать высветленные в пепельный цвет волосы, иные тона выбирает для макияжа, придирчивее гардероб. В целом, если раньше она выглядела просто отлично, то теперь непросто и стильно, как героиня Мерил Стрип из фильма о невыносимой главе модного журнала.

Ольга никогда не заметила бы Веру там — в темном закутке между этажеркой и окном, если бы не напряженный взгляд, притянувший вниманием ответный.
Прислонившись спиной к стене, Вера, словно часовой на каком-то странном посту в вечности, стояла в своем затемнении и молча смотрела на Ольгу. Она была похожа на фарфоровую статую, выставленную в салоне арт-деко и для пущей осторожности не извлеченной из коробки, а лишь со снятой крышкой. Полумрачный свет сгладил все абсолютно неровности как отношений, так и кожи — на взгляд Вера казалась высеченной тончайшим резцом из лунного мрамора, камня голубовато-серебристого оттенка, обладающего своеобразным внутренним свечением, встречающегося в природе очень редко.
Что-то отчаянно зазвучало их не таким далеким прошлым, когда Ольга, не сводя глаз с Веры, шла к ней через полутемный кабинет. И обе поняли, что ничего не вернуть обратно, оказавшись лицом к лицу там, где раньше непременно случился бы чувственный в своей извращенности секс.

В тишине, ставшей невольной свидетельницей несостоявшейся сцены, Оля прислонилась плечом к этажерке, опустила глаза, а затем и вовсе устремила взгляд в снегопад над городом.
Вера нервно приподняла рукав джемпера, чтобы наградить циферблат своих часов укоризненным взглядом.
— Намекаешь, наше время прошло? — чуть повернув голову, Ольга легко ловит Верино внимание. В ее призрачной, прозрачной улыбке, обращенной к бывшей любовнице, удивительное живет тепло, какое не часто встретишь даже у кровных родственников. От него, от неожиданности его сейчас встретить, у Веры вновь наворачиваются слезы, и она не может произнести ни слова в ответ, опасаясь такой ненужной и мелодраматической дрожи в голосе.

— Пусть так, — на свой страх и риск, а внешне абсолютно уверенно, тихо продолжает пытку Ольга, — но это все равно не дает тебе права считать меня посторонней да еще и наказывать целый город снежным заносом.
Оставив в послесловии вопросительное «М?», Ольга смотрит на Веру и ждет ответ, а та разрешает себе пустоту и тихую, отвлеченную мысль, что если посмотреть иначе, будет казаться, будто Оля не стоит, прислонившись к этажерке, а лежит на боку… и всё у них уже только что случилось и теперь можно просто поговорить — тихо, ни о чем…

— Вечер пятницы и ты здесь, — голос Веры, решившейся наконец на ответ, звучит глухо. В нем одновременно кружатся хлопья снега, старая обида и благодарность.
— Не переводи стрелки, — хмыкает в ответ Ольга, — я первая тебя об этом спросила.
— Когда это?! — не выдерживает, взрывается возмущением Вера, меняется в лице, качает головой. Невыносимо, но она ее и полюбила за эту эгоистичную наглость, за эгоцентричное внимание и такую честно-простодушную открытость, которую, наверное, сама себе придумала…
— Вер… — тихо отзывается Ольга.
— У меня дома стена… штукатурка редкая осыпалась, — спешно, чтобы опередить надвигающийся шквал эмоций, выпаливает Вера. — Я лишь хотела лампочку поменять в стенном бра, а оно…
Замолчав, оставив фразу рубленной, Вера словно стоит у обрыва, а не в тесном углу.

— Редкая? — сквозь рушащийся мир уточняет Ольга, оставаясь единственной и самой надежной точкой опоры, роется в памяти в поиске соответствий — «это как — редкая?» и — что-то не припоминаю.
— Не совсем у меня, не в той квартире, — по сжатой интонации ясно, как неудобно и не хочется Вере вдаваться в эти именно подробности. — Я не знаю, как иначе назвать самодельное нечто. Да и неважно. Досадно, но не важно.
— И что? Совсем ужас-ужас? — Ольга теперь не выпускает Веру из угла, еще секунду назад казавшегося той надежным убежищем. — Прямо, можно сказать, трындец?
Вера почти вынужденно сдается.
— Я бы сказала, — Грозится- вздыхает она, — но нет такого слова в моем лексиконе.
— И что будешь делать? — продолжает Оля, внезапно не на шутку заинтересовавшись.
— Ничего! Пылесосить! — усталость в интонации сменяется раздражением, а дальше вежливым отступлением (хоть убейся, но не может Вера быть грубой). — Мастера буду искать. Там кусочек образца остался. Хороший мастер наверняка сможет что-то сделать.
В голосе ее, правда, не было такой уверенности, как в словах.
— Может быть, у тебя есть знакомые? — бросает она почти автоматически.

Выбравшись (вырвавшись?), наконец из своего убежища, Вера едва не побежала к столу. Начальничья вотчина — вот что должно придать сил и уверенности в себе, но глупое что-то в сердце тянет обратно в темный угол, где выход заблокирован бывшей…
— Поздно уже, по домам пора, — Вера оглянулась на медленно двинувшуюся вслед Ольгу, отметила ревнивым взглядом телефон в ее руке, но удержалась от готовых сорваться с губ колких комментариев, когда услышала:
— Может быть и есть, — не совсем понятно бурчала Кампински, листая что-то там пальцем с экрана. — Где тут этот мастер-фломастер… а у тебя фотки трагедии или…? — Ольга поднимает на Веру вопросительный взгляд и получает сначала порхание ресниц, а затем отрицание.
— Только кучу песка могу предъявить и ту лишь в квартире, — отвечает Вера после секундного замешательства и двухсекундного осознавания смысла произнесенных Ольгой слов.
— А квартира? Где? Территориально. — Сыплются наводящие, пригвождая к реальности.
— В Филях. Недалеко здесь, — отвечает Вера, глядя, как Ольга уже вызывает какой-то номер из памяти своего смартфона, ждет, словно считая гудки, ободряюще кивает. — Собирайся. Все хорошо будет.

+1

2

Вера сама не заметила, как согласилась на Ольгину «логистику». И вот она вновь в ее машине, и они вновь едут в ночь в неизвестном Вере направлении.
Короткий диалог с мастером свелся к извинениям за столь поздний звонок, оправдался тем, что «случай и правда отвратительно паршивый и реально дело исключительно важное…».
Что там еще Ольга несла незнакомому, невидимому мастеру, Вера не слушала, она вообще в это время со странной смесью чувств думала о собственной глупой натуре, которой как воздух нужно пресловутое «сильное плечо».
«Мне просто нужно внимание! — из темноты кричала душа, — искреннее, не фальшивое, не ищущее выгоды!».
— Едем, — закончив разговор по телефону и вклиниваясь во внутренний Верин диалог, заключила Кампински. — Давай сейчас на моей, заберем мастера, затем к тебе…
Момент «почему именно так» Вера рассеянно пропустила и теперь злилась на себя за эту странную власть, все еще остающуюся в руках, в голосе, в поступках Ольги.

— А твоя Рита? — решила она за это уколоть и задала вопрос, сопроводив его выразительным взглядом на часы, показывающие без двух минут десять вечера. — Она не волнуется, когда ты задерживаешься?

Не отвечая вслух и не глядя на Веру, а только на проспект, расстилающийся под колесами машины, Ольга улыбнулась.
Она могла бы сказать, что Рита волнуется всегда в силу своей трепетной природы и что по поводу Ольги ей волноваться совершенно не стоит. Она могла бы ответить, что жди Рита ее сегодня в их московской квартире, то улетела бы к ней еще днем, придумав какой-нибудь рабоче-законный повод. В разлуке Ольга часами сама с собой разговаривает о любимой женщине, но рассказывать это Вере, вестись на ее не самую умную провокацию, будет верхом бессердечия. Поэтому Ольга не произнесла ни слова, но Вере хватило ее улыбки, обращенной не к ней, а к той, что незримо присутствует для Оли везде и во всем.

Машина нырнула во двор многоэтажки, пробежала по на удивление вычищенной от снега дороге и остановилась около не то детской, не то спортивной площадки. Вместо детей и спортсменов здесь собралась группа «собачников» с лохматыми и гладкошерстными своими питомцами. Собаки бегали, прыгали, дурачились или терлись возле хозяев, возможно, повторяя нюансы характера близкого им человека. Поспешно переключившись с неотвеченного вопроса на текущий момент, Вера на взгляд попыталась определить — «кто здесь мастер?», но было сложно, хотелось смотреть на искренне и беззаботно радующихся снегу и прогулке мохнатых клубков, непрерывно катающихся друг за другом и заходящихся вселенским восторгом. Вот кому снег сегодня в радость! Выйдя из машины вслед за Ольгой, Вера глубоко вдохнула сырость холодного позднего вечера, запахнула расстегнутое пальто.
— Привет, Мей, — донесся до нее Ольгин голос, заставил обратить внимание, — знакомьтесь, это Вера. Вера, это Мей, самый лучший мастер из известных.

Девушка… (она же девушка, судя по странному имени?) на первый взгляд показалась Вере парнем, причем таким, которого не заметишь, не запомнишь — одного роста с Ольгой, с обыкновенной фигурой, универсально скрытой под безликими джинсами, курткой; на голове спортивная шапочка, на ногах кроссовки.
— Очень приятно, — автоматически и так же безлично произнесла Вера. — Надеюсь, все так.
Что-то еще секунду назад бывшее сказочным стремительно таяло в ее душе, оставляя взамен грязные потеки неловкости. Захотелось спрятаться под очки с дымчатыми стеклами, так полюбившиеся Вере в последнее время, но досадой вернулось — «забыла в офисе, вот ворона!».
— Я видела работу Мей и ручаюсь, лучшего ты не найдешь, — в голосе Ольги тихо звякнула уязвленная гордость. — Поехали, посмотрим твою штукатурку…
— Только я предупреждала, я с другом, — уточнила безликая Мей. Ее голос показался Вере обветренным, как у этих спортсменов, постоянно бегающих в филевском парке, плюс наличие какого-то друга…
Прежде чем Вера успела ответить или даже сообразить, что именно ей нужно сказать, чтобы разом отвязаться и от сомнительного вида «мастера» и от ее сомнительного происхождения друга, Мей свистнула и скомандовала «ко мне!». Забавно тявкнув, один из мечущихся клубков, за которыми еще пару минут назад с восторгом наблюдала Вера, резко развернулся в своем беге-полете и припустил в их сторону. За псом мгновенно увязались двое других, но отстали в процессе, и финиша достиг единственный зверь, вываливший розовый язык и радостно дышащий горячим паром в темень позднего вечера.

Надо сказать, что клубком пес показался Вере из-за брызг снега, летающих вокруг него во время бега, а теперь в почти спокойном состоянии «друг» превратился в довольно высокого гладкошерстного пса каштанового окраса с черным носом, трогательными ушками и совершенно невероятным взглядом умнейших глаз.
— Ого! — озвучила Верины мысли Ольга, но подчеркнула лишь один параметр. — Ты ж говорила он… еще маленький?
Мей негромко рассмеялась:
— Я про возраст, ему еще только седьмой месяц. Малыш!
Улыбка Мей блеснула самой теплой человеческой искренностью. Девушка погладила по голове пса, а тот затоптался на задних лапах — мог бы, сам бы завилялся весь целиком, превратившись в один большой хвост.
— Ну что? — Мей оглянулась почему-то на Веру и добавила, все еще теплея той улыбкой неподдельного чувства, — он воспитанный, вы не переживайте, а лапы я протру.

В тихой паузе лапы пса топтали снег.

— Я сяду назад, — ответила, наконец, Вера, сообразив, что все ждут лишь ее решения. — Вам впереди с… другом будет удобнее.

Пес поместился в ногах севшей на переднее место Мей, вел себя тихо, не считая только слышного Вере возбужденного дыхания. Удивительный в своих неожиданностях вечер!
Вера никогда не имела дел с собаками. В детстве хотела сначала пуделя, как у подружки, но потом ей так надоел вечно доносящийся из соседней квартиры визгливый лай, что она даже не заикалась маме. Затем немного помечтала о «друге» Электроника из одноименного детского фильма, но на того не согласились родители — слишком большим пес оказался в натуре и наверняка требующим дополнительного ухода — «все эти кудряшки».
«Таких больших собак держать в городской квартире — только мучить» — навсегда приняла для себя Верочка мамино определение и позже не помышляла ни о какой живности.

— …мы пересмотрели сроки, они хотят задержаться до января. Числа десятого… — доносились до Веры обрывки диалога с передних мест.
— Я на тебя рассчитываю, — яснее слышался Ольгин голос. — Демонтаж почти закончен. В декабре поменяем окна, выгоним каркасы, стены. В общем самое крупное до эн гэ планируем завершить…
Мей иногда бросала взгляды в сторону Ольги или просто поворачивала в ее сторону голову — Вере не видно было, а еще на Верин слух ответы Мей сливались с гулом машины и дыханием Друга, совсем не похожего на замученное городской квартирой животное.

Когда подъехали к Вериному дому, Мей прищелкнула к ошейнику пса поводок, в подъезде стянула с себя шапку, слегка взлохматила «против шерсти» короткие волосы и уточнила — «какой этаж?» — а потом — «нам всем неудобно будет вместе. Мы с Другом за вами». В это время распахнул свои дверо-створки лифт и, будто подтверждая правильность слов Мей, предъявил очень тесное внутреннее пространство.

— Она очень похожа на открытую… спортсменку, — Вера не смогла удержаться не поделиться впечатлением, оставшись с Ольгой в лифте наедине.
— Ты против? — выгнула бровь последняя. — Что-то новенькое.
— Нет! — тут же поспешила опровергнуть любые сомнения Вера. — Я просто…
Лифт, вздрогнув, остановился, договорить не получилось, а дальше все вообще пронеслось калейдоскопом — квартира, лифт, аккуратно сметенная к стене кучка песка странноватого оттенка.
Надо сказать, что это место относительно всей остальной квартиры само по себе выглядело довольно странно и Мей тут же мысленно нарекла его «инсталляцией».

Оставив Друга в прихожей командой «лежать», она критически сейчас оглядывала степень разрушения, нанесенную Верой квартире, а та не знала куда себя деть, чувствуя то неловкость, то смущение — до чертиков той не хотелось выглядеть «типичной блондинкой», у которой «все само» ломается, портится, выпадает из рук.
— Я так понимаю, этот «шедевр» дорог владельцам как память, — осмотрев оставшийся кусочек чудо-штукатурки, Мей вынесла первое заключение тоном, каким обычно люди разговаривают сами с собой. — Вся квартира словно с выставки дизайн двадцать-двадцать и только вот этот портал в прошлое… — она потрогала пальцем край скола, затем поверхность «образца» и заключила: — Нужно сфотографировать. Удивительно, что оно не ухнуло с остальным.

Вера хотела подтвердить догадки малознакомой Мей, показавшей зачатки наблюдательности, но не решилась. Глядя на Мей, стену и Ольгу, занятых увлекательной фотосессией, где стена выступала в качестве полуобнаженной модели, демонстрирующей пикантное нижнее белье, Вера к собственному немалому удивлению вдруг успокоилась. «Прошлое о стенах знать им ни к чему. В деле оно ничем не поможет, да и похоже эта смелая девушка сама со всем справится без посторонней помощи. Так что я больше не наедине с бедой и разрухой!».

— …смотри, — катая в пальцах «прах» штукатурки, показывала Ольге Мей, — не пойму, что добавили в этот гипс…
— …ты про фактуру мне скажи, повторить один в один… — Ольга тянула свое. — Остальная квартира нормальная и раз этот шедевр оставили, значит, он важен.
— …правильно материал подобрать. В фактуре нет ничего сложного…
— …ну хочешь, я в нашу лабораторию отдам?
…а потом Мей повернулась, и Вера, горящая внутренними противоречиями с воспоминаниями вперемешку, неожиданно попала в спокойствие океана серых глаз.
— У вас пакетик найдется? — спросила Мей, терпеливо снося процесс Вериной фокусировки. — Или из чего кулек свернуть? Можно я горсть наберу на образец?

«Да хоть всю кучу и подмести» — не сказала, разумеется, Вера, хотя подумала. Пакетик нашелся, образец взялся. Обменялись номерами телефонов, договорились на завтрашний «созвон».
Вера пошла провожать гостей до лифта, отвечая Ольге по пути, что за машиной к офису тоже завтра вернется сама — «а сегодня я уже дома».
— Как знаешь, — отвечала Кампински. — Машина твоя, дело тоже, а у меня сил нет спорить, могу только отвезти…

…когда Мей с другом первыми укатили вниз, Вера сделала вид, что почти собралась принять Ольгино предложение — «или последовать непоследовательному плану», а на самом деле предательски стремилась остаться вдвоем. Не сказать «ждала поцелуя» — просто вопреки всяким логикам и прочим здравым смыслам, вопреки всему очень хотела невозможного.
— Спокойной ночи, — Ольга устало улыбнулась, похожая на человека, честно выполнившего нелегкий долг. — Теперь твои стены в надежных руках и им абсолютно неважно, насколько Мей открыта, как, гм, спортсменка. Им главное вновь обрасти этим уникальным штукатурным кошмаром.
— Ты теперь постоянно мне будешь напоминать? — отчасти картинно, отчасти искренне фыркнула Вера, стремительно теряя надежду и терпение. — Перестань.
— Ладно, до понедельника, — Ольга шагнула в лифт, вернувшийся за ней лично, успела еще раз пожелать «спокойной ночи», пока металлические двери не скрыли ее из Вериного внимания, а мир не раскололся на две составляющие, где в одной из них Вера возвращается в квартиру, находит в сумочке телефон и, шагая в кухню готовить себе поздний ужин, звонит Фатиме, у которой сейчас в самом разгаре «рабочий день», попросить на завтра прислать кого-нибудь для уборки, а в другой части Ольга выходит на улицу, машет Мей, и вместе с Другом они грузятся в машину, покидают заснеженный двор.

0

3

В части икс того же самого мира, в районе московского Кунцево и минут пятнадцать спустя, Мей с Другом шагают сквером к созвездию светящихся окон многоэтажек, заходят по дороге в «Магнолию», чтобы купить сигарет, а потом еще стоят во дворе, разглядывая изменившуюся с прошедшим снегопадом картину мира.

Достав из кармана смартфон, Мей еще раз изучает сделанные в квартире потенциальной клиентки фото оставшегося куска штукатурки. Вера хочет один в один с оригиналом, чтобы хозяева не заметили — квартира съемная.
Надо сказать, эти хозяева большие оригиналы — сделать блестящий, современнейший ремонт и оставить в нем маленькую заплатку/закладку из прошлого.
«Удивительно, что шедевр не осыпался, когда там перепланировку делали, крушили старые перегородки, возводили новые» — раскуривая не запланированную на сегодня сигарету, Мей поздно спохватывается, обещает себе наказание в виде еще двух кругов бега, но только завтра и опять возвращается к фото. — «И чем только люди не увлекаются! Кто-то выпиливает лобзиком, кто-то плетет макраме. Безвестному «мастеру» приспичило создать шедевр из штукатурки личного замеса, а его родственникам сохранить тот шедевр во что бы то ни стало».

На одном из фото в кадр попала стопка книг, лежащая на краю ровесника штукатурки — комода. Этот последний, кстати…. Мей увеличила снимок.
— Ну точно! — усмехнулась негромко вслух. Комод тоже был самоделкой, правда, очень хорошей, а еще…
— Ёлки-копалки! — это восклицание прозвучало еще чуть громче, — да тут все самоделка и подгонялось одно к другому!
Фактура комодового покрытия плавно перетекала в штукатурное (или наоборот), отражалось в обивке самодельного кресла с другого края и венчалось самодельным абажуром бра.
— Надо было сфоткать шире, а то все кусками получилось…. — пролистав снимки, Мей мысленно хмыкнула, что они похожи на пазлы, в итоге призванные составить одно большое панно. Можно, при желании, скинуть их в компьютер и склеить самой панорамку, а можно поступить гораздо проще.

«Не похожа была хозяйка на человека, который бросится спать, едва нас выпроводит» — мысленно оправдала себя Мей, набирая сообщение Вере с извинениями, конечно, и просьбой сделать большое общее фото стены вместе с комодом, креслом и остальным, что в него попадет.
— Что-то оно мне напоминает, — докурив, Мей прячет смартфон в карман, зовет Друга, делающего очередной обход дворовой территории с целью разнюхать последние собачьи новости, и вместе заходят в подъезд.

Ответное сообщение от Веры застигает Мей уже в прихожей квартиры. Наскоро бросив взгляд, Мей выбирает из шаблонов «спасибо», одновременно стягивает кроссовки, придерживая один другим, затем оставляет телефон на подзеркальной полке, скидывает куртку и идет умывать довольного после прогулки пса. Хотя, пожалуй, довольны сегодня оба — и дурашка риджбек, и его временная хозяйка.

Пока Мей была занята собачьим, а затем и собственным туалетом, ее смартфон пополнился еще несколькими сообщениями, так что, устроившись позже в кухне, ей было что почитать.
Среди рассылок с приветами: — Манка спрашивает, когда Мей мылится в Питер, чтобы захватила кое-что из Мск; другая знакомая благодарит за советы от имени своей девочки — сорокакилограммовой лабрадорши с глазами, вобравшими в себя всю мировую любовь, возведенную в наивысшую из возможных степень, третья, четвертая…
«Бла-бла-бла» — мысленно комментирует Мей виртуальные разговоры, пока не натыкается на неслышно канувшее в электронную почту письмо от Риты. И наступает полная тишина.

«Давно не виделись, здравствуй» — издевательски в этой тишине произносит странный наблюдатель, живущий в душе Мей, сколько она сама себя помнит, и честно констатирующий всегда абсолютно все с ней происходящее.
— Рита, черт тебя, ее побери!.. — вместо сигареты Мей прикусывает спичку, оставляет смартфон на столе, а сама поднимается и на несколько минут замирает перед выложенными на тумбочку из пакета продуктами.

— Так… — взгляд становится более осознанным, когда пальцы касаются цветастой упаковки макарон, — воду поставить…
Мир вновь становится прежним, осязаемым. Только чувства Мей слегка растрепаны очередным внезапным появлением особы, отношение Мей к которой сложно объяснить простым человеческим языком. Нечто среднее между очень теплой дружеской приязнью, интересом, восхищением с толикой нежности — «эту смелую маленькую женщину хочется «сохранять» и «сберегать», как любимую младшую сестренку!».
— Но… не совсем.
Чаще всего она приходит мороком противоречий, похожим на шаровую молнию, которую Мей видела однажды в детстве. Рита каждым своим появлением вызывает схожие эмоции, и это уже здорово начинает беспокоить.

Что, в свою очередь, чувствует Рита к ней, Мей не взялась бы ответить даже очень примерно, одновременно боясь ошибиться и оказаться правой. Если быть правдивой до конца, то Мей могла бы признать, что равнодушие Риты ее убьет, взаимное неравнодушие — казнит. «Так как я могу после этой чудовищной шутки судьбы или собственной психики спокойно реагировать?».

Внешне все прилично — Рита прислала скрины ее последнего решения по одному спорному вопросу, где она хотела и лепнину старую сохранить (с реставрацией), и добавить кое-что из своего «нового видения», а Мей говорила, что сочетается это все идеально лишь на картинке, а в реале будет похоже на выставку двух разных отделов в магазине строительных товаров. Рита сердилась, но прислушивалась и переделывала уже в третий раз, упорно, однако, сохраняя «основную линию».

«Я выходные и почти всю следующую неделю буду в Москве, — электронные строки звучали негромким голосом с нотками, присущими исключительно Ритиным интонациям в произношении. — Давай зайдем в самый большой строительный и ты мне покажешь на примере тогда, в чем именно я не права. Я хочу понять, но пока не потрогаю все своими руками, видимо, не получится».
А между строк для Мей все звучало совершенно не так.
— Вот и объясняй сама себе теперь про сестренку! — в сердцах хмыкнула она, чувствуя себя влипшей в нечто внешне похожее на паутину из сладкой ваты, запуталась в ней случайно, не представляет теперь как выпутаться (и… только шепотом — возможно, не хочет выпутываться).

«Права тысячу раз ее Ольхен — Рита свалилась с иной планеты. С какой целью? Скорее всего из простого кошачьего любопытства. И обратила бы я на нее внимание, только если бы во всем мире исчезло все женское население, ибо Рита ну ни разу не героиня моих вполне себе приземленных желаний. Во-первых, она не одна, во-вторых, несерьезна, невыносима, как сквозняк, дующий в ухо с какой-то непонятной стороны из невидимой щели. Хочешь не хочешь, а свежий воздух получишь или в шапке сиди как идиотка! И как так у меня получилось вляпаться? Что это за паутина — я не знаю! Я не могу отвечать ей и не могу не ответить!».

Мысленно выкричав в пустоту шквал эмоций, погасив внезапный приступ странных, противоречивых чувств, Мей внешне осталась привычно спокойной. Сварила спагетти, открыла банку магазинного итальянского соуса и напомнила себе о том, что писать ночами посторонним несвободным женщинам вредит не только пищеварению, но и общему здоровью — как моральному, так и физическому, а потому ответ Рите подождет до завтра.
«И еще — Ольге вряд ли понравится идея со строймаркетом, хотя разумное зерно в ней есть. Рите действительно сложно ориентироваться, не зная материала на ощупь».

— Кстати… — хмыкая на перетекающие одна в другую мысли, словно спагетти в ее тарелке, Мей вернулась к присланным Верой снимкам. — Что ж там за ноу-хау было добавлено в раствор?
Существует мнение, что чувство композиции — это нечто врожденное, как музыкальный слух, например. Мей, однако, не исключает возможности данное качество приобрести, пусть даже долгими и упорными тренировками. Глядя на фотографии, сделанные Верой, Мей мысленно отмечает, что эта женщина в равной степени обладает обоими из вышеперечисленных качеств. Казалось бы, что такого сверхъестественного нужно знать или сделать, чтобы просто сфотографировать одну из стен городской квартиры? Но сколько Мей уже видела «гениальных» именно так, в кавычках, фотошедевров, слету опровергающих вопрос легкости подобного действия!

Фотография была похожа на иллюстрацию журнала времен восьмидесятых или начала девяностых.
— Скорее первое… — вслух соглашается с собой Мей, разглядывая в общем панораму и увеличивая отдельные части. Стопка книг, за которые Мей сегодня зацепилась и которые перебил своей неповторимой актуальностью комод, так и лежала на краю. Правда, сейчас она обзавелась еще бокалом бургундского — «именно такое вино ведь пьют из вот этих огромных, шарообразных?».

Мей увеличила «корешки» и в глазах запестрело от названий — «квантовая психология», «биоцентризм», «все хреново. Книга о надежде».
— Да тут винишком не отделаешься! Тут кое-что покрепче нужно! — хохотнула Мей. — И вот она серьезно все это читает? А с виду такая уравновешенная дама.

Подумав о том, что еще немного истории с Ритой — и ей самой понадобится схожий набор книг с чем-нибудь покрепче водки, Мей моет за собой посуду, складывает ее на место, вытирает руки бумажным полотенцем и подмигивает молчаливому, но очень внимательному собеседнику — пес все время находился рядом, лежал на привычном месте под окном и не сводил с Мей умных глаз.
— Вот ты мне скажи, друг любезный, — Мей, наконец, решает обратиться к беспристрастному, не замутненному человеческими заморочками, при этом без сомнения обладающему интеллектом и способностью к сопереживанию живому существу, — кто вообще сейчас нормален? Кого взять за образец, за эталон?
Из темных стекол ночного окна на Мей с Другом глядят их призрачные отражения, прозрачно намекая на психическое отклонение типа легкой шизофрении.
— Среди моих знакомых точно не найдется подобных, — рассказывает и псу, и отражениям Мей. — Они все отличные девчонки, мальчишки, собаки всех мастей, но слишком для идеала живые. Да и прикольные в своем несовершенстве.

— И она в том числе… — вспомнив совсем уже печальные события прошедшего лета, практически толкнувшие Мей в удивительно вовремя подвернувшуюся квартиру Риты (то есть не ее квартирку, конечно, но не суть), девушка сощурила глаза на прошлое, скрывающееся за темнотой ранней ноябрьской ночи, а потом выдохнув «к черту», погасила в кухне свет и отправилась в комнату — «спать пора, чушь несу».

0

4

— Вы у нас ночевать остаетесь. Я же говорила, — нырнув под стол к «своим» заговорщически-громко прошептала Соня. Здесь, под прикрытием «большого обеденного» собралась стайка из шести разновозрастных ребятишек, где младше шестилетней Сони только пятилетка Антон, а остальные неравно делят между собой семь и восемь лет. Ко вторым относятся братья Шепелевы — двоюродные Сонины со стороны отца. С ними сегодня приключилась целая история. Надо сказать, что неразлучная тройка — Витя, Колька, Сонечка росли вместе, практически как единое целое. Понятно, что не обходилось без драк или иных разногласий, но это ничуть не мешало детской дружбе. Не помешали ей и последние события, такие как развод родителей Сони, переезд ее в другой город. Скорее — сделали крепче. Ибо как объяснить, что эти трое заметили друг друга в пятнично-вечерней толкучке торгового центра? И не просто заметили, но и предприняли решительные действия. Ничего не сказав родным, пацаны сбежали «серьезно поговорить с сеструхой», а Соня не менее серьезно заявила маме с бабушкой, что ей нужно «свободное время на разговор вооон с теми двоими, и вы можете пока заниматься своими делами, а мы побудем здесь».

Здороваясь со взрослыми, мальчишки бросали исподлобья недоверчивые взгляды и готовы были сорваться в побег в любую секунду.
— Что ж, вам и правда есть о чем поговорить друг с другом, — улыбнулась Рита, отметила «как вытянулся Витя — наверное, самый высокий в классе теперь? А Колька все такой же выдумщик?».
Бабушка мальчиков с Шепелевской линии звала этого мелкого проказника «золотаревской занозой», и все взрослые за глаза называли его так же, потому что прозвище очень верно отражало всю сущность шкодливого мальчугана.

— Разин, дылда, еще выше, — буркнул обычно серьезный сознанием своего старшинства Витя, — а Колька… — он хмыкнул, совсем как их отец (даже страшно, как дети иногда копируют и походят на взрослых), — с чего бы этой занозе меняться?
— Я тебе в чай соли насыплю, — серьезно, тихо пообещал младший, зыркнул на взрослых, на Соню.
— Но вы же понимаете, что прямо здесь мы вас одних оставить не можем? — резонно вступила Диана Рудольфовна. — Вот если в кафе. Вон в том, например.
Все оглянулись в указанном направлении.
— А для надежности купим им мороженого, — согласилась с матерью Рита, чтобы дети слышали ее слова. — Я только не помню, кто из них шоколадное любит, а кто сливочное?
— Берите и то, и другое, и с карамелью еще! — подсказала Соня, — а мы разберемся сами!
Ее предложение мальчишки встретили смешками поддержки. На том и порешили. Благо что торговые центры — это маленькие города в городе и в них есть абсолютно все, далеко ходить не нужно.

Оставив детей в розовом кафе, взяв с них обещание не шалить и никуда не уходить, Диана с Ритой отошли аж до ближайшего угла, из-за которого можно было легко наблюдать за тройкой мелких заговорщиков.
— Звони, пока их во всесоюзный не объявили, — Диана глядела на ребятню с теплой грустью, с какой только взрослые, умудренные жизнью люди, могут смотреть на старающееся выглядеть взрослым и умудренным жизнью детство.
— Уже… — отозвалась Рита, листая номера в телефонной книге смартфона. — Здесь наверняка все должны быть….
Она выбрала номер, отправила ему невидимый запрос-требование связи и получила почти моментальный ответ.
— Рита? — удивленно спросил из трубки густой женский голос.
— Да, Света, здравствуй. Я… хотела сказать…. Вы наверняка уже волнуетесь….
— Пацаны с вами, засранцы? — догадалась старшая Мишкина сестра. Произнесла она это беззлобно, с привычной добродушно-ироничной усмешкой мамочки беспокойного семейства. Спокойная, как планета-гигант, Света имела характер флегматичный, непоколебимо-ровное отношение к чему бы то ни было, иногда лишь с удивлением отмечая «чего только в жизни ни бывает». С этим последним определением она взирала и на ситуацию развода младшего брата, жалея последнего, но оставаясь на стороне невестки.
«Рита хорошая мать, отличная хозяйка. Не пилила его, не блядовала, дома все делала, а то, что Мишка «проебал свою хлебную карточку», так сам дурак. И вообще, не при всех будет сказано, но что это за мужик такой, от которого жена к женщине уходит? Хотя и не серьезно все это…».

— Здесь они. Серьезно разговаривают с сеструхой, — Рита постаралась изобразить Витину интонацию. — Мы с Дианой Рудольфовной в кафе-мороженое их посадили, а сами из-за угла наблюдаем.
— Которое с розовыми пони на вывеске? — уточнила Света, видимо, оглядываясь со своего местонахождения и, получив подтверждение от Риты, заключила: — К вам сейчас подойдем.

Встреча затянулась. Дети не хотели расставаться, да и взрослые настолько втянулись в диалог, что все вместе решили продолжить его на нейтральной территории в месте, где всегда готовы и любят встречать неожиданных гостей вне зависимости от состава и количества последних — в большом «караван-сарае» дяди Стефана.
Правда, главе Шепелевского семейства и единственному мужику (сыновья еще не доросли) в этой бабской компании не к лицу было сдаваться прямо так сразу (Мишка все же свояк), хотя и посидеть в теплой Стефановской компании значило сытно и интересно провести время.
Решили на том, что женщины и дети едут к Стефану на додже Пал Юрьича, с некоторыми опасениями уступленном недавно обзаведшейся правами падчерице, а Шепелев-старший, он же Саныч, едет протапливать собственный дом, отвозить покупки и затем вернется за семьей, «а там видно будет».

Расплывчатое «видно» вылилось в разговор о машинах, дорогах и «раньше там было…», а затем «я слышал новость…» — и затянулось.

— Мама сказала, они чай крепкий пьют, поэтому ночевать вы у нас сегодня будете, — заключила Соня. Похоже, что дом дяди Стефана для всех детей его обширной родни значился в моральном статусе «у нас».
— Знаем мы этот чай, — по-взрослому хмыкнул Витя и свысока посмотрел на сестру. — Водку они там пьют или коньяк.
— Да ну и ладно, — Колька принялся стаскивать с себя куртку, которую заставил его надеть старший брат и в которой было очень жарко и неповоротливо. Сидящая рядом Карина помогла Кольке стянуть рукава, пробурчав при этом «растолкался», а Кирюха продолжил свой «страшный рассказ» про, кажется, зомбиков или нечто вроде того. В любом случае и Соне, и Вите с Колькой, и всем остальным было отчего-то так хорошо, до странной щекотки в животе, и хотелось обнять целый мир, сжавшийся сейчас всей своей вселенной до их маленькой, тесной, подстольной компании.

— Нда… неожиданно все получилось, — обсуждалось в это самое время в компании взрослой, устроившейся за столом (правда, не за тем, под которым ребятня устроила себе клуб по интересам, а за кухонным). — Когда бы еще так собрались? Да и собрались ли бы вообще со всеми этими нашими непонятками?
— Дети у нас молодцы! — прямо заявляет раскрасневшийся с пятой рюмки Стефановской настойки Саныч, — и у нас, и у вас, и… в общем, все они наши, общие.
— А меня Коля как раз недавно про Соню выспрашивал. Все переживает, что она теперь в другую школу пойдет, — вставляет Света, ловит Риту взглядом. — Так и не передумала? Как Соне питерский сад, кстати? Привыкает? Она так-то у вас общительная…
— Да по-разному, — честно отвечает Рита. — Иногда прямо видно, что заскучает по старому, но в основном спокойно. У них занятия там интересные очень про окружающий мир, про всякие физические открытия. Здесь даже близко таких не было, а Сонечка, спасибо Пал Юрьичу, жадная до естествознаний.
— Смышленая-я, — тянет Шепелев. — Как-то… еще когда рядом со стариками жили…
— А ты ее в гости к отцу не отпустишь? — слегка наклоняясь над столом, тише и только Риту спрашивает Света, пока муж ее пускается в пространные воспоминания и по ходу повествования сам в них теряется.

— Так он сам не изъявляет желания, — как ни старалась Рита, а голос похолодел. — Вон и мама сколько раз им звонила, когда Соня здесь бывала.
— Знаю, — Света кивает, и по лицу ее видно, что знает она гораздо больше, чем скажет.
— В саду сейчас карантин по ветрянке, — продолжает Рита. — Мы еще здесь давно переболели, с твоими же вместе.
— Ага.
— Но неделю просили не водить тех, кто может. Так что Соня гостит у бабушки аж до следующей субботы.
— А ты?
— А у меня через четыре часа электричка до Москвы. Там завтра и послезавтра очень важные для меня лекции открываются, и работа потом не ждет.
— Работа! — неожиданно громче произносит Шепелев и усмехается в лицо Рите. — Так это у вас называется?
— Замолчи! Идиот! — с досадой цыкает на мужа Светлана. — Так все хорошо, нет ведь надо ввернуть словечко!

— Я даже представлять не хочу, кто, что и как называет меня, — отмахивается Рита, но смотрит на Шепелева серьезно. — Вы из солидарности можете поддерживать любые фантазии любых людей — ваше право. Но если хотите знать, как у меня дела на самом деле, то лучше меня и спросите.
— Рит, не обижайся, — Свете явно жаль исчезающей легкости и стыдно за мужа.
— Да и не подумаю и дело не в моих обидках. И в итоге все равно только время нас рассудит.
— Значит, ты не Кампинской квартиру ремонтируешь? — едва Света успокаивается, провокационно продолжает ее муж, произнося фамилию Ольги на местный, простецкий манер. Этим самым он будто бросает спасательный круг с надписью — «отрекись, соври и все у нас станет по-прежнему».
— Да нет. Именно ее, — не думает отказываться Рита. — И живем мы с Сонечкой в этой самой квартире. Там, правда, нет занавесок Нины Андреевны на окнах и рисовать можно на стенах, куда только руки дотянутся.

— Рита! — на сей раз укоризненно восклицает Диана Рудольфовна.
— Как дети! — качает головой Светлана.
— И не говори! — открыто, без камня за пазухой, рассмеялась Рита.
Шепелев забавную скорчил гримасу, примирительно отмахнулся — «да ну вас» — и ловко поохотившись вилкой на маринованный гриб, отправил его в рот.
— Главное, что дети свою дружбу не потеряли, — одновременно жуя, поделился истиной, а заодно и обещанием. — А я никому не позволю что-либо плохого сказать ни про тебя, Рит, ни про Соньку нашу. Наше это дело.
— Их это дело, — поправляет мужа Света.
— Да, наше, — уступает Рита. — Мы тут все друг через друга повязаны….
…а потом резкий стук с улицы в окно оборвал сердца и разговоры сидящих в кухне.

0

5

Под стук колес Рита вспомнила переполох, возникший спустя несколько секунд полнейшего ступора после скромного «тук-тук-тук» в задернутое занавесками окно. Всех одновременно посетили общая догадка и общий ужас — «это Мишка! Наверняка пьян и он сейчас тут устроит!».
Но все оказалось еще «смешнее», когда, одернув занавеску, Саныч, мгновенно протрезвев, попятился — из-за окна на него смотрел собственный старший сын Витька.
Ничего необычного в мальчике — теплые куртка, шапка… разве только удивление, мелькнувшее в глазах, затем заливистый хохот и слова, скорее читающиеся по губам, чем слышные из-за толщи стекла — «Пап! Ну ты чего?!».

«Да ну вас к черту! — оправдывал позже свой детский испуг взрослый здоровый мужчина. — «Все ваше семейство ненормальное, и я с вами сам чуть не двинулся!».

А просто выпал снег. Тихо. Без бурь, ветров и предисловий.
Пока люди копошились ментально в своих серьезных житейских делах, первый снег в этом году терпеливо дождался, когда вечерняя тень укутает Городок, а затем лег ковром разом на все дома, скверы, школы, проспекты. Словно кто-то накинул шаль из белейших пуховых ниток, сплетенных в затейливый, как судьба человеческая, узор.

«Я ж не думал, что вы так перепугаетесь, — озадаченно разводил руками, поднимал могучие плечи и соболиные (хоть о мужских так и не говорят) брови в удивлении дядя Стефан. — Детям вон хорошо было, интересно, а вы уже слишком взрослые, чтобы оценить простые радости сиюсекундного. Ну вывел я ребятишек на первый снег посмотреть. И недалеко, надо сказать, вывел — всего лишь во двор. Чего так пугаться-то, Шепелев? Можно подумать, ты в детстве никогда не хотел пошляться ночью где-нибудь. Просто не помнишь. Заучил шаблоны и мыслишь теперь ими и детей собственных под те шаблоны стрижешь, а мир гораздо шире».

«В общем, нелегко иногда дается культурное слияние даже в рамках всего лишь двух разных семей одного народа-городка, а что говорить, когда таких переменных больше» — поддержала брата Диана Рудольфовна. Она в большей степени испугалась за гостей — взрослых Шепелевых. Уж больно у них был бледный вид. К причудам Стефана же давно привыкла. Тем более что ее любимый Паша частенько чудил схоже. «Может быть, потому я и влюбилась в него с первой такой непохожести на остальных? Это же тоже своего рода код, или если хотите — язык».

Звезд не было — был только снег. На земле тот, что успел ухнуть за три вечерних часа с наступлением устойчивой темноты, а в небе многие тонны будущих сугробов с заносами. И тот и другой матово серебрились в неясном свете фонарей спящего Городка. Выйдя вместе со всеми «потоптать ковер», Рита смотрела на скачущую вместе с мальчишками Соню (и на скачущего вслед за ними Шепелева-старшего, в котором тоже проснулся маленький сорванец). Глядя на них, Рита вспоминала, как еще совсем недавно, всего лишь полгода назад, в феврале, сидя на подоконнике в квартире Пал Юрьича и глядя на последнее предвесенее снежное безумие сочиняла дочке сказку про снежную королеву. Не такую, как у Андерсена. Ритина королева была вовсе не отмороженной злой волшебницей.

«Она оказалась живой, настоящей…» — стучат, перебирая километры пути, колеса поезда. Этот проходящий летит из самого Хабаровска, а все дороги ведут в Москву.

«Все мои дороги ведут к тебе» — сидя без сна, Рита гонит свои мысли далеко, опережая локомотив.
Про важные лекции она соврала. Она просто хочет провести двое беззаботных суток с любимой женщиной, со своим единственным на этой земле и во всей вселенной человеком.
«Прости, мама, но скажи я тебе эту правду, то даже ты со всей своей демократичной поддержкой в первую очередь укорила бы меня, что это время важнее провести с ребенком. Про то, что понесли бы остальные, я и думать боюсь».
«И отчасти я сама с вами согласна. Шла бы речь о какой иной матери, вот ведь ирония, я бы сама первая ее осудила».
«Я и себя осуждаю, но лечу к любимой сквозь почти ночь, почти утро против всяких моральных догм, принятых в данное время в данном обществе. Я и сама их поддерживаю, эти догмы. Но лечу…».

«Я люблю ее, мама» — пряча в сердце любимый образ, Рита сама не заметила, как уснула. Незамеченный ею пришел рассвет, разорвал в клочья снежные тучи, словно проверяя — не посыплется ли из них еще чего-нибудь? Но сюрприза не дождался, а потому разбросал их просто по небу, как капризный ребенок разбрасывает игрушки, и ушел, оставив включенным солнце.

Рита проснулась не столько от шума, сколько от ощущения суеты. Ей досталось «боковое нижнее». Вытянув ноги, прислонившись к покачивающейся вагонной стенке, размышляя о Соне, Ольге, маме и мироздании в целом, Рита так и проспала большую часть пути, да и теперь не торопилась вливаться в общую суетливую струю сборов перед неумолимо приближающейся столицей. Включила смартфон, не торопясь проверяла новости, сообщения. Ольча еще спит, Соня тоже видит десятый сон вместе с Дианой Рудольфовной, отчаянно крепившейся не зевать на внеплановой ночной прогулке, — «и Мей вчера так и не ответила…».

…легло тенью последнее замечание.

— Чай, кофе, печенье, шоколад, — нараспев в сотый раз произносит проводница, тащит свою ношу в виде магазинной продуктовой корзины.

Рита отвлекается от электронной почты, чтобы вежливо отказаться от проходящего мимо предложения. Проводница равнодушно воспринимает миллионный за рейс отказ и переключается на миллионное за рейс согласие, звучащее примерно так — «а у вас чай зеленый? Нет? Тогда мне кофе три в одном».

«Именно в этой композиции мы оказались там еще, в конце лета» — боясь себя обмануть, обмануться, Рита одновременно до дрожи боится правды — ее тянет против воли к холодной Мей. Она любит до умопомрачения свою Ольгу, но Мей… — непонятно зачем, с какой целью, откуда и как от нее мне избавиться, как выцарапать из памяти, из ощущений то, что не названо, не нашло еще определения и, может быть, даже не существует на самом деле, а лишь в моих ненормальных не фантазиях даже…
«Не знаю в чем».

За окном пробегают Мытищи, Тайнинская, Северянин.
«Северянки своим Питером заморозили те зачатки морали, которые мама кропотливо во мне взращивала, да всходы все же оказались слишком слабы».

«Я не люблю ее, — отвечает себе Рита прямо и честно на все без исключения бестактные вопросы, которые страшнее задать самой себе, чем кому-либо. — Я не хочу… хочу? — осколком в сердце входит догадка, отзывается странным чувством в пояснице. — Я примитивна, как кролик? Как… эта Катя Изотова, прыгавшая огородами до золотаревской кровати и обратно?!».

Правда, если только это она, оказалась неперевариваемой. Всерьез опасаясь, что ее стошнит от этой правды своей о себе, выйдя из вагона, Рита глубоко вдыхает не самый свежий, но холодный воздух сразу трех московских вокзалов, объединенных единой судьбой-площадью.

«Не может быть! — ревет на разные лады перегонами метропоезд. — Это все нервы и последствия психотравм, а я ничего такого не имела в виду. Я просто помогла попавшей в не самое легкое положение… хорошему человеку. Я бы для кого угодно такое же сделала. Хоть для той же Манки!» — очень честно врет себе Рита, и если бы не Манка, то почти уже поверила бы. Она хотела помочь Мей — факт. Она никому другому не предложила бы ночлег сама — и мат.

Убыстряя шаг, Рита почти бежит от метро через микрорайон к знакомому дому, подгоняет летящий вверх лифт и едва не падает в руки Ольге, заслышавшей нетерпеливое царапанье ключа в дверном замке.
— Наконец-то! — обе тонут в мыслях, запахах, ощущениях переживая друг друга. — Наконец-то. Я люблю тебя.

0

6

Уборщица пришла ровно к назначенному времени, и Вере осталось пенять исключительно на собственную недальновидность, убеждать себя мысленно, что этой маленькой киргизской девушке (или женщине? Никогда не могу их возраст определить) совершенно неважно, как выглядит ее нанимательница.
«Ее только порядок и груды песка у стены интересуют!» — потешаясь над Верой, чудило самосознание произнося в ее голове эту фразу на всевозможные лады и приговаривая. — «Вот ведь незадача!».

Отругав мысленно всех тех советчиков от квартирного дизайна, за которыми поголовно сейчас люди устраивают «полустудии» — квартиры с объединенной в единое пространство кухней, прихожей, гостиной, а иногда еще и спортзалом (как правило это велотренажер перед телевизором), Вера «сбежала к плите», мысленно выстраивая «четвертую стену» между сектором кухни и всей остальной квартирой. Там она сварила кофе, а затем, воровато оглянувшись — девушка в наушниках занята уборкой, добавила в него коньяк и спрятала поскорее сверкнувшую французскими звездами бутылку в стенной шкаф.
Смешно сказать — «повзрослела уже в три раза по шестнадцать, а веду себя, как школьница, шарящая в родительском буфете и боящаяся наказания!» — выдохнула с досадой и сделала несколько больших глотков.

Слегка кивая головой в такт неслышного Вере ритма и едва не пританцовывая, девушка аккуратно расправлялась с песком, пылью, не обращая ни малейшего внимания ни на что кроме беспорядка, но Вера зачем-то продолжала бессмысленный внутренний спор и сыпала аргументами. — «Это вообще-то мой дом! Хоть и временный. И содержимое буфета тоже мое! И какая беда в том, что это юное, невинное создание вдруг увидит, как взрослая женщина, едва проснувшись, начинает свой день с коньяка?».

Едва не обжигаясь температурой и крепостью, Вера все знает о той беде и потому не спорит дальше с собой, с тем противным голосом внутреннего ментора.
Отпивая коньяк с привкусом кофе, она останавливается у окна и глядит вниз, на кляксы, оставленные мелкой трясущейся собачонкой на уже начавшем таять снегу.

Позади взревел пылесос. На самом деле его шум был едва слышен, но шутник в мозгу Веры выкрутил ручку громкости к максимальным значениям, чтобы ехидно посмеяться над тем, как женщина едва не подпрыгнет, глотнет кофе больше рассчитанного, а потом побоится раскашляться на подоконник и стремглав бросится к мойке.

«Семенов бы посмеялся» — вытирая губы салфеткой, Вера чувствует теплую волну опьянения, и сама себе называет ее «добрым утром», приписывая вовсе не воздействию алкоголя на нервную систему, а вон тому солнышку, разгоняющему вчерашние тучи и даже этой «твари дрожащей», заливисто тявкающей на весь старый двор.

Собачонка в цветной попонке тряслась, зябко поджимала по очереди лапки и всеми данными ей при рождении вариантами лая, гавканья и визгливого тявканья тщетно пыталась обратить на себя внимание хозяйки, «провалившейся» в смартфон.

— Вот уж кого никогда не хотела себе, так этих карманных чудовищ! — поморщилась на слишком высокие, резкие звуки, раздражающие слух даже здесь, хоть и изрядно приглушенные фильтром этажности и стеклопакетом.
— Это модно вроде, таскать с собой такие живые игрушки. Кто ж там из знакомых….? — Вера покопалась в памяти, вытаскивая на свет шелуху всевозможной неважной информации, — вроде у Сойкиной что-то наподобие и еще у Карлиной…

К новой чашке кофе Вера нарезает себе бутерброд с черным хлебом, мягким сыром, свежим огурчиком, мелет черный перец устройством, похожим на гигантскую шахматную фигуру. Подогретый алкоголем и кофеином аппетит требует большего, зачем-то напоминает, что Семенов, например, на завтрак вообще любит котлеты или жареную колбасу (хотя бы), а все прочие рецепторы памяти почти осязаемо воспроизводят запах шкворчащего жира.
— Да идет он к черту, твой Семенов! — перебивая существующий лишь в собственной голове звук, раздражается вслух Вера, заглядывает в холодильник. — Вон, вчерашний деликатес — растрепашки из сыра, чем не отличный завтрак с горячим конь… простите, кофе?
Вера достает деликатес в фирменной упаковке изготовившей его кулинарии, критически обнюхивает и приходит к выводу, что за прошедшие сутки с этими сырными колобками ничего предосудительного не случилось, а значит, можно, наконец, покормить нетерпеливо ворчащий желудок.

За это время «блоха в попонке», как Вера честно окрестила про себя давешнюю собачку, попачкавшую дворовый снег, сменилась таксой и двумя игривыми «собакенами» — подсказал обветренный голос в голове Веры вместо определения пород, в которых она ровным счетом ничего не понимает. Эти бегали и резвились в обнесенном забором пространстве двора и одновременно детской площадки, месили лапами снег с песком и подснежными ржавыми листьями, растаскивая все это из-под деревьев на покрытие обеих площадок.
«Ну и свинство!» — привычно возмутилась мысленно Вера.

— А где же им еще гулять? — вспомнила и озвучила какая-то другая Вера фразу из старого фильма, и обе задумались. — А действительно? Где? Вот мы проектируем дома, дворы, целые микрорайоны, но ни разу я не видела в тех проектах собачьей площадки. Детские есть, спортивные — нас обязывают, хотим мы их или нет, а вот собачьих нет!
Чувствуя обиду за всех невинных четверолапых живых (и даже очень — вон как носятся!), существ, на волне острого осознания вопиющей несправедливости, Вера отставляет чашку недопитого французского кофе и тянется к телефону.
«Так жить нельзя! Это в корне неправильно! Неверно! — взрывается субботнее утро возмущёнными прозрениями. — Кому первому только позвонить? Семенову или Кампински?».
Вторая фамилия, а следом за ней теплый образ слегка изменяют траектории Вериных мыслей-настроения, — «Ольга вчера опять угадала — она до ужаса вовремя оказалась рядом! Была внимательна, терпелива… я ей на самом деле не безразлична…».

Воспоминания о вчерашнем вечере, Кампински и обо всем том, что было с ней пережито до вчера, гасят неожиданный Верин запал. Мысли осыпаются то ли снегом, то ли осенними листьями, то ли вообще пеплом.
«Кампински по выходным не берет больше трубку, а с Семеновым я не хочу разговаривать. Я люблю его, как родного… брата, но не хочу я его сейчас слышать. Как же он мне надоел!». Оставляя смартфон на подоконнике, Вера допивает изрядно остывший кофе и градусы ни его, ни ее уже не греют.

Продолжением Вериной личной мелодрамы смартфон высвечивает поступившее сообщение от сына: «Мам, ты к нам обещала сегодня заехать» — пишет-напоминает Антон.
Полностью сообщение открывать сейчас не обязательно — «иначе придется непременно отвечать, а так, может быть, я еще сплю».
Глянув «превьюшку», Вера отставляет смартфон.
— Да помню я, — отвечает вслух голосом, горчащим кофейным послевкусием. — Будем вновь ходить вокруг да около, затем совершенно случайно на огонек заглянет твой отец, начнет бестолково дурачиться, изображая пятнадцатилетнего мальчишку. Вы как дети с ним оба. Вы… — Вера, вспомнив Антошку маленьким, а с ним Вадима таким, как их сын сейчас, но дурашливее и гораздо проще, чем вся эта молодежь, закусывает губу, чтобы не расплакаться по исчезнувшему сказочному времени, по себе на двадцать лет моложе и от жалости к себе на двадцать лет старше, к жизни, пролетевшей каким-то странным и бестолковым кино.

Послевкусие слишком быстро промчавшегося опьянения выпадает в осадок ленью, высаживает утро сразу на задворки дня и психики.
— Чего мне надо-то? Я ж сама не понимаю! — с досадой осознает одинокая (издеваетесь?) у кухонного окна сильная и независимая Вера. — Вот он любимый, родной, проверенный в боях и известный со всех своих сторон — слабых, сильных, всяких — мужчина. Как бы там ни было, а отнести себя окончательно в штат (штаб, крыло, стаю, расу?) лесбиянок я не могу. Я слишком женщина, слишком другая….

Замолчав и уже не задумываясь, слушает ли ее киргизская девочка, Вера глядит в себя, а через себя в проекцию прожитого.
— Вот, например, Кампински… — создав в памяти 3D модель единственной своей любовницы, повертев ее, пробежав словно по оглавлениям, вехам встреч, — гораздо ближе к тому определению. Она никогда, если не врет, а я думаю, что не врет, не встречалась с мальчиками, не планировала никакой семьи, пока не вляпалась в Риту. Эта вообще инопланетянка и ее ни одна из человеческих групп, кроме кришнаитов, в свои члены не примет.

Проморгав Ольгин образ из затуманившегося сознания, Вера приоткрывает окно просвежить ставшую слишком душной от утренних дум кухню.
«Вот еще та девушка, Мей. Она, пожалуй, похожа на образец настоящей такой… не сказать стереотипной, но по сути именно ею…».

— Извините, — прозвучало вместе с легким стуком. Постучав костяшками пальцев, Вера не поняла обо что, на номинальном пороге кухни остановилась Ай… (гуль?).
— Да? — Вера повернулась на голос, спешно пытаясь вспомнить восточное имя уборщицы, за которым магическим образом всплыло совсем никак не рифмующаяся сюда Джамала (кстати, как она там, интересно?).
— Я закончила. Мусор заберу с собой как пойду. Нужно, чтобы вы посмотрели, проверили, — на удивление (ох уж эти стереотипы!), произношение девушки не имело даже намеков на какой-либо акцент. Фразы строились правильно и каждое слово крепко сидело на своем месте жемчужинкой в колье.

— Давай я тебе кофе сварю, — спохватилась Вера. Но девушка с жемчужной улыбкой отказалась.
— Нет, спасибо. Я от него засыпаю, да и некогда и неудобно.
— В самом деле? Засыпаешь? — удивилась Вера. Айгерим согласно кивнула и вновь улыбнулась.
Вера не назвала бы ее красавицей (куда там до Джамалы!), но вот эта искренняя улыбка подкупала и покоряла.
— Ты хорошо очень говоришь, — мысленно ругая себя за бестактность, Вера все же это озвучивает. — Давно здесь живешь?
Вместе они проходят по зале-студии в стиле евро-шик с кривой теперь инсталляцией строительного хенд-мейда для проверки выполненной работы.
— Я здесь родилась, — отвечает на ходу прямо растущая на глазах в глазах Веры девчушка. — Учусь в педе, а уборкой просто подрабатываю.
— Вот как? — женщина старательно гасит избыточное удивление повышенным вниманием, с которым принимается изучать идеально прибранную комнату, но оно все-таки находит выход в виде: — Нет, ты серьезно? Извини…
— Да, на филологическом. Ничего. Я буду учительницей русского и литературы, — невинно добивает Веру Айгерим. — И кстати, в следующий раз, когда понадобится уборка, можете звонить мне напрямую, договоримся на удобное для вас время.

0

7

— …да не, мам, все нормально. Я Нельсона хотела спросить… — зажав телефон головой и плечом, Мей стягивает перчатки, аккуратно перехватывает аппарат рукой. — Чтобы фотку он одну посмотрел со старым ремонтом… а… в гараже? Ууу…
По выражению лица Мей можно было подумать, что отчим ее оказался на Луне или где-то на околоземной орбите, откуда теперь вернется не раньше, чем рак исполнит арию о дождях, идущих исключительно четвергами.
— И давно это с ним? — не успевая скрыть досаду, Мей неосознанно переходит на тот самый черно-ироничный тон, который дома не приветствуется, и тут же получает назидательное — «матери не хами!».

— Хреново, — Мей пропускает мимо ушей назидание. — А я так на него рассчитывала…
Ее голос в этой части квартиры, превращенной из двух комнат и коридора между ними в одно большое пространство со странной геометрией, даже негромкий за счет повышенной акустики звучит резче.
— Против Нельсона в этом деле даже гугл мне не помощник… нет, мам, это не тот, про кого ты подумала… и нет, не этот. Мам, гугл он вообще не человек… может, сходишь в гараж, а?

Выслушивая развернутый ответ на свой последний вопрос, подробно повествующий о святости личного пространства (в данном случае им выступает гараж) вкупе с личным временем и прочая, и прочая, Мей без интереса взирает на окрепшее за окном утро, на гонимые холодным ветром по холодному небу солнечные облака и спешно придумывает контраргументы; правда, ни один пока не показался достаточно убедительным, а затем неожиданно мама в своем запутанном монологе убеждает сама себя сходить и помочь.
— Да, да, — офигев от внезапного счастья, дочь горячо поддерживает. — Убедиться, что твои знания востребованы и настолько ценны, что приходится нарушать даже такое священнодействие…
Мей умолкает, успевая на этот раз проконтролировать поток нелюбимой и не понимаемой мамой иронии.
— Мам, я серьезна как никогда, — действительно серьезно отвечает на подозрительное «ты издеваешься?».
— Мам, там, в квартире очень хорошего человека осыпалась доисторическая штукатурка из серии «сделай сам и забудь, как ты это делал», а квартира съемная, а человек очень душевная женщина, учительница… представляешь, сколько ей насчитают в оплату здесь?

Про учительницу Мей нагло сочиняла на ходу, зная мамину слабость и жалость к этой «героической» профессии. «Книжки, опять же, на тумбочке» — услужливо подсказывало подсознание.

«Ладно, схожу я» — сдалась мама в далекой ленинградской области. Мей воспряла духом и уже веселее посмотрела на странный «экран» — кусок стены, освещенный прожектором, идеально ровный и супер-идеально-гладкий.
— Здесь? — Мей повторила за мамой вопрос, давая себе фору на осознавание. — Аа, в этой квартире… еще пару месяцев…
— Да им просто пса не с кем оставить было, а ремонт так, прицепом, — негромко рассмеялась Мей, — шучу. Но пес да, тоже присутствует, угу.
— Потом? В Питер домой… да, там квартира ждет… да не, дождутся. Там еще не все дорисовано… м? не, не я, дизайнер свой. Нет, не Манка. И да, конечно же я планирую взяться за ум, стать кем-то, а не всю жизнь красить чужие стены, как мой бестолковый отчим. Мам, давай ты как-нибудь мне мужа своего добудешь к телефону, а за жизнь мы потом поговорим? Хорошо. Жду, — произнеся последнюю фразу обжигающе-холодным тоном, Мей дождалась отключения связи и с шумом выдохнула. Диалоги с родительницей почему-то никогда не даются легко и это константа.

«Фиг с ним» — Мей прячет смартфон в карман, критически еще раз осматривает освещенный прожектором фрагмент стены. Здесь по задумке хозяев должна «нарисоваться» вставка самой капризной из декоративных покрасок, остальное пространство займется рельефной штукатуркой и еще одним способом покраски. Мей к этому шедевру стену только готовила несколько дней, и вот когда она собралась приступить вплотную, посыпались — мама, Нельсон, шабашка… в другом порядке, но не суть.

— Фиг с ними, — вслух повторила Мей, сама себе напомнила, что в три у нее встреча в строительном с «обеими Кампинскими», а до этого еще Друга нужно выгулять и самое главное — создать на экране стены эталон совершенства, что, впрочем, тоже не один день займет.
Ответ Рите Мей написала в шесть утра, справедливо полагая, что в такое время в субботу утром не спят лишь сама Мей и ее родезийский друг, что пока Рита получит, прочтет, обдумает и напишет ответ, наступит по меньшей мере вечер, если вообще не завтра (к любимой же она едет или как?!), но здорово просчиталась. За что корила себя с самих шести утра на все известные лады.
Вообще, пора бы уже привыкнуть все касаемое Риты переворачивать с ног на голову. То есть прикидывать, как в той или иной ситуации поступят «нормальные» люди и делать так, как им даже в голову не придет поступить.
Там, где Мей в ответном послании расплывчато предположила, что в магазине может не оказаться в наличии нужных им образцов, Рита прочла как — «конечно, давайте поедем и все узнаем вместе на месте!». И вот теперь нам всем троим предстоит радостно шастать между витрин с псевдолепниной, болтать ерундой.

Держа в голове «картинку» того, как должно все сложиться в итоге, Мей не торопясь создает на стене хаос. Такой же хаос в ее мыслях вызывает своими действиями зеленоглазое безумие по имени Рита.
«Она сама-то хоть понимает, как идиотски мы с Кампински будем себя чувствовать? Или, может быть, расчет как раз на то самое и ей просто нравится пощекотать нервишки?».

Первую в своей жизни «декоративку» Мей нанесла на заляпанную стену угла комнаты, отгороженного от остальной комнаты старым как мир, шифоньером и именуемое ее личным творческим пространством. Было тогда Ленке лет девять, а вместо всяких затейливых красок, шпаклевок и прочего — изрядно подсохшая гуашь и горячее желание творить.
Мама не оценила явного таланта дочери, а отчим предложил сделку в походе на следующую шабашку — Мей выгораживает «основное время», которое вместо работы Нельсон просто проспит в своем гараже, а он в ответ научит ее как растянуть малое количество гуаши на гораздо большую площадь стены.
Это была шутка и одновременно правда. Нельсон обладал тем чувством юмора, которое мать Мей не только не понимала, но и терпеть не могла и, наверное, поэтому относилась к нему со всей серьезностью. А вот девчонке в этом мамином ухажёре нравились как раз исключительно его шутки, манера их высказывания, все остальное бесило и раздражало.

Отца Мей почти не помнила. Гораздо ярче вспоминалась квартира со множеством самых разнообразных жильцов из дверей в захламленном коридоре, где никогда не было тишины, и на контрасте с квартирой старинные «казематы» музея, в котором работала мама, где тонули любые звуки, свидетельствующие о жизни на земле. Нельсон однажды пришел в тот музей с бригадой реставраторов и остался в жизни матери Мей и самой Мей, бывшей тогда еще Ленкой-первоклашкой, по сей день. И если вдаваться в еще большие подробности Ленкиной биографии, то справедливости ради нужно отметить, что звучное, полюбившееся прозвище совершенно случайно дал ей он же — Нельсон. Притащившись вместе с матерью в школу на выставку всевозможных детских поделок (наверное, хорошего родителя изображал), долго с усмешкой разглядывал в основном рисунки, а затем глубокомысленно заметил, что — «стоящего здесь немного и те нарисовал какой-то китаец Меи».
«Во дура-ак, — покачала головой девчонка. — Это ФИО — Марке Елена Игоревна».
Нельсон (и почему его всегда все звали только по фамилии?) изобразил удивление и добродушно хохотнул — «так это ты, что ли? Здорово ты рисуешь!».

— Нда, неплохо, — бурчит сейчас Мей, выводя далеко не первый стенной шедевр в своей жизни. «Работать» с Нельсоном в детстве ей до безумия нравилось — во-первых, куча свободного времени, во-вторых, полная свобода творчества без оглядки на перепачканные руки или одежду, в-третьих, довольно интересные компании частенько сменяющихся «коллег» Нельсона — какие-то странные художники, музыканты «в завязке», «шабашники» с хитрыми глазами и часто заразительным смехом. Все вместе они из настоящих развалин и старых квартир создавали нечто прекрасное и при этом, в отличие от чопорных дам с маминой работы, не причитали укоризненно по любым незначительным поводам — «ну ты же де-е-евочка! зачем ты туда влезла?» или «посмотри, как ты перепачкалась». Ленка вообще в то время не особо делила мир на мальчиков и девочек. Она была Мей и занималась тем, что ей нравится, а если кому-то что-то в ней или ее деле кажется не совсем правильным или неподходящим занятием, значит, он сам дурак и пусть пролетает мимо.

Второй Ленкиной страстью в подростковом уже периоде, когда весь непростой, но хотя бы понятный до этого мир смешался в первозданный, тревожный хаос, стали собаки.
Вернее, сначала это была серьезная девчонка, пробегающая по утрам с собакой мимо крайнего Нельсоновского гаража куда-то дальше в лесополосу, за которой (Мей позже узнала) всегда находилась кинологическая школа.

Смешно сказать, но Мей тогда сама не могла понять, кто или что ей больше нравится — серьезная девочка в кепке или то, как бестолковые, но милые щенки под руководством ее и главного тренера становятся «толковыми». Это особенно поражало. Словно что-то расплывчатое обретает форму, рассеянная во все стороны сразу энергия обретает вектор, безумие — разум. Как раз то, что во внезапно взорвавшемся на странные ощущения, чувства и непонятные желания мире Мей смертельно недоставало — порядка, определенности.

Юля к новой курсантке (Мей умудрилась каким-то чудом попасть в «собачью» школу) присматривалась словно к незнакомой породе, по признакам говорящей о том, что прогресс в изучении и дрессировке может быть и немалый, но нужно много работать.
Они и работали позже, прогрессируя вместе словно сиамские близнецы, сросшиеся сердцами и душами, но сначала было подозрительное мамино — «что за странная подруга? Что еще за «собачья» школа? Тебе из общеобразовательной диплом красный нужен, а не филькина грамота кинолога.Так тебя с ней ни в один ВУЗ не примут. Ты вообще о чем-нибудь думаешь?!» и Нельсоновское многозначительно-непричастно-издевательское — «наш Костик, кажется, влюбился, кричали грузчики в порту…».

Мурлыча на память мелодию, от которой когда-то впадала в бешенство, а теперь часто приходящую с творческим воодушевлением, Мей словно парит — выводит странный объемный рисунок. Будто расчищает морок стен открывающимся видом в параллельный мир, не совсем еще поддающийся привычным человеческим определениям, но в чем-то неуловимо узнаваемый. Неясные тени, словно блики на воде, или взгляд из-под воды, или город за романтической пеленой дождя… или тайна дня за предутренним туманом. Этот рисунок, как психологический тест или улыбка Джоконды — каждый раз будет притягивать взгляд и казаться чем-то иным, нежели прежде.
— Ребят, вы сами так хотели, — предельно точно выверяя мазки хаоса, Мей спокойно двигается к завершающей на сегодня части. Дальше будут второй слой, несущий свою нагрузку, и третий — закрепляющий.
«А знаешь, все еще будет» — пела женщина с пластинки в коммунальной квартире. Малюсенькая Леночка следила за солнечным зайцем, ползущим по живописной стене общей кухни, бывшей когда-то чем-то графским, затем пролетарским, затем…

— Не, ну они там вместе спать легли в гараже? — останавливая неконтролируемый поток памяти, Мей достает смартфон, который будто только этого момента и ждал, чтобы разразиться входящим от Риты.

0

8

— Дочку хочу! — кричала, заливаясь слезами, пьяная в дикий джаз Алька.
Одиннадцать утра.
Ольгина квартира.
— Умную такую же твоя Со… Соуне-ечка-а… и красивую, как я, как!

Алька сидит прямо на полу посреди гостиной, горбится, кланяясь в истерике, и не замолкает уже, наверное, целую вечность (откуда только силы берутся столько реветь?). Попытки «вытащить» ее из пьяной истерики или хотя бы просто поднять с пола не привели ни к чему, кроме приступа агрессии, в котором Алька остервенело бросалась «правдой».
— Вы извращенки! Обе! Мерзкие! Вы просто две хитрые гадины. Вы… я запуталась в ваши сети… — выкрикивая каждое слово, Альбина даже прижмуривалась от усилия со жгущей глаза ненавистью. Она видела Ольгу в пижаме и Риту в безразмерной Ольгиной майке, под которой, судя по всему, больше нет ничего, и больше никогда не хотела бы видеть!
— Если бы я вернулась туда назад, я послала тебя бы, Кампински! И тебя, преподобная Рита! Но, сначала ее! Е…. ну почему ты не мужик! Я тебя ненавижу-у-у!

Ольга с Ритой валялись в кровати, ленивые и слабые после встречи, которую ждали неделю, общаясь всевозможными средствами связи, мечтая друг о друге и о том, как после вот так будут нежиться в утре, в объятиях друг друга в свободном общем времени… когда неожиданно в дверь принялись стучать и звонить, будто за этой дверью разверзся апокалипсис на отдельно взятой площадке отдельно взятых подъезда и дома.
— У меня соседи тихие, — натягивая пижаму, валявшуюся на краю кровати, озадаченно хмыкнула Оля. — Я их даже не видела ни разу.
А это оказалась Альбина, ввалившаяся в квартиру, едва Ольга приоткрыла входную дверь, и тут же заполнившая собой все доступное ей пространство. Воспользовавшись Ольгиным замешательством в дверях и эффектом неожиданности (Кампински и правда не ожидала подобных действий со стороны той, что не так давно читала восторженные речи истинной дружбе). Аля с дурной силой оттолкнула Ольгу, но ворвавшись в ее квартиру, осилила всего несколько шагов, упала на пол, где пребывает по сей час. Алька пьяна оказалась до синевы и несчастна до самой темной глубины человеческого, женского несчастья, когда измученное горем сознание рвет всеми непережитыми чувствами, неисполненными надеждами, горечью истин и лжи.

— Я хочу… я от тебя хотела сына! — продолжает захлебываться Аля, а хозяйки квартиры, подперев головы руками, сидят за столом и пытаются сообразить — «что с этим делать?». Разговаривать о чем-либо с этим олицетворением безумия не имеет смысла. Выставить за дверь — бесчеловечно. Вызвать мужа ее…
— Мне не хотелось бы. Все-таки друзья… — Ольга глядит на изрыгающую правду бывшую когда-то любовницу. Альбина нравилась ей тогда своей неуемной, дикой энергией первозданной стихии, сквернословием в самых интимных моментах, целеустремленностью, стилем, высотой предполагаемого полета…
Рита пожимала плечами. При личном знакомстве еще там, в Городке, Альбина показалась ей чуть ли не единственным вменяемым человеком для того момента и места. Она легко вернула ей дочку, захваченную свекрами, она отлично провела ее дела в суде с положительным закрытием всех абсолютно исков. До вот этого самого момента Алька виделась прекрасной Афиной Палладой, бесстрашно вступающей в бой и непременно побеждающей. Поэтому сейчас Рита лишь растерянно слушала слова Оли, крики Альки и никак не могла просто поверить до конца в происходящее.

— Ну какой, ты мне скажи, отец из полкана?! Он урод похотливый! У него внуки уже и дочь старшая старше меня на год! Тоже шлюха порядочная! В смысле не тоже, в смысле шалава она! А я… вообще каждый раз боюсь, что он на мне от сердечного приступа сдохнет! Вот будет радость-то всем его родственничкам. Виагры нажрется…. ну какой из него мужи-ик? Какой из него оте-е-ец?!

Рита сначала испугалась, затем пожалела несчастную — «ведь я сама не дальше, чем прошлым летом, чудила вот так от отчаяния, только без свидетелей и алкоголя».
Вспомнив свое «затворничество» в маминой квартире, когда синее одиночество вкупе с чернотой пустоты буквально физически размазывали по стенам собственного имени, и не было от них спасения, кроме как повторять миллион раз — «Я Рита. Я хочу жить». Она кричала, шептала, стонала пустоте, заполняя последнюю лавинами смысловых образов.
Ольга обняла Риту за плечи. Возможно, ей тоже на память пришли свои черти, а может быть, она просто хотела укрыть любимую от ее старых переживаний, от Алькиных и иных прочих.
Тихо вздохнув, почти зевнув, Рита прижимается к Ольге, отпускает кольнувшую было ревность в прошлое, чувствует теплой волной подступающую усталость — позади бессонная ночь, рядом теплая, большая и умная любимка, впереди скорее всего «тихий час», когда можно будет закопаться в одеяла, любимые руки и отдать себя снам. Рано или поздно, но Алькино представление все равно закончится, а поездку в строймаг решено было отменить, о чем Рита оповестила не сильно расстроившуюся, а скорее разозлившуюся по этому поводу Мей. Странная она… с ней передоговорились на вторник, где-нибудь с утра, пока в магазинах относительно свободно от праздношатающегося люда.

— …эти ее пьяные моменты истины все тяжелее, — голос любимой выводит Риту из полусонных раздумий о стройке, фактурах с материалами и так до конца не оконченным еще проектом.
— Ума не приложу, что нам с ней делать? — риторически продолжает Ольга. — Полкану я пыталась дозвониться — он не в городе, видимо, не отвечает. Каким-то подружкам? Мамаше? — она пожимает плечами. — Все мимо.

— Кампински! — почти взвизгивает Алька, — это ты меня заморочила еще тогда! И сейчас Ритку морочишь! Ты меня заставила выступить против нормального человека! Вы извращенки две! Вы мной воспользовались, как Христенко! Вы сговорились все! Золотарева только жаль! Он был нормальным, а теперь из-за вас в кабале…
— Ты серьезно? — не выдерживает Ольга. — После того, что было в гостинице, считаешь его нормальным?
Их разделяют несколько шагов и разность высоты пола со стулом.
— Разумеется! — некрасиво кривляется Алька, гордо вскидывая голову. — Я женщина, а он мужчина! Влечение между нами является нормой!
— Ты дура, а он примат со стояком и без мозгов, — усмехается в ответ Ольга. — Я его со школы знаю, когда он мне лет в шестнадцать еще эти «соревнования» предлагал, кто кого умотает. Прости, Рит, за подробности.
— Прости, Рита, за прямоту, — передразнивает Альбина, — но он делал все правильно! Как мужик, как положено, а вы просто две кошки и здесь по углам ебетесь мерзко…
— Заткнись, — Ольга произносит тихо, но что-то невидимое расходится в пространстве волной опасности.
— Правда глаза колет? — с погасшим запалом, словно еще по инерции, произносит Аля.
— Сына хочу, — она вздыхает устало и будто даже трезво. — Я бы ему рубашечки гладила в первый класс, а потом бы ночами ждала и пила валерьянку, когда он по клубам шататься начнет…

Закрыв лицо руками, Альбина расплакалась тихо, почти неслышно. Только плечи и спина выдавали, вздрагивая, и замерли, когда во входную дверь вежливо постучали.

— Христенко? — в тишине прозвучал риторический Ольгин вопрос.
Ольга с Ритой еще успели переглянуться, но ничего не успели сказать, прежде чем Алька с удивительным проворством и ловкостью вскочила на ноги и с криками — «убью тебя, полкан!» кинулась к двери. Это было тем удивительнее, что буквально несколько секунд назад этот «сгусток энергии» разливался по полу радиоактивно-токсичной лужей, никак не способной держаться вертикально. Аля истерически-беспорядочно дергала ручку двери, ломилась в нее, щелкала замком, пока, наконец, он не сработал должным образом.
Смешно или стыдно сказать, но Ольга с Ритой в тот момент были лишь ленивыми наблюдателями. Словно все происходило не в их собственном доме, а в странной ленте кино или на экране телевизора.

Вопреки ожиданиям, на пороге возник не «полкан», а некто того же пола и комплекции, но значительно моложе. Он поймал в объятия бросившуюся на него с кулаками Альбину, крепко-накрепко прижал к себе, пока у той не иссяк запал, а затем отпустил и, обратившись по имени-отчеству, мягко укорил — «что же вы делаете? Мы же переживаем…».
— Точно. Я видела его уже, — Ольга вспомнила, что уже видела этого человека, когда Алька в прошлый раз устроила ей слабое подобие сегодняшнего представления и явилась пьяной к закрытию офиса. Тогда ее выходка здорово помогла Кампински, ибо та ума не могла приложить, как законно и безобидно избавиться от Веры.
— Кто переживает? Ты? За меня? — горько язвительно усмехнулась Аля. — Или того, что полкан тебя премии лишит? Яйца-то пока на месте? Или их он тебе уже отвинтил заранее?

Отвечая Альке что-то неслышное, визитер не входил в квартиру. Он с порога окинул взглядом обстановку, обитательниц и даже успел, умудрился кивнуть Ольге «извините».
Вежливые люди — это страшно. Они иногда проступают конструкцией сказочной матрицы от Вачовски, и душа холодеет, понимая, что жизнь не больше, чем электронный сон.

Алька ушла, не прощаясь и даже не оглянувшись. Дверь за ней вежливо закрыли, замок защелкнулся сам, делая невозможными теперь чьи-либо возвращения.
— К черту! — выдыхает Ольга всему и всем — Альке, людям, матрице. — Больше никому не открою, даже если по радио объявят о нападении марсиан.
Рита обнимает любимую. В своей сонной усталости она не заметила ни матричных конструкций, ни чего иного, кроме одного-единственного желания:
— А давай обратно в кровать и наспим на это все, а?

0

9

— …я аж похолодел. Кричу — это Мишка! Мишок это! Я же тебе писал, я был уверен, что ты… — разгоряченный употребленной еще до завтрака настойкой, предусмотрительно припрятанной заранее, красный, будто только из бани, кричит Шепелев, жестикулирует, выкатывает глаза. Он всегда кричит, когда пьяный рассказывает о чем-то наиболее значимом или интересном. Обычно спокойный, словно отгороженный от мира надежной стеной непричастности, выпив, Шепелев изо всех сил крушит стену изнутри, несет себя людям, едва не закидывая их в своей горячности обломками той самой невидимой стены. Сейчас Санычу не терпелось поведать свояку о неожиданно ярких событиях дня вчерашнего, начиная со встречи с Ритой, Соней и «твоей бывшей тещей» в торговом центре, включая вечер в «самом гостеприимном доме Городка» и захватывая часть ночи, когда «хорошо сидели» здесь, за этим же самым столом, а дядя Стефан вывел ребятишек из числа не спящих к тому позднему моменту смотреть первый снег.
— …а потом мы все рванули… я даже стул уронил, а там Витюха! Представляешь? Он стучал и стоит, как блаженный, лыбится, и снег на него падает…

Сейчас за столом самого гостеприимного в Городке дома сидят трое — раскрасневшийся и не замолкающий ни на минуту в своих впечатлениях Шепелев, его жена Света (недоспавшая и мечтающая поскорее уже оказаться в доме собственном) и ее брат — Миша Золотарев, герой практически любой Шепелевской байки. Правда по лицу самого Золотарева сейчас легко можно догадаться, что данный факт давно ему не льстит. На столе переходящий из часа в час завтрак — это когда часть хозяев дома поели раньше и уже куда-то разлетелись по своим делам, другие еще спят по своим комнатам, а текущие перекусывают чем-то из приготовленного предыдущими, по желанию добавляя свое.
— Спасибо, что приехал, — вполголоса благодарит сестра (она по-быстрому приготовила творожную запеканку, рассчитывая не только на своих детей, а как минимум еще человек на шесть), — а то сам видишь, куда ему за руль. Где только прятал, дурак.
Никогда не кашеварившая здесь, Света тем не менее удивительно вписалась в новый интерьер, будто всю жизнь прожила в старом доме и приготовила в этой самой кухне не один разносол.
— Цыц, женщина, волос длинный — ум короткий! — пьяно спотыкаясь на некоторых буквах, Шепелев выводит все-таки нелегкую фразу до конца. — Где надо, там и спрятал. Выходной у меня! Имею право!
— Твою налево! — страшно рявкает на него Светлана. — Дома у тебя будет выходной, а здесь мы в гостях, так что веди себя прилично! Иди пацанов собирай! Живо!

Выпроводив мужа (Мишка поддержал сестру словами — «давай, Саныч, по дороге дорасскажешь»), Света возвращается к брату, останавливается у стола и, скрестив руки на груди, некоторое время глядит сверху вниз.
— Достали меня его идиотские шутки, — Миша отвечает сестре таким же тяжелым «фамильным» взглядом. — Я не знаю, как ему объяснять, что это нифига не смешно и вообще. Конечно, если с утра начинать бухать, то никаких мозгов уже не осталось.
— А с каких это пор ты сам такой правильный стал, что других учишь, что говорить и когда за стол садиться? — Света тоже зла на мужа за пьянство, но при этом считает лишь себя вправе обвинять и осуждать его, а никак не братца, который сам не так давно чудил похлеще простодушного Саныча. — У родителей не появляешься, Сонечку на выходные, даже когда предлагают, не забираешь. Ты, кстати, знаешь, что она здесь сейчас и гостить у меня будет? С пацанами вчера зацепилась в Эдельвейсе.
— Про это мне уже муж твой все уши прожужжал, — отвечает Миша. Удивительно, какой «гороподобной» стала его сестра, а он и не заметил, как она выросла в две Нины Андреевны. — «Или мать такой была, когда меня со Светкой на свет только произвели?».
— Хорошо, Свет, — Миша неожиданно мирно, примирительно поднимает руки. — Это очень хорошо. Ты права. И привези ее к родителям обязательно — я тоже подойду. Сегодня-завтра всех на потом задвину. Свет, ты… права.

Она ожидала протестов, ответных обвинений, но никак не вот этого согласия и выглядела теперь, будто родной брат саданул ее по голове чем-то очень тяжелым — «или это не брат, а неизвестный мне человек?».

Миша с тихим вздохом поднял глаза на обомлевшую, потерявшую дар речи сестру. Еще секунду назад она готова была казнить без права на помилование, а теперь зависла.
«Умный все-таки черт Христенко!» — трепыхнулось в Золотареве.
— Мне нужна твоя помощь, — негромко и как-то устало произнес он. — Я натворил всякой дряни. Да, я был неправ и постараюсь исправить, но без тебя никак не получится, Свет. Наша семья разваливается и только ты сможешь объединить нас. Больше некому, кроме тебя.
Выдержав паузу, в которой где-то из глубины дома слышны далекие голоса его обитателей, Миша продолжил.
— Я давно хотел с тобой поговорить, но не знал, как подступиться. Не поверишь — мне страшно. Не могу я еще и в тебе ошибиться. Это будет полный крах. Но мне, кажется, ты сейчас единственная из нас всех, кто не потерял разум.

— Не льсти, — обретая дар речи, уже беззлобно отмахивается Светлана. — Говори по существу.
Она садится напротив, а Миша отклоняется на спинку стула, разводя руками.
— Ты меня прямо врасплох застала. Даже не знаю с чего начать.
— Давай с главного, — решает за него Света. Она всегда деловито-собрана, а сегодня с утра, разозленная глупостью мужа, готова сорваться в бой, необходимый для сброса лишней (дурной) энергии. — Я слышала, ты написал заявление. Ты понимаешь, что отца это убивает? Он Компанию всю жизнь строил ради тебя.
— Не надо, Свет, повторять мамины слова, — отмахивается Михаил. — Отец ее строил потому, что ему интересно было и нравилось этим заниматься. Это была его война, его игра. Он даже матери не изменял никогда не из высоких моральных качеств, а просто ему Компании хватало во всех отношениях.
— Миша, — предостерегающе рычит Светлана.
— Да ладно, — совсем как в детстве хмыкает младший брат. — Мы уже не маленькие и давай называть вещи своими именами без вот этих вот игр в приличия.

— И что? — частично согласна сестра.
— Из Компании он не хочет меня отпускать сейчас, потому что, опять же, думает лишь о себе. Не о том, хочу и хотел ли я хоть когда-то быть инженером, замещать его. Я лишь штафирка в его глазах. Понимаешь? Не человек, не личность. Я шахматная фигурка под названием «сын». И они играли нами в свои игры — моя бывшая теща своей дочкой, отец мной. Ритка, не поверишь, но она мне глаза открыла — мы с ней похожи до идиотизма в этом положении. И я, и она — каждый делал то, что положено, только в итоге она оказалась смелее или глупее. Там, где я со всем своим разумом пикнуть боялся и просто глаза закрывал, она разъебала все к херам и строит теперь что-то новое, свое. Не понимаешь?
Мишка с какой-то внутренней болью, с невероятно горячей надеждой, как никогда не глядел на сестру сейчас, смотрит прямо в ее душу. И там, где Света отмахнулась бы раньше, она просто удивленно произносит.
— Ты… сейчас ее оправдываешь, что ли?

Брат пожимает плечами, опускает взгляд, растерянно волоча им по столу.
— Выходит так. Не то чтобы оправдываю, но я просто понял, почему она поступила так. И еще, конечно, очень зол на нее, но, блин — я ей восхищаюсь.
— А она, между прочим, выглядит сейчас намного счастливее, чем с тобой, и только щебечет о своем Питере, проекте, квартире, — со странными нотками злорадства отвечает Света. — На права вот сдала, машину водит.
— Молодец, — без капли зла отвечает брат. — Но мы ушли с тобой в другую степь. Давай про отца и Компанию.

— Я не могу и не буду в ней больше работать, — Миша произнес серьезно, спокойно, железобетонно. — Инженер из меня так себе. Руководитель? — он критически скривил губы. — До отца или даже Алешина мне как до луны в неудобной позе и что мне после этого там делать? Бояться каждый раз, что от встречи со мной у таджички выкидыш случится и меня же потом обвинят? Я был дурак во многом, Свет, но я не идиот. Я не могу тупо время отсиживать и за проект обидно. Ты ведь не в курсе, но я миллион раз отцу предлагал такие «Северо-Запады», а он и слушать не хотел. Конечно, что там дите неразумное лепечет. Нужно было появиться бронебойной «дочери адмирала», чтобы папа слегка задумался.
— А про нее это правда? — Света вставляет свое слово в Мишкин монолог.
— А ты еще сомневаешься? — удивляется брат. — Мне отец сам подтвердил, когда я его напрямую спросил.

Его ответ неожиданно родил паузу. Света опустила глаза, обдумывая услышанное. Мишка тоже не сразу смог сообразить, что говорить дальше.

— Отец считает, что ты бросаешь Компанию ради политики, — глядя на брата исподволь, сообщает сестра. Она не спрашивает, но вопрос читается во всем ее образе, а Мишка не отвечает, скорее жалуется.
— Ну… если отцу так спокойнее, пусть валит все на меня… а политика? Не на базар же мне идти торговать.
— И Христенко здесь ни при чем? — голос Светы крепнет подозрениями.
— Тебе бы в полицию идти работать! — усмехается брат. — У них была бы стопроцентная раскрываемость!
— Обойдутся, — отрезает Светлана. — Меня чужие не касаются, а вот ты не уходи от вопроса.
— Он очень даже при чем, — соглашается Миша. — Ему здесь человек свой нужен, которого он в любое время в Москву потом подтянуть сможет. И пацанам твоим, когда подрастут, больше пользы от дяди-депутата будет, чем от дяди-уголовника, как думаешь?
— Думаю, что говоришь ты уже как политики, — вздыхает сестра, — красиво, не подкопаешься, а все равно где-то рядом подвох.

Миша улыбнулся как доброй шутке, посмотрел на часы.
— Хочу еще с бывшей тещей поздороваться, — ответил он взгляду сестры. — Она еще здесь? Не знаешь?
— Если машина Пал Юрьича у ворот, то еще здесь, — Света поднимается из-за стола, окидывает хозяйским взглядом оставляемый после себя участок кухни — чтобы все было чисто, опрятно, как и полагается быть после хорошей хозяйки.
— Давай я тогда Диану поищу, а ты своих поторопи и поедем. Соня у тебя, значит, будет сегодня? — Миша поднимается следом. Света отвлекается на него, как отвлеклась бы на вопрос одного из детей.
— Да. Сейчас домой к нам, а позже пешком придем к родителям.
— Я тоже буду, значит. Там в толпе, может быть, она перестанет на меня смотреть волком.

Временно распрощавшись с сестрой, Миша отпускает ее на поиски мужа, наверняка пополняющего где-нибудь свой внутренний алкогольный резервуар хорошего настроения, а сам двинулся в анонсированном направлении. Он примерно представлял, где сможет найти Диану Рудольфовну. Павел Юрьевич тоже здесь уже был, и вместе со старшим сыном дяди Стефана эти трое сидели в мансарде — единственном из всего дома месте, разрешенном для курения.
Павел Юрьевич дымил неизменной своей трубкой, Ян Стефанович (этот старше Мишки лет на десять, а с бородой смотрится еще взрослее), сигарой, а Диана Рудольфовна…
— О-ла-ла! — изобразил удивление Михаил на тонкую сигарету в длинном, старомодном мундштуке в пальцах женщины. — Я и представить себе не мог. А вам идет!
— Михаил. Утра, — пробасил Ян. Он стоял перед четой сидящих в креслах Афанасьевых и то ли только пришел (хотя, судя по его сигаре, вряд ли), то ли собирался в скором времени уходить, но скорее всего о чем-то повествовал своим собеседникам и по обыкновению не мог спокойно сидеть на месте, расхаживал по комнате.
— Доброе, — поддержал Золотарев, изо всех сил удерживая на лице маску «доброго Миши», так удачно сформировавшуюся в процессе беседы с недалекой своей сестрой. — Я извиняюсь. Я просто хотел поговорить с Дианой Рудольфовной о Соне. Света рассказала мне о вчера…

— Ну, если сигарный дым не нарушает вашей внутренней гармонии, — Ян сделал приглашающий жест, — то прошу к нашему камину. Или вы предполагали приватный разговор?
— Нет, конечно, — Миша приблизился еще на два шага и не удержался. — У вас тут прямо как с картинки про «Россию, которую мы все потеряли», про высокое дворянское общество. Не хватает еще шпаг в углу.
— Мы люди мирные, Михаил, прошу, — Ян без усилий легко придвинул гостю довольно большое деревянное кресло, затем себе.

Диана Рудольфовна красиво, почти картинно курила. «Наверное, в этот момент она наслаждалась своей порочностью?» — думал Мишка, пряча усмешку глубоко.
— Я хотел извиниться, — начал он с места в карьер, как только суета рассаживаний улеглась, — что недостаточно внимания уделял вашим сообщениям и… мне просто нужно было прийти в себя после всех тех событий. Другой бы вообще спился!

Не отвечая ни слова, но внимательно слушая Михаила, каждый из троих подтвердил полученный посыл — Диана согласно покивала, Пал Юрьич многозначительно выпустил струю дыма, а Ян, напротив, затянулся так, что огонек его сигары мигнул красным.

— Я не мог в том состоянии забирать дочь. Вы же сами понимаете. Хватит того, что мы наворотили до, — Мишка представил вдруг, что сейчас он находится перед каким-то легендарным собранием промышленников, которые смело меняли мир первыми дирижаблями и паровыми машинами, исследовали всякие белые пятна на картах планеты и творили историю каждым словом.
«Теперь пришло мое время ее творить!» — воодушевленный этой мыслью, Миша неожиданно для самого себя толкнул речь о том, что «был не прав, но не со зла, что он теперь в процессе осознания, взросления и очень надеется на поддержку уважаемых, пусть и не документальных теперь родственников».
— Хотим мы того или нет, но Соня объединяет всех нас и этого не изменить. Я никогда от нее не откажусь — она моя дочь, и я ее очень люблю. Она ваша внучка и думаю, вы ее любите не меньше моего. Рита ее мать. Даже Кампински, прости Господи, но кровно-родная ей тетка через пятое колено. Вот уж ирония судьбы!

— Какой ты помощи хочешь? — впервые за все время их странного для Миши разговора произнесла Диана. Миша встретил твердый, как базальт, взгляд удивительно черных глаз. Его дочь Сонька унаследовала эти чертовы глаза от своей бабки, но, черт возьми, что-то в них есть притягательное, демоническое!
— Поддержки, — мягко исправил Михаил. — Понимания. Я не хотел бы терять контакт ни с вами, ни с Соней. Вижу, что все идет к тому, но, надеюсь, еще не фатально. Еще можно что-то исправить, если взяться с обеих сторон.

Почти костюмированное шоу, в которое Миша угодил, подразумевало в этом месте истинно МХАТовскую паузу с многозначительными взглядами, красивыми клубами табачного дыма, а затем неспешный и такой же полный знаков разговор дальше. Но из глубины дома даже до сюда стали долетать разгневанные тирады Светланы, поэтому на части вторую и третью «сигарной беседы» Миша никак не мог пойти — «иначе сеструха разнесет их уютный мирок в хлам, а заодно прикончит собственного муженька. Хоть и Санычу фиг что сделается, но репутацию они мне здесь подпортят окончательно».
— Моя сестра, — как бы извиняясь, произнес Миша. — Я приехал отвезти ее с семейством домой. Вы ведь не против, если Соня поедет с нами? Света рассказала мне о вчерашней встрече в Эдельвейсе.
Разумеется, о договоренности Светы с Дианой Мишка знал, но решил, что будет лучше еще раз спросить самому и тем самым подчеркнуть важность мнения бывшей тещи. Хотя некоторые опасения все же зацарапались где-то в уголке сознания — «а вдруг сейчас именно мне она и откажет? Скажет, мол, я столько раз звонила и писала, а теперь все…».
— Конечно, — Диана положила на пепельницу конструкцию сигарета-мундштук, встала. — Идемте, Михаил, я провожу вас, поцелую внучку. Соня пробудет в Городке аж до следующей субботы. Так что у нас всех будет время сделать шаги навстречу.

Когда Миша поднялся следом, они с Дианой оказались почти лицом к лицу, а Ян и Пал Юрьич продолжали дымить своими табаками и наблюдать.
— Расцениваю это как шаг первый с вашей стороны, — Миша постарался изобразить светскую улыбку, а потом продолжил просто, как раньше, по-своему. — И поверьте, я не подведу вас.
— Идемте, Михаил, — помолчав, повторила Диана.
— До встречи, — попрощались Пал Юрьич и Ян, а когда закрылась дверь и шаги уходящих стихли, когда клубы сизого дыма несколько раз после рождения растворились в снежно-утреннем призрачном свете, первый отнял от губ свою трубку и задумчиво произнес:
— Миша выглядит повзрослевшим.
Мысленно повторив свою фразу еще раз и словно оглядев ее со всех сторон, Пал Юрьич наконец поглядел на Яна. Тот пыхнул сигарой, усмехнулся дымом и словами:
— Да, детство кончилось. Он научился врать.

0

10

Нельзя сказать, что отмена похода в строймаркет как-либо расстроила Мей. Нет. Вовсе не поэтому она сейчас в тихой ярости особенно тщательно оттирает лезвия шпателей, смывает краску, дотошно вычищает каждую впадинку на ручках.
Обычно спокойную, как удав, до подобного бешенства Мей могут довести лишь изменения планов, а вторые за один день и вовсе перебор.
Сначала Рита самовольно назначает строй-вояж. «Ну ладно. В ночном письме она вроде о нем предупреждала, и хотя Мей не дала окончательного согласия, он был предсказуем, логичен, оправдан». Но затем, когда Мей уже смирилась и настроилась ехать (выведала даже тайные компоненты самодельной штукатурки для сопутствующей мини-шабашки) — Рита с присущей ей легкостью отменяет все, да еще и без сколько-либо вменяемого объяснения причин.
«А не слишком ли много сюрпризов для одного утра, девочка?!».

«У вас это семейное с твоей Ольгой?» — выложив идеально чистые шпатели на специально расстеленную салфетку, Мей вылила мутную воду в унитаз, сполоснула чашку, нажала смыв.
«Одна шабашку посреди ночи привозит вместе с такой же безумной хозяйкой, другая с магазинами определиться не может. Вы, наверное, очень удивляетесь, когда случайно встречаетесь в кровати — надо же, как удачно совпали планы!».

На недовольно-ироничное хмыканье Мей в итоге прицокал пес, понюхал воздух, слегка потрескивающий электричеством от сдерживаемых эмоций, неуверенно вильнул хвостом и поглядел на временную хозяйку взглядом, откровенно говорящим без слов:
«Я понимаю, что кто-то тебя расстроил. Я вижу, что ты сейчас съела бы слона от злости (это образно), и поэтому как друг предлагаю самый верный способ разрядки — а давай пробежим километров пятнадцать? По вот этому вчерашнему снегу, через микрорайон в парк, а там хоть вправо, хоть влево, хоть даже по кругу. Ну… или двадцать пять? А? Гав?».
Пошевелив ушами и глядя с преданной надеждой, риджбек, если бы мог, улыбнулся бы во все свои зубы на ответное уже более мягкое хмыканье Мей.

Протерев инструмент насухо, перетащив его на место, Мей еще раз окинула взглядом создание шедевра, застывшее теперь в шаге два-ноль. Здесь пока все идет почти идеально и с опережением сроков недели на две или даже три. По предварительному плану хозяева квартиры должны были вернуться двадцать пятого декабря, но выяснив, что Мей вполне может остаться до десятого января, радостно перенесли отметку возвращения на максимально удаленный срок.
Надо сказать, что саму Мей эта перспектива обрадовала больше, чем все стечения обстоятельств года уходящего вместе взятые. Разные это были и обстоятельства, и последствия в некоторых оказались не совсем предсказуемые, где однозначную оценку дать вообще невозможно, но одно осталось самое сокровенное желание (на данный сложившийся душевный момент) — очень хотелось избежать новогодней истерии. Наблюдать праздник, не участвуя в нем. Любоваться на витрины, иллюминацию, порадоваться за прохожих и прочих сопланетян, но, чтобы никто из восьми миллиардов не касался бы Мей лично, не тянул пить шампанское и изображать веселье, не присутствовал рядом в эту ночь, а в идеале в несколько праздничных суток.

«Риджбек не в счет. Он друг. Кстати, наше тренировочное время подходит» — выключив прожектор, Мей выходит в уже отремонтированную часть квартиры. Похоже, что в этот «новый год» одна из маленьких мечт ее сбудется, и одна уже эта вероятность выравнивает настроение, восстанавливает душевный мир и позволяет широко шагать дальше.

— Вера, добрый день. Вам сейчас говорить удобно? — вернувшись к собственным планам, Мей набрала номер вчерашней хозяйки. — Нет, нет, я не передумала.
Она покачала головой — «что творится с этим миром? Я же вчера русским по белому сказала — берусь. Это значит — берусь и делаю, а не передумываю на следующий день».
— Мы вчера договорились, что вы посчитаете, когда и как вам будет удобно и мы сегодня договоримся.

— По времени самой работы дня три или четыре, но между ними потребуются перерывы тоже в день два. Сначала будет демонтаж… Плюс время на покупку материала… да, если вы не против, я сама все куплю, я знаю, где и что нужно… да, правильно, чеки…
Вернувшись в свою комнату, Мей переключила смартфон на громкую связь, чтобы иметь возможность разговаривать и одновременно переодеваться.

— Для уборки у меня есть специально обученный человек с неоконченным высшим, — голос Веры звучал странно. Мей еще вчера показалось, будто где-то внутри эта женщина постоянно сдерживает слезы. Не то чтобы голос дрожал — он был как-то «зажат» даже в простейшем, ничего не значащем разговоре.
«Может быть, профессиональное заболевание связок? Она же учитель».
Мей стянула с себя домашние бриджи с футболкой, оставаясь в одних плавках, взяла со стула утепленные спортивные штаны брючного покроя. Она уже не помнила, когда и почему записала Веру в преподаватели, но отпечаталось в памяти это определение крепко.

— Можешь назвать примерное время, к которому ей нужно будет подойти? — на заднем фоне, за голосом Веры, отдаленные слышались голоса и время от времени все заливалось бьющим по ушам высокими нотами лаем.
«Вчера никаких собачек не наблюдалось» — автоматически отметила про себя Мей. Друг, топчущийся здесь же, пошевелил ушами, окинул комнату тревожным взглядом и произнес глубокомысленно «ууу».
— Если без уборки, то работы мне на часа три-четыре будет, — Мей надела водолазку, встряхнула от статического электричества волосы. — А тот человек в любое время подойдет?

— Давай договоримся на понедельник… — судя по голосу, Вера заглядывала в календарь. — Я отдам тебе запасной комплект ключей…
«Смелая женщина, — усмехнулась про себя Мей. — Или рекомендации Кампински так дорого стоят».
— Завтра мне будет некогда, поэтому давай встретимся сегодня. У тебя какие планы? Могу перехватить в любом практически месте в черте города.
— Да я сама… — начала неуверенно Мей. Эта Верина готовность сорваться в неизвестность обескуражила. Не девочка ведь двенадцати лет — солидная дама.
— Говори где, я подъеду, — на этот раз решительность в голосе Веры затмила все. В нем теперь поселились исключительно завуч, директор или, на худой конец, классный руководитель.
— Эээ… по Рублевке кинологический клуб, знаете? — с сомнением спросила Мей. — Там…
— Договорились, — отчеканила Вера и положила трубку, а Мей озадаченно посмотрела на риджбека и пожала плечами. — Ну… ок.

***

— Вера, простите, но я и представить не могла, что вы на такси, — Мей глядела на явно не привыкшую к длительным пешим прогулкам женщину и поражалась — «как их угораздило вот так вот не понять друг друга?». — Если бы я знала…
— Мей, не извиняйтесь, — мягко, но уверенно, как человек привыкший, что каждое слово его будет услышано и иметь вес, перебила первая. — Это было мое осознанное, хоть и не достаточно хорошо продуманное решение, и если бы вы знали, как душно… то есть, я хочу сказать, что отдавала себе отчет, на что шла, и хотела прогуляться, подышать свежим воздухом, посмотреть на собак. Только с обувью немного ошиблась.
На ногах Веры красовались замшевые сапоги, предназначенные для прохладной, но явно сухой погоды (так называемой «европейской зимы»). От влажного снега сейчас они пошли пятнами и внутри наверняка в них было сыро и неуютно.
В то же самое время своеобразный юмор этой женщины веял странным теплом какого-то мира, о котором Мей вроде слышала когда-то, интуитивно догадывалась о его существовании, но никогда не соприкасалась лично.

Их с Другом тренировка подходила к концу, когда Мей буквально почувствовала чужой внимательный взгляд. Вера стояла за ограждением и с любопытством наблюдала за всем происходящим на площадке, а в тот момент конкретно за действиями Мей и риджбека. По договоренности она должна была позвонить как подъедет, но ни звонков, ни сообщений к Мей не поступало, а судя по румянцу и замерзшим в слишком тонких перчатках рукам — Вера здесь находится уже не менее получаса.

Как выяснилось позже, за руль сегодня сесть она не могла по причине «маленького семейного торжества», с которого, «отдав долг вежливости», решила сбежать и нашла «законный повод». Оживленная площадка собаководов с питомцами заинтересовала, поэтому Вера отпустила такси, рассчитывая поглядеть, затем прогуляться через парк, а там, «может быть, даже добраться до дома общественным транспортом».
«Ездила же я им когда-то!» — мысленно восклицала Вера сама себе, оставаясь для Мей абсолютной загадкой.
«Странная она для обычной учительницы, — делала свои мысленные выводы последняя. — Или муж у нее, как минимум, министр образования» — о факте семейного положения свидетельствовало кольцо. Довольно старая «обручалка», наподобие тех, что носят мать Мей с Нельсоном.

— Спасибо за компанию. Я не хотела отрывать вас от ваших занятий, — теперь они втроем идут протоптанной и относительно короткой тропой в сторону жилого массива.
— Мы гуляем, — ответила Мей, — а вы, боюсь, заблудились бы здесь.
Тропинок между деревьев действительно петляет множество, и все вместе со снегом березовыми рябыми стволами сливается в нечто едино-призрачное. Иногда в общем мороке декораций мелькают далекие прохожие — такие же собачники со своими разновозрастными, разномастными питомцами, но, попав сюда впервые, сориентироваться, в какую сторону двигаться, чтобы попасть к домам, задача действительно не из легких.

— Моя невестка недавно завела себе собаку, — не очень связано с предыдущими словами, но логично в контексте питомцев, продолжает Вера, — маленького агрессора. Если не ошибаюсь, его порода называется шпиц. Кажется, так?
Мей вспомнила поток заливистого лая из телефонной трубки, подтвердила.
— Да, есть такие.
Вера чему-то улыбнулась и продолжила:
— Мне не нравится. Слишком много лает. Все время куда-то лезет. Хотя выглядит довольно мило, но вот назвать его другом… не представляю возможным. Он скорее живая игрушка.
Мей не знала, что ответить, и поэтому просто кивнула. Риджбек бежал чуть впереди, обнюхивал стволы деревьев, снег, читая свои собственные новости.

Вере явно хочется поговорить, а еще она очень замерзла, но зачем-то героически держится — «наверное, страшно не любит признавать ошибок». Мей старается идти максимально возможным для попутчицы быстрым темпом.
— Каково это иметь в квартире такого большого пса? — находит Вера новый вопрос, а к нему прибавляет еще один. — Говорят, что собаки похожи на своих хозяев. Это правда? У меня никогда не было собак, даже в детстве.
В характере Мей больше выражена способность слушать, нежели говорить. Из двух предложенных вопросов-вариантов, она выбрала второй, согласилась:
— Чаще всего — да, походят. Хотя, бывает по-разному.
— А твой друг? — Вера переводит взгляд с бегущего чуть впереди риджбека на идущую рядом девушку. — Мне сложно пока судить, но на площадке вы выглядели такой сработанной парой.
Мей улыбнулась, затем уклончиво пожала плечами.
— Наше сотрудничество, если можно так сказать, временно, и вряд ли он успеет основательно приобрести мои черты. Мы друзья.
— Вот как? — удивляется женщина, а погода делает новый кульбит и, спрятав солнце, начинает трясти из своей небесной перины белый пух.
— У его настоящих хозяев длительная командировка в другой стране. Наш договор включает в себя ремонт в квартире с проживанием и «нагрузку» в виде пса. На самом деле все просто очень удачно для нас всех сложилось. Это коллеги Ольги Кампински из ее Компании.

— Аа, — неопределенно выдохнула Вера. Что-то из всего сказанного Мей ее то ли опечалило, то ли зацепило невидимым крючочком и потянуло куда-то вниз.
— А мне показалось, что вы профессионально с собаками занимаетесь… — Вера явно не хотела сейчас тонуть и хваталась за все возможные соломинки.
— Вам не показалось, — Мей изо всех сил захотелось поддержать эту отважную даму с тайнами. — Я действительно давно работаю с собаками и даже имею соответствующий диплом, если это важно. Мне нравится с ними работать, но я пока никак не могу определиться, к чему больше имею призвание…
Вера почему-то рассмеялась, покачала головой, словно параллельно ведя с собой еще неслышный диалог.
Мей тоже улыбнулась. Эта женщина определенно ей понравилась.

— Значит, если, грубо говоря, я куплю собаку, ты сможешь стать ее тренером? — спросила Вера немного позже.
— Грубо говоря — да, — подтвердила Мей, а Вера удивилась:
— Как же тогда собака будет меня слушаться и считать своей хозяйкой, если заниматься с ней будет другой человек?
— Придется заниматься обеими, — не удержалась от усмешки Мей и поторопилась дополнить. — Заниматься с ней будете вы, а я лишь говорить, что и как делать, наблюдать за вами, советовать и так далее.
Снегу, видимо, тоже интересно было послушать, и он повалил стеной.
— Если бы не снегопад, то уже видны бы стали дома и шоссе, — Мей подозвала риджбека, прицепила поводок к ошейнику.

— Ты поможешь мне поймать машину? — все-таки сдалась Вера. Она явно устала, а еще она явно никогда не ловила такси прямо на улице.
— Конечно, — подтвердила Мей, предчувствуя подобные факты и собираясь поступить именно так даже без поступившей просьбы.
— Кстати, о главном, — очень вовремя вспомнила-спохватилась Вера. — Я договорилась с уборщицей. Она придет в понедельник к шести часам вечера, и хочу попросить тебя дождаться нас обеих. Я просто боюсь немного опоздать.
— Без проблем, — заверила Мей.

Третья из намеченных машин притормозила у обочины по взмаху руки.
— Не знаю, как благодарить, — с видимым удовольствием Вера села в автомобиль. — До понедельника, Мей.
— Да, до встречи, — Мей закрыла дверь, махнула рукой, проводила взглядом, а потом они с Другом развернулись и трусцой припустили обратно в парк.

0

11

…стань моим отражением, глядя в клочок спины, между лопаток, где распускаются крылья…
Прикрыв глаза, Ольга чувствует себя заново нарисованной — пальчиками Риты, легким касанием, словно пунктиром по тёмному шелку наступающих сумерек. Вытянувшись во весь рост, она лежит на животе, обнимает подушку.
Набросав рунами предсказание, поставив на пояснице дату и подпись, Рита легла, прижалась щекой к плечу любимой, обвила ее тело руками, ногами — не выпутаться.
Впрочем… у Ольги нет такого желания.

…а если есть, то иное.
Спать, растворившись в океане нежности и истомы.
Стать чем-то большим, чем ограниченная контуром тела жизнь, но не превращаться пока в вечность. Вот он пульс всего человеческого — схождение в единой точке сознания взаимоисключающих линий, где начало и конец всегда едины. Точка недеяния.

…щелчок.
Медленный свет… Ольга почти физически чувствует его, стихийно заполняющего пространство кровати, тире, «чердака». Частицы, становясь волной, разливаются (рассыпаются?) по теплу одеял, бьются в контуры стен и, не пробивая их, остаются рисунком причудливых древесных линий.
Рита, потянувшись, сонно щурится, не торопясь просыпаться, прячется от всепроникающего света.
— Н-ну, зачем-м… — она то ли змея, то ли кошка. Лениво расслаблена.
— Солнце уже село, пора вставать, — шепчет ей в ушко любимый голос, прекрасно осознавая последствия — как щекотка мелкими шажками цепко пробежит по позвоночнику вниз и покалывая, рассыплется где-то в крестце, а Рита извернется, явится из одеял атлантидой…

— Ты с ума сошла, — проснувшись окончательно, она пытается сообразить, который сейчас час. Закинув голову, выглядывает в темную комнату, в широкое окно, одновременно являющееся стеной — за ним вечер переливается россыпью окон-огней в домах напротив. Вечер?
Любуясь происходящим — тем, как свободно, доступно в ее постели раскинулась Рита, как свет ночника бесстыже резвится на ее животе, Ольга ревниво отбирает игрушку у света, накрыв Риту собой. То ли с шумом, то ли с мурлыканьем выдохнув, та целует Ольгу за ушком. Прижатая к кровати накрепко, почему-то кажется особенно иллюзорной.
— Если ты только подумаешь мне изменить. Я убью тебя, — слишком громко произносит голос, живущий в сознании Ольги, Рита в ее руках разливается терпким дурманом.
— Что за странные мысли? — в ответе сонная страсть, легкое удивление, удовольствие…
Прикусив мочку уха, Ольга едва не рычит от взбесившейся собственной крови.
— Действительно странные, — голос ее так глубок и низок, как нарастающий издали гул приближающегося урагана. Никогда она не испытывала такой ревности, дичайшей страсти.
— Я люблю тебя, — смеясь, Рита тычется носом, губами в шею Ольги, дразнит теплом, превращающимся в жар, разливающийся по телу сверху вниз.
— Чер-рт… — шипит Ольга, обжигаясь. — Похоже, что я тебя тоже…

Один аппетит, утоляясь, неизменно влечет за собой другой — после секса всегда очень хочется кушать.
— Прости, но там, кажется, ничегошеньки, кроме… — подперев голову рукой, Ольга целит еще туманным взглядом в сектор кухни, поблескивающей из темноты никелем ручек или чего-то иного — «я не помню и это неважно…».
— Ка-ак? — Ольга чутко угадывает просыпающуюся дикую кошку в голосе Риты и предвосхищает ее бросок.
— Не хотела быть скованной условностями холодильника. Поехали, р-радость моя, выберем что захочется и возьмем две.
— Или два? — потешается Рита, принимая игру в свободу, а может быть, и не игру больше вовсе.
— Или десять… — упав на спину, Ольга потягивается, а затем рывком поднимается, тянет Риту за собой.

Голышом спускаются вниз, выкручивают жалюзи, ищут съестное в секторе кухни, но находят постоянно лишь губы друг друга.
— Так никаких сил до понедельника не останется, — целуя Риту, голодной зверюгой урчит и одновременно хохочет Ольга.
— Нда, пожалуй, — в ответ хмыкает Рита, заглядывает в холодильник, где даже приличной мыши веревку натягивать не с руки (не с лапы?), ибо кроме позавчерашнего листика салата и склянки с йодом (интересный набор!) в нем больше ничего нет.

Сборы не занимают много времени — джинсы, худи, кроссовки, на шею — шарф, на плечи — куртку.
— Трусики не забыла? — в лифте, спохватившись, провокационно уточняет Рита. Ее глаза блестят тем шальным блеском, от которого у Ольги за спиной в полнеба распахиваются нарисованные крылья.
— Ты выглядишь так, будто тебя из кровати только поесть ненадолго отпустили, — Ольге нравится хаос спутанных ею же кудрей любимой.
— Ну что поделать, если ты даже лимоны все съела, — Рита встряхивает волосы. Лифт замедляет падение.

— Давай ты, — Ольга отдает Рите ключи. — Только машину мне не разбей. Будет жаль. Она мне нравится.
— Ты с ума сошла? — легкий испуг в глазах Риты. — Я по Москве…
— Ну, когда-то же нужно начинать, — Ольга идет к пассажирскому переднему. — Самое время. Откроешь мне?

Рите ничего не остается, как отключить сигнализацию, сесть за руль.
После учебной это уже вторая машина — первая была вчера. Разница между всеми тремя колоссальная — маленький, проворный «саабик», тяжелый во всех отношениях додж с механическим переключением передач и вот теперь изученная с пассажирского кресла ауди.
— Ну, хорошо, — Рита вставляет ключ в зажигание. — Если что, то ты сама напросилась, так и знай.
— Ах-ха, — хмыкает Оля, словно только этого момента ждала. — Давай, жми. И побыстрее, иначе я тебя сейчас съем в самом прямом кулинарном смысле.

Дневной снегопад они проспали вместе с последствиями, поэтому о нем даже не догадываются. Признаться, по приезде, рано утром, Рите показалось, что снега в городе гораздо больше, а теперь одиннадцать вечера — улицы чисты, не осталось и намека.
— Куда едем? — аккуратно покинув подземный паркинг, Рита осторожно вывела машину на проезжую часть. Воздух ей показался кристальным — настолько чист и прозрачен.
— А давай просто вперед. Покатаемся и куда «глаз упадет», там и сядем, — предложила Оля.
Соглашаясь, Рита бросила на подругу быстрый взгляд и поторопилась вернуть его обратно на дорогу, будто велосипедист, боящийся потерять равновесие.

Оно, впрочем, было уже потеряно сегодня после странных слов ревности и до сих пор до конца еще не восстановилось. Будто ревность бывает разных видов и эта сегодняшняя относится к сорту еще не испробованных на вкус.
«Или, скорее, это новый штамм вируса, от которого пока нет вакцины».
— Непривычно… — вновь делится впечатлениями Рита (молчание нервирует ее больше, чем любые гипотетические дорожные сложности). — Я на твоем месте, ты на моем. Хотя, все не так страшно.
Она улыбается и надеется, что голос не выдаст внутренней дрожи, а если выдаст — то будет всецело оправдан первым почти сольным выездом в город.
— Не представляешь, сколько я об этом лет мечтала! — и это правда.
Ольга улыбается в ответ, включает негромко музыку, а потом, расслабленно откинувшись в своем кресле, смотрит куда-то вперед.

«Она сегодня ведет себя очень странно» — медленно растущая в душе паника подгоняет Риту сильнее выжимать газ. На маленьких неровностях дороги страхи подпрыгивают в животе маленькими гирьками и катаются там в темноте.
— Осторожнее, — помолчав, произносит Кампински. — Не стоит так здесь разгоняться и да, мне тоже непривычно… — из-за интонации, словно оборвавшейся на взлете, Ольгина фраза звучит неоконченной, но и продолжения явно не предполагает.
— День сегодня какой-то… — Ольга мысленно сама ищет тот камень преткновения, через который все устремилось кувырком. — Алька виновата. Точно! — с усмешкой озвучивает адрес, куда направлять претензии за бестолковые сутки.

— Вон на том перекрестке — направо, — решив, что ее аппетиту дальнейшая прогулка только повредит, Ольга показывает Рите новый маршрут. — Дальше порядка десяти метров и будет кафе или голодный обморок.
— Я выбираю первое, — отвечает Рита с коротким смешком, готовясь к маневру, словно к выпускному экзамену.

Почему-то совершенно не к месту вспомнилось, как они вдвоем ехали в Питер, когда Рита вопреки всем маминым доводам приняла Ольгино предложение, а потом так же не знала, куда себя деть от волнения.
«Только сидела я на том месте справа, где сейчас Оля, а она искала парковку у придорожного кафетерия. И еще — нас в тот момент разделяло едва пережитое прошлое, такое, как открывшаяся ложь и прочие прелести, между нами едва прорастал хрупкий мир и с тех пор он окреп, чего я не могу сказать про сейчас. Что-то произошло? Что его истончило за несколько дней? Или мне снова мерещатся кошмары на ровном месте?».

В этих мыслях Рита сама почти не заметила, как идеально выполнила поворот, припарковалась и заглушила мотор.
— Если честно, — призналась она, — то я устала так, будто в одиночку отштукатурила комнату. Самую большую из них.
Вытащив ключи, Рита отдала их Ольге, задержала взгляд в ее глазах.
— Все хорошо? — притаилась тревога в тихом вопросе и не отпускала взгляда, пока Кампински не сдалась.
— Относительно, — усмехнулась она уклончиво. — Только голодно и непривычно.
— Так пойдем, — Рита берет Ольгу за руку. И все-таки вопрос о «все-хорошо?» остается в воздухе.

— А ты научилась штукатурить? — воздух на удивление теплый и тихий. Ольга оглядывается на обходящую машину Риту.
— Немного, — она осторожно ступает по мокрому асфальту, ибо кто его знает, а вдруг там лед.
— Ездила с Манкой на ее объект и там…. ой! — удержалась, поскользнувшись, — рабочие, в общем, были в восторге.
Ольга улыбнулась, взяла любимую под руку. — И не спорь даже. Так ведь надежнее?
— И не буду, — тихо вздохнула в ответ Рита. — Да, и спокойнее.

0

12

Ламповое тепло кафе, пропахшее сложными ароматами кухни, бара, позднего вечера и смены сезонов радушно приняло в себя новых посетительниц, предложило на выбор несколько мест, где маленький столик у окна (если точнее, на подоконнике, превращенном в подобие лавки, а вместе с мягкими подушками почти дивана) показался Ольге с Ритой исполнением одной их маленькой общей мечты.
Изучая меню, они для порядка поспорили «цезарь» или «айсберг», сошлись на обоих, плюс бифштексы и что-то еще, о чем тут же забыли, включаясь в живой разговор, где вперемешку Алькина выходка падала к планам на завтра, дизайну по старой квартире с ее нерешенным окончательно вопросом, сомнениями «а соус ты горчичный заказала? — ой, я не помню».

— Жаль, вина взять нельзя. Надо было «убером» ехать, — с сожалением отмечает Ольга. Поздний вечер хорош необъяснимой иллюзорностью, которая рождается непредсказуемо на стыке суток или времен. Людей в зале немного. Приятно струится легкая музыка. Официанты вежливы и не производят впечатление замученных нелегкой долей крепостных.
— Ты не за рулем, тебе можно, — подначивает Рита, смеется: — Разрешишь угостить тебя? Знаю, что в Городке так не принято…
Считывая отсылку к самому первому их совместному кофе в кафе, Ольга касается пальцами руки Риты, берет ее в свою и, принимая игру (решение поддаться слабости), мурлычет:
— А угости те.

Под действием вечера, необъяснимой Ритиной магии Ольгу наконец медленно отпускало то неявное и какое-то до страшного глубинное чувство, горящее в своей темной бездне жуткой лавой ревности. Дышать становилось легче, смеяться свободнее, но тенью все равно непременно за каждым движением тянулся вопрос — «надолго ли?».
Эта жуть, Ольге абсолютно чуждая и неприятная, она точно помнит — родилась три месяца назад, когда впервые в чужих разговорах появилась Мей. Сначала мать бросила семенами раздора отвратительные слова, затем Рита негласно подтвердила возможность материной правоты дрогнувшими ресницами и чем-то неуловимым во всем ее собственном образе, и семена проросли, больно круша своими корнями твердь Ольгиных спокойствия, уверенности в себе и еще больнее — в Рите.

«Бро Мей никогда не перейдет границ» — слабым и дурацким утешением признала себе Кампински после вынужденного знакомства с непонятно откуда и зачем свалившейся в ее жизнь особы. Мей Ольге по-своему понравилась. Она была мастером своего дела, внимательным собеседником, больше слушающим, нежели говорящим, и вообще удивительно внушала своим присутствием спокойствие. Она словно впитала в свой образ всю песенную меланхолию питерских болот, чтобы затем не торопясь источать ее на всех, с кем сводила судьба.
«Но зачем со мной-то?! С нами…».

Подозревать… что за пошлость?!

В ином формате отношений Ольга никогда не ревновала. Там ревность опционально отключена была за ненужностью и неактуальностью.
— Алька? — Оля переспросила, недослышав в своей задумчивости Ритин вопрос. — Да, я тоже не ожидала от нее, хотя, это уже не в первый раз…

«Смешно сказать, но в разрыве с Алькой не было ни грамма ревности — мне было обидно, досадно и горько, что предпочли не меня, — походя с легким удивлением отметила Ольга мысленно. — Но даже намека ни разу не наблюдалось, хоть отдаленно напоминающего вот этот кошмар, живущий теперь в голове, с которым я скорее пойму нашего Компанейского Отелло — Талгата Исина, нежели себя «доритиных» времен».

— …кстати, напомни, что там во вторник? — в ответ Ольга переводит разговор с бывшей своей любовницы на подозрительную нынешнюю Ритину знакомую. — Ты с ней договорилась…
— На четыре. И ты обещала подъехать, — легко перескакивает следом любимая. — Понимаешь? Мы как нанаец с малайцем ходим вокруг этой лепнины и панелей или покраски, и я никак не могу понять, почему это все не сочтется, а она объяснить.
— Главное не нервничай, — хмыкает Кампински, чувствуя новый приступ глубинного жара. — Хотя, тебе это очень идет, но меня лично уводит не в ту сторону. Понимаешь?

Хлопнув ресницами, Рита смотрит на любимую, а затем и вовсе предательски смущается (или только Ольге это смущение кажется предательским?).
— Что-то новенькое… — задумчиво произносит. — Значит, ты и правда ревнуешь? Забавно…
— Ничего смешного, — почти мирно отвечает Кампински. — Это свойство мне не свойственно и мною не обкатано, поэтому куда оно вывезет, как будет вести себя — я сама даже не догадываюсь и проверять тебе не советую.
— И не собираюсь, — отвечает Рита. В растерянности пожимает плечами, глядит на Ольгу, словно сравнивая новый странный образ со старым, более привычным.

«Лжет» — абсолютно точно понимает Кампински, глядя в честнейшие глаза любимой.
— Значит, во вторник, — произносит Ольга, возвращая беседу на шаг назад.
— Да, — легко соглашается Рита. — Завтра у нас в планах мы с тобой, в понедельник у нее, дословно «квартира с шабашкой», судя по твоей ухмылке, ты в курсе что это.
— А… так… — Ольга вдруг вспоминает об остывающем бифштексе, принимается аккуратно его кромсать, не обращая ни малейшего внимания на любимую.
— Вот как?! — если бы взглядом можно было порезать, то Рита раздела бы любимую даже с большей сноровкой, чем та обжаренный кусочек мяса.
«Что, интересно, ее так взбесило?».

— Ревнуешь? — Ольга выгибает бровь, чувствуя себя так, будто не два глотка вина сделала, а залпом махнула грамм двести вискаря бочковой крепости. В висках пульсирует кровь, слова озвучиваются словно самоубийцы, бросающиеся с моста, да и сам мост между Ритой и ней выглядит довольно хлипко, а над ним ржавой вывеской болтаются слова с мигающими от перепадов напряжения словами «что я делаю?».

— Да, Оль, — подумав, помолчав, Рита поднимает глаза. — Ревную — к Альке, к Вере, ко всем неизвестным мне твоим сотрудницам. Этим я ничуть не отличаюсь от миллиона предшественниц. Кто-то умный даже утверждал, что исключительно женская черта обвить своё «яблоко» ядовитой змеей…
Вспышка обиды, взорвавшись словами, сжигает остаток фразы.
Рита отодвигает тарелку с остывшим аппетитом.
На виртуальном мосту вырастает шлагбаум.

…а Ольга находит сомнительный способ видеть их обеих там, где не было произнесено нелепых слов.
— Мы отлично смотримся, — она взглядом указывает на окно, где пара из отражения оглядывается в ответ.
— Я буду очень смеяться, если они сейчас начнут жить собственной жизнью, — мрачно отвечает Рита. — Например, прикроются от нас чем-нибудь и будут правы!

Жизнь в окне в продолжении припозднившегося вечера отзеркалила, как Ольга сменила место — села рядом с Ритой, как шепнула ей что-то на ушко и та улыбнулась в ответ. Полупрозрачный в отражении официант прошел мимо, а за отражением, по улице проехал автомобиль.

Возможно, этот четырехколесный летучий голландец держит свой путь мимо Филей, где Вера в тихой квартире наслаждается полной свободой и абсолютным одиночеством, о котором Ольга любит выражаться в стиле — «я один, но это не значит, что я одинок». Некоторое время назад Вера искала русские эквиваленты английских alone и lonely в одно слово, но так и не нашла. Впрочем, не нужно это, как никого не нужно теперь ждать, ничего не требуется и по большому счету не хочется делать, а можно, включив любимую оперу Гершвина, лежать в теплой ванне, в шикарной ванной комнате, отделанной в стиле «голливудский шик», от души подпевать — «Summertime, and the livin' is easy» и не торопясь перебирать в памяти нотки дня минувшего.

Он выдался в стиле бродвейских произведений — одновременно включил в себя фарс, драму, трагедию, сменяя декорации вместе с музыкой, умудрился на маленькой сцене Вериного восприятия разыграть и душещипательные отсылки к прошлому и щекотливые проекции будущего, при этом не выпадая из разноцветного «здесь и сейчас», где все танцует, кружится, словно в мюзикле, декламирует с пафосом греческих участников трагедии и то ли заливисто лаял, то ли стилизованно под лай хохотал.
— Особенно было смешно, когда таксист, вильнув хвостом, торопливо исчез, а я осталась одна, в снегу и дебрях собственной непроходимой наивности, — вспоминая, как осталась близ собачьей площадки, внезапно осознав всю трагикомичность ситуации и почти запаниковала, словно неожиданно для себя высадилась на соседнюю планету, Вера с удовольствием сейчас отметила комфортный градус воды, тонкий аромат пены и возможность, расслабившись, насладиться покоем, а вот там….

«Хорошо хоть эта девушка с собакой оказалась очень вежливой, обходительной и понимающей. Другая бы забрала ключи да продолжила свои дела, а эта прервала тренировку, чтобы вывести меня из леса собственных заблуждений, а потом еще и шаг собственный тормозила, подстраиваясь под мою тихоходность, такси мне ловила и все это без какого-либо скрытого раздражения, снисхождения — такие вещи я сходу чувствую».
— Раз Оля говорит, что она отличный мастер, значит, так оно и есть, но гораздо более ценно то, что Мей просто замечательный человек и мне очень повезло…

Закрыв глаза, Вера откинулась на заботливо подложенную самой себе подушечку-непромокайку (как обещал продавец из салона всяких домашних вещиц).

— Впору начинать вздыхать «ах, где мои шестнадцать лет»? — вопросила сама себя, незаметно включаясь в язвительный экзистенциальный диалог.
— Можно подумать, там я безудержно приударила бы за кем-то! — отвечает внутренний скептик, напоминая. — Там я была занята учебой и прочими ответственными поступками, которые от меня ждали родина, родители и прочие заинтересованные лица.

— А теперь… мне не шестнадцать, слава богу! Программы выполнены. Иллюзий больше нет, маразма — еще нет. Сын взрослый, дома построены, и посаженные в прошлом деревья ныне все в цвету, но не от того ли так пусто на душе, словно мой личный счетчик дошел до черты обнуления?

Об этом они в последний вечер, перед отъездом Нади — хозяйки квартиры и по совместительству лучшей старинной Вериной подругой проговорили почти до утра. Поплакали, посмеялись о нежданно начинающейся заново жизни, о странной Вериной любви к ее слишком иногда независимой подчиненной и переплетенных их с Надей судьбах, вплоть до того, что это Надя всегда мечтала о ванне в стиле голливудских звезд, а наслаждаться шиком будет Вера, потому что не может Надя оставаться в доме, где все еще дышит единственной и неповторимой любовью ее жизни. Не так все представлялось им в далеких школе, институте или даже когда Вера провожала в Москву неожиданно вышедшую замуж за немолодого профессора подругу — «и Вадик был с нами, и я тайком их сравнивала, гордясь своим орлом».

…внезапно вспомнив мимолетный взгляд Мей, Вера поднимает из пены руку и с усмешкой — «как же о тебе я забыла» — с некоторым трудом стягивает старое обручальное кольцо. Оно напоминает ей магическую цифру ноль…

В тишине, на мгновение соответствовавшей большому Верину и космическому нулю, сменился музыкальный трек, и после красивого джазового вступления герои запели хором и сольно — «It Ain’t Necessarily So — совсем не обязательно, все именно так».
— Как же вы правы… The t'ings dat yo' li'ble. To read in de Bible. It ain't necessarily so, — искренне подпела им Вера. — Все оказалось совсем не обязательно именно так, как виделось нам оттуда.
— И черт побери, как же люди гениальны бывают в своем творчестве. Из семи вечных нот из двух-трех вечных тем они каждый раз складывают мозаику, берущую за душу. Бедолага Семенов, так и не полюбил моей музыки, а вот Алексей Геннадьевич знал толк во всех, наверное, музыкальных направлениях и всегда знал, какую пластинку поставить мне под настроение, непременно сопровождая интересным коротким рассказом.

«Хотя, почему Семенов бедолага? — мысли перескакивают иголкой проигрывателя по старой грампластинке. — Он всегда был свободен, даже когда был женат на мне, а теперь больше, чем когда бы то ни было, обласкан очередной охотницей до его денег и положения. Жаль, потерял развлечение — «придумай оправдание для старой жены, где сегодня шлялся», но что мешает гулять от новой к новейшей? Там и страсти к выяснению всех подробностей вместе с адресами, явками и паролями, кстати, будет гораздо больше».
— И не удивительно, что я сбежала от них без памяти в лес, в снег, на собачью площадку… там хоть все оправдано дикой природой.

Оказывается, у любви и вправду может быть срок, за который она становится крепче или исчезает, оставляя на память лишь фото, морщины и необходимость при разводе сменить огромный пакет документов.
— Пусть Семенов думает все, что ему угодно по поводу оставшейся у меня его фамилии, — отмахивается Вера. — Мы давно с ним скорее брат и сестра, чем муж с женой, и вовсе не это меня тревожит. Чего я хочу? Куда двигаться дальше — вот в чем вопрос и трагедия вместе взятые.
— Надя при всей ее пожизненной неуверенности и то гораздо яснее представляет, чего хочет, к чему стремится, а я, вся такая разумная и прагматичная, впервые не могу ничего понять.
— Секса? Кампински? И чтобы ты, рыбка, была б у меня на посылках?

Задав вопрос, Вера в себе ищет честный ответ. Отношения с Ольгой сложились на пике всех возможных кризисов у обеих — личных, семейных, производственных. Их страсть отчасти была помешательством, отчасти побегом — от себя же к себе, от приличий, правил, несвободы к свободе внутренней; они были ультиматумом всему тому, что давило много лет на Веру и просто невыносимо на Ольгу и в итоге сорвало стоп-кран.
«Да, это было непрофессионально, неправильно, недальновидно, но прекрасно и незабываемо».
— И в принципе своем недолговечно, — Вера произносит вслух давно осознанную истину, с которой все еще спорят сердце с привычкой.

— Одно хорошо — похоже, на Кампински моя склонность привязываться всей душой и закончилась, а значит, ни тоски, ни тянущего чувства больше не будет. Пройдут последние симптомы запоздалой страсти, останутся рецидивы, которые со временем станут проявляться все реже и тише, и я окончательно обрету свободу. Никого уже не смогу полюбить, ни по кому не буду страдать. Даже Надя сказала, что покой мне дороже непокоя — наверное, она знала, что говорит. Со стороны же всегда виднее. Хотя, что она может знать за меня, не пережив пережитое мною?

Гипнотически завораживая словами, сон опасно завладевает лежащей в теплой ванне женщиной.

— А может и правда — собаку себе завести? — клюёт вдруг мысль, заставляя Веру в удивлении проснуться, распахнуть глаза, дабы проследить за прибытием гениальной в своем идиотизме идеи. Перед глазами прыгают псы вперемешку с цветными пятнами разорванных в клочья снов.

0

13

Утро понедельника. Сколько их было, сколько их будет.
Импульс — звук — метроном настроения запускает ритм начала дня, продолжения жизни, и нет истины в споре жаворонков с совами.

— Приснится же такое… — Вера наугад находит/жмет кнопочку выключения на миниатюрном будильнике, заодно дергает шнурок торшера — в глазах светлеет. Несколько минут Вера лежит в тепле, полусне, мысленно проверяя «работу всех систем» — колено вчера вечером ныло, забыла натереть перед сном бальзамом, но вроде сейчас нормально, можно смело прыгать в новый день.

Ольга на «автопилоте», но точно выверенными движениями в два клика отключает смартфонный будильник, но прежде чем успевает встать, Рита не менее точно и тоже «автопилотно» очень уютно ныряет в руки, в облака недосмотренных снов, кутаясь в Ольгу, словно в норовящее ускользнуть одеяло — ну еще мину-уточку…

Алька, приоткрыв глаза, смотрит на аккуратно собирающего свои вещи мужчину. И все-таки этот «крепкий орешек» сдался ей.
«Оказался действительно — крепким» — хмыкает мысленно, расслабленно, чувствуя в крови отголоски минувшего секс-марафона и предчувствуя теперь будущий марафон компроматов.
«Кто кого, дорогой? — она закрывает глаза с удовольствием предвкушая, — будет жарко».

Нина Андреевна щелкает тумблером, включая вытяжку. Она раскраснелась, командуя у плиты, где на большой чугунной сковороде шкворчат оладьи, тихо булькает свежесваренный молочный какао, томится каша. Внуков и внучку вчера оставили ночевать у нее. Так эти засранцы тайком собрались ночью пойти в соседний Мишкин (все еще Сонькин?) дом играть в приставку, едва поймала.
«Вот ведь беспокойные черти, и ладно мальчишки, но эта оторва в кого такая? Не в отца, не в мать. Та непутевая, но хоть тихая, а эта!».
— За стол все живо! — не оборачиваясь, командует Нина Андреевна, заслышав ребятню и по звуку шагов точно определив всех троих. — Дядя Миша сейчас придет, вас, оболтусов, в школу отвезет, а Соню к бабушке. Так что ешьте быстро, молча, досыта — ждать никого не станут.
Взглядом из окна она отмечает бодро идущего через палисадник сына (Молодец! Выправился!), напоминает себе проверить наличие сердечных пилюль в кармане мужа. Мира на земле нет и не будет, но есть перемирие и завтрак по расписанию.

…без будильника проснувшись, Мей потягивается. Вот что ей нравится в режиме работы «свободным художником», так это отсутствие каких-либо рамок и графиков, навязанных извне. Есть исключительно свои, в которых она все решает сама — во сколько вставать, сколько и когда времени отвести на выполнение работ, выгул друга или иные дела.
— И как я жила раньше в той кабале? Как я выживу в ней снова, если придется вернуться?
Отложив вопрос в риторические и загадав «семь — пятнадцать», Мей нашаривает часы. Они находятся под подушкой — привычка оставлять их там сформировалась со времен первой влюбленности, «тыкает» подсветку и, слегка сощурившись еще не до конца проснувшимся зрением, улыбается — «сбудется». Маленькая личная магия начинает новые сутки.

Скрипнув всеми колесами, день-таки тронулся в путь — застучали дробно шестеренки, вразвалочку, гордо, запустились маховики — метро, маршрутки, личные авто, дела, недоделанные с вечера, дела — совершенно новые. Светлеет в ноябре уже позже, но как-то незаметно и сразу. «Ноль» чувствуется скорее «минусом», а солнечный свет в большей степени холодит, нежели греет и все же радует в большей степени, чем потолок из серо-хмурых туч.

— И путь в тысячу километров начинается с первого шага, — закончив свою речь изречением китайского философа Лао-Цзы, адаптированного под местную систему измерения длин, Диана Рудольфовна объявила старт приема заявок к предстоящей внутривузовой конференции. Аудитория в ответ разразилась средней интенсивности аплодисментами и постепенно (поскольку прямо сейчас не обязательно бежать сломя голову и записываться) пришла в движение разнонаправленными потоками — «собраться», «обсудить с коллегой, сокурсником», «а столовка уже открыта?».

Вера, напротив, планерку закрыла однозначным, недвусмысленным посылом, пристукивая каждое слово аккуратным ноготком к столешнице — и никаких кофе-брейков, пока решения по обозначенным проблемам не будут лежать у меня здесь. Задачи ясны? Вопросы есть? Она обвела взглядом каждого, зная за этим «каждым» его/ее историю, отдел, сопричастность к проектам и удостоверившись в полном взаимном понимании, напутствовала — значит, вперед и передайте своим коллегам мое пожелание взаимовыгодного, конструктивного сотрудничества.

Диану в ректорате ждал сюрприз в виде сидящей за ее столом Сони, одетой в чопорную школьную форму советского образца (привет сундукам Нины Андреевны) и уже болтающемся, наполовину развязанном банте в нежелающих расставаться со свободой вьющихся волосах. Девочка с очень серьезным видом разукрашивала в психоделические цвета схему практической реализации квантовой криптографии, распечатанную на листе формата А4 посредством обычного офисного принтера.
Завидев Диану Рудольфовну, Соня улыбнулась родному лицу, а затем деловито сообщила с едва улавливающимися нотками интонации Золотаревской бабушки:
— Я вам ничуть не помешаю. Раньше в моем возрасте дети уже в школу ходили, а я вот что-то задержалась.

Веру в ее кабинете тоже ждал сюрприз, правда, без школьной формы и психоделически-цветных фломастеров, но в отлично сидящем костюме и с веером отпечатанных типографским способом флаеров.
— Привет, — улыбнулся (бывших не бывает) жене Семенов. — А я вот… прости, что самовольно. Не скажу, что хуже татарина, чтобы Исина не дай бог не обидеть.
Пребывая в отличном расположении духа, Вера улыбнулась в ответ на такое знакомое чувство юмора, заодно поинтересовалась:
— Как он там, кстати? Я слышала, один из Золотаревых все-таки покидает нас?
— И слава богу, — отмахнулся своим веером «генеральный», — невелика потеря.

Подойдя к столу, Вера остановилась с противоположной стороны, и теперь ее с бывшим мужем разделяла еще и матовая поверхность спокойного оттенка. Возможно, она (столешница) показалась Семенову излишне обнаженной, а может быть, по иной какой причине, но он поспешил прикрыть наготу канцелярской мебели пестрым покрывалом приглашений с непроставленными пока именами в соответствующих графах.
— Вот, — рассыпав карточки по столу, словно бросая цветы к ногам гордой донны, Семенов указал на них пальцем. — ФИО только нарисуете и можно смело.
— Выставка? — взяв одну из карточек, Вера пробежала глазами по заголовку и аннотации, — современное арт-искусство?
— Да. Передел Новацкого помнишь?
Она кивнула.
— Вот и он о нас не забывает. Но мне все это… — Семенов красноречиво хмыкнул, имея в виду «не важно и не интересно», — а вот ты, вроде, любишь.
Вера еще раз одарила Вадима улыбкой одобрения.
— Да, интересуюсь.
— И… хорошо, — на поломанной фразе он с некоторым облегчением оглянулся на шум.
— Я не вовремя? — как всегда излишне прямолинейная в дверях остановилась Кампински. — Я могу позже…

Когда Семенов откланялся еще более странно, чем появился, и отзвучало Ольгино — «какая муха его покусала?», Вера, наконец, от души рассмеялась и расслабленно выдохнула.
— Я не знаю, но похоже на пробу новой тактики по возвращению меня в прежнее русло. Даже страшно так хорошо знать другого человека.
Не зная, что ответить, Ольга пожала плечами.
— Я…
— По делу, я в курсе, это я просила Иванову тебя позвать, — все еще чувствуя присутствие в кабинете чего-то постороннего, Вера интуитивно нашла «это» взглядом — пестрое покрывало пригласительных, пятном укрывающее стол.
— Вот, кстати… — она собрала их и протянула Ольге, — сходите с Ритой и еще кем-нибудь. У нее же кто-то художник был, да?
— Дед, — Ольга озадаченно глядела на открытки в своей руке, словно удивляясь, откуда они там могли взяться. — А ты? Это ж…
— Семенову только не показывай. Как говорит моя племяшка — не пали контору. А у меня ремонт.

0

14

— О, а вот и Михайло Корлеоне!
В «охотничьем домике» — коттедже со всеми удобствами, стоящем на егерской усадьбе в лесу и предназначенном исключительно для приема «высоких» гостей, утро наступило ближе к обеду. Основные «отдыхающие», о чинах и регалиях которых лучше умолчать, только еще просыпались и стягивались к обеденному столу, куда вскорости должны подать очень полноценный завтрак. Выглядели эти люди весьма отдохнувшими — то есть помятыми со сна и больными от вчерашней пьянки, отголоски которой еще не до конца выветрились из атмосферы уже прибранной и проветренной ранним утром общей комнаты. Кто-то припадал к рассолу, другие хмуро курили, негромко обсуждая дела мирские, и только бравый Христенко был полон сил, бодрости и злости.
«Он не бывает добрым» — сказала Алька, когда Миша виделся с ней мельком последний раз.
«Чувствует, сучка, вину свою» — с удовлетворением отмечал, внешне никак не выказывая и тени той мысли.
«Мне иногда кажется, он и жив до сих пор только из злости, как Кощей Бессмертный из русских сказок» — Алька глядела на Мишку со странной смесью совершенно безумных надежды и сожаления. Похоже, она и правда признавала за собой вину за то, что он не смог с собой совладать.
«Все будет хорошо. Вот увидишь» — он ободряюще улыбнулся.

…а сейчас почти с той же улыбкой лиричного героя Миша стоял в дверях большой комнаты, полной болящих с похмелья мужчин различных рангов, возраста, телосложений, и был преисполнен смесью иных чувств — от презрения до благоговения, через ненависть, зудящей страшной завистью.
Христенко, видимо, вошел сюда минутами раньше. Он был одет в камуфляжные утепленные штаны, в тон им куртку с меховым воротом, на ботинках еще не стаял снег.
— Почему вчера не прибыл? — Христенко смерил злобно-насмешливым прищуром своего преемника. — Я ждал.
— Так… по твоей же азбуке — налаживал отношения в семье и кланах, — развел руками Михаил, глядя проникновенно-простодушно. — Вчера все собрались так удачно, грех было не воспользоваться.
— Итог? — Христенко выше, шире в плечах, а в этой одежде и вовсе смотрится великаном.
— Успешно, — в этот раз Миша развел руками вместе с широкой улыбкой. — Можно считать, дело сделано, и теперь даже лучше, чем раньше.

Хмыкнув, Христенко оглянулся, нашел взглядом маленький столик с двумя графинами: маленьким прозрачным, побольше из зеленого дымчатого стекла и батареей стаканов и стопок.
Приговаривая — «успешно, говоришь», — он плеснул из прозрачного водки, опрокинул в рот одним глотком и, выдохнув в рукав, еще злее (энергичнее?) посмотрел на Золотарева.

«Я никогда не знаю, что у него на уме» — вспомнил он взгляд красавицы Альбины. Она и впрямь — царевна, похищенная из дворца самим сатаной, и полностью с ней в этот момент стал согласен — и про «нечистую силу» внутри этого не по годам крепкого мужичищи, и про злость, как условие бессмертия, и про многое другое, что отдалось в коленках противным чувством слабости.
— А ну-ка, пойдем! — Христенко кивнул на дверь, ведущую во двор, — проверим кое-что.
Сердце Мишки противно свалилось куда-то в печень, низ живота не скрутило, но сжало тисками обязательств и самых отвратительных предчувствий, от которых избавить может только чудо, а потом он почти поверил в бога, когда означенная дверь неожиданно раскрылась сама, а в нее с тяжелыми, прикрытыми полотенцами подносами и еще более тяжелыми судками вошли три кухарки.
— Черт! — выругался Христенко, скользнув волчье-голодным взглядом по женщинам и еде, словно по волшебству укладывающейся на стол. «Что там о скатерти-самобранке брешут? Нет ее?».
Народ в комнате зашевелился, кто-то хлопнул Христенко по плечу, буркнув — потом проверишь, вместе проверим, и это отложило казнь на неопределенное время.
— Ну, чего стоишь? — Христенко то ли оскалился, то ли хмыкнул. — Не видишь, мастерицы наши старались, ночей не спали. Налетай!

— Лучшая награда повару — пустые тарелки! А? — скинув куртку, Христенко уселся за стол, походя ущипнув одну из поварих за крутой бок. Та благожелательно хихикнула и продолжила разливать по тарелкам ядрено-ароматную солянку.
Мишке тоже место нашлось, и если быть до конца честным — аппетит был зверский. Детский завтрак Нины Андреевны ему с утра в рот не лез. Ну в самом деле — какая каша? Какие оладики могут быть? А после двухчасовой поездки по заснеженным полям, лесам и перелескам и того больше. Так что он с удовольствием зачерпнул полную ложку варева и едва не поперхнулся, когда Христенко пришла в голову отличная мысль покровительственно похлопать его по плечу. Рука у того была тяжелой, а юмор едким.
— Это хорошо, что ты голодный, — снизив голос до полухрипа, Христенко «шепнул» Мишке на ухо. — Это значит, дела пойдут у нас с тобой в гору.

— А кто там у вас? — между делом поинтересовался тот самый негромкий и вкрадчивый, кто намеком остановил Христенко сначала поесть, а потом что-то там проверять. Мишка не решался пока посмотреть тому человеку прямо в лицо, подбирался взглядом исподволь.
— Задворский там, — негромко и относительно спокойно, то есть с меньшей энергией и интенсивностью в голосе ответил Христенко. — Но это семечки.
— Сын того Задворского? — уточнил голос.
— Внук, — Христенко придвинул к себе тарелку, помешал густую, наваристую солянку ложкой. — На детях гениев природа отдыхает, а на этом она даже не напрягалась. Титов его держит, с ним и договариваться.
— С Гиганта? — вновь уточнил невидимый пока Золотареву собеседник. Христенко угукнул и кивнул, отдавая должное наваристой похлебке.
— Зато наш орел представитель более старой фамилии и молодой крови в одном лице, — добавил, проглотив.
— И что Титову фамилия? — хмыкнул голос с пренебрежением барина, снизошедшего до разговора о самом захудалом из крепостных.
— Правильно, ему ничего. С ним у нас другой разговор…

Мишка не расслышал, что Христенко буркнул в сторону голоса, но судя по тому, как тот коротко, одобрительно усмехнулся, это были верные слова.
— Добавки? — с другой стороны подступила повариха. Ее игриво-доверительная интонация несла в себе двусмысленность, как все мы носим наследственные, фамильные признаки.
— И мне плесни. От души прямо у вас сегодня, — Христенко придвинул свою тарелку к Мишкиной, чтобы поварихе не ходить два раза.
— Это Машенька постаралась, — наливая суп, повариха умудрилась чуть наклониться, чтобы поймать взгляд Христенко и подмигнуть ему, — как узнала, кого в гости в этот раз ждем. Забываете нас.
— Дела были, — ответил тот, забирая вновь наполненную тарелку. — Теперь чаще буду. Скажи… пусть не прячется. Поняла?
Женщина волнующе рассмеялась и козырнула — «так точно».

— Вот ты… — хмыкнул, как Мишке показалось, отчасти восхищенно, отчасти неодобрительно Голос, когда повариха двинулась дальше и больше не могла подслушать за все возрастающим над столом говором. — У тебя ж дома такая конфетка!
Приканчивая вторую тарелку, Христенко помотал головой:
— Это для видимости, для обложки, а я деревенских люблю, — разгоряченный супом и водкой, а может и еще чем, он даже осип слегка. — От них тепло на душе и жить прямо хочется, как прижмешь…
— Алька стерва, — добавил он, проглотив очередную порцию. — Жизни в ней нет, только понты, этикетка она, как мундир выходной. Я ее трахаю, чтобы она мне мозг не-е… не хочу этот дом оскорблять грязным словом, но мордаха и фигура — что надо. А, Золотарев? Скажи?

Подтвердив кое-как, Мишка чувствовал, что сыт по горло и солянкой, и мужем несравненной царевны, а заодно кредитором, долг которому не отдать теперь никогда — «если только не найти смерти его в ларце, утке и где там дальше по легенде».
«Алька ведь и плакала, что для Христенко не больше, чем статусный аксессуар, что машину он свою любит больше и более по-человечески. Потому и на Мишку зла не держит — надо же, как тот обалдел от личной его вещицы, что даже голову потерял».
«Второй раз не потеряю, — спокойно и уверено обещает себе. — Выебу, как тузика, и выброшу царевну хренову».
— А пойдем, — отвечает вслух на Христенковское — постреляем, что ли? — и поднимается следом. — Ну, постреляем. Ага.

0

15

Когда к вечеру Вера наконец добралась до своей (пусть и временно) квартиры, тихонько открыла дверь и вошла, то застала Мей и Айгерим сидящими на полу, прислонившись спинами к (не ремонтной) стене. Пространство-студия освещались экономичными светильниками, подчеркивающими замысловатый рельеф подвесных потолков и двумя вычурными торшерами, увеличивающими призрачность квартирной атмосферы. Удивительно, что в этом освещении даже очищенная от остатков прежней штукатурки стена производила впечатление чего-то логичного, хотя и слегка выбивающегося из ряда вон, но больше всего Веру удивила прозвучавшая фраза. Она буквально заставила замереть не дыша.
— …а, это легко, — спокойно, как обычно, прозвучал голос Мей, — и это слово тоже заимствовано с греческого, где «эйкон» значит образ, подражание. По философско-религиозным определениям икона — это окно, помогающее человеку во время молитвы взглянуть в горний, то есть высший мир. Ничего сложного.
— Погоди… — обронила Айгерим таким голосом, будто старательно конспектирует, а спустя секунду вздохнула. — Нда… без греческого сложно… Слушай, а он очень трудный в изучении?
В голосе будущей учительницы русской словесности вибрировали интерес с восхищением. Видимо, эта беседа длится уже некоторое время. По голосу Мей было ясно, что отчасти они ей приятны и она улыбается, а отчасти какая-то страшная грусть прячется за ее улыбкой.
— Ты же понимаешь, что дело не столько в трудности, сколько в мотивации. В моем специалитете греческого и близко не наблюдалось…
— Значит, ты просто выучила его для себя? — к превеликой досаде Веры поспешила со своим вопросом Айгерим. Закусив губу, Вера на цыпочках и не дыша сделала еще один шаг вперед и еще… Мей коротко усмехнулась в ответ:
— Все люди в принципе все делают только для себя. Не все могут осознать это и еще меньше признаться себе в том.
— Угу, софистику ты попутно освоила, — теперь Вера видела в отражении зеркальной поверхности, как Айгерим действительно складывает в сумку тетрадь для конспектов.
— Обижаешь, это философия, — негромко рассмеялась Мей и в этот момент встретилась глазами с отражением глаз Веры.

…тонкий контакт между двумя невозможными…

— Добрый вечер, — девушки дружно поднялись с приходом хозяйки. Судя по одежде, они уже достаточно давно закончили работу, чтобы спокойно переодеться, а потом достаточно долго сидели, чтобы постягивать шарфы (Айгерим) или подкатать рукава (Мей).
— Извините, что заставила ждать, добрый! — спешно заговорила Вера, прячась за собственные слова. — Там такие пробки на Кутузовском, хоть раньше выезжай, хоть позже — все едино!
— Понедельник, — с пониманием кивнула будущая учительница. Получив «гонорар» и промурлыкав напоследок «до свидания», «звоните» и «было очень приятно», она выскользнула за дверь, растворилась где-то в измененной реальности плотно подступающих к городу сумерек.

Мей не торопилась или просто не сочла вежливым убегать так стремительно, как-то продемонстрировала Айгерим.
Вера тем временем скинула пальто на вешалку, задержалась у зеркала, глядя через него в пространство комнаты и на Мей, стоящую позади, сунув руки в карманы и прислонившись к этажерке, совсем как давеча Ольга в Верином кабинете.
— А где же Друг? — спросила Вера, сообразив, наконец, чего (кого) не хватает, отвернулась от зеркальных проекций, преломляющих реальность как им вздумается. Но это не очень помогло.
Мей все равно не понимала странности Вериного взгляда, глядящего сейчас на нее через призму минувших суток, а потому просто вежливо поинтересовалась в ответ:
— Тяжелый день? Брать с собой Друга на работу не лучшая идея.

— Да, да… — закивала Вера, стремительно возвращаясь из прошлого в «здесь и сейчас», устало изобразила давеча прозвучавший ответ Айгерим — «понедельник».
— Извини, я подслушала часть вашего разговора. Невежливо, но неожиданно, — слегка смущенная необходимостью извинений и в то же время явно задетая тем, что она действительно их сейчас произносит, Вера выглядела королевой, застигнутой за воровством королевских яблок из королевского сада.
— Условности, — мягко улыбнулась Мей и тактично отвела глаза.
— Вам помочь? — заметила она большой пакет, видимо, принесенный Верой только что. Вежливость явно родилась раньше Мей, поэтому в ее исполнении была абсолютно естественной.
— Да, буду очень признательна, — на исходе сил благодарно ответила Вера. Похоже, она и вправду едва держалась на ногах.

«Раньше гвозди из таких людей делали, — сказал Нельсон в памяти Мей, когда, подхватив пакет с продуктами, она последовала за королевой, указывающей направление. — Герои. Стойкие оловянные солдатики, которые в огне не тонут и в воде не горят».
«А может, наоборот?» — хмыкнула Мей-десятилетка из той же памяти.
«Может, — согласился все тот же мысленный Нельсон, — но не интересно, ибо слишком легко, а это обесценивает на корню всю идею геройства» — а давно повзрослевшая Мей нарекла теперь его циником и заметила все так же мысленно, что — «Геройство — это шикарно, как Вера, выглядеть несмотря ни на что и быть женственной, а не гвозди и медные трубы».

— Сюда… пожалуйста, — поборов непривычное для себя смущение (читай, признание собственной слабости), Вера заодно решилась на свой внешне вполне обычный и объяснимый вопрос (о подводных течениях умолчим):
— Значит… с Ольгой вы учились вместе или? Садись, пожалуйста. Я сейчас кофе сделаю, надеюсь, ты не очень торопишься? Или чай?

Мей сгрузила пакет в указанное место. Слишком много вопросов.
— Нет, не учились. Да, кофе. Спасибо. Нас Рита познакомила, — ответила почти односложно, услышав в этом «ты не очень торопишься?» почти просьбу не торопиться — «хотя удивительно, как чувство вины за то, что заставила нас с Айгерим ждать, заставляет ее теперь задержать меня еще на время», и вовсе уже не задумываясь, в курсе ли эта женщина о каких-либо иных знакомых Кампински.
— Аа, — неопределенно кивнула Вера и хлопнула ресницами. — Рита?

Она ухватилась за приготовление кофе как за что-то спасительное, еще оставшееся ей от знакомого мира.
«Каким образом Рита могла их познакомить, если сама только три месяца назад переехала в Питер, а до этого, если ей же верить, не была никогда в северной столице?».

Мей, не желая продолжать скользкую тему (что-то в Верином «аа» прозвучало настораживающе), лишь кивнула и перевела разговор в иную плоскость.
— Я сегодня полностью очистила стену от остатков старой штукатурки, загрунтовала. Ни пылить, ни сыпаться там ничего не будет, но лучше ее не трогать. Пусть сохнет пока. Завтра закажу материал и в среду продолжу, если у вас нет других планов.
Вера тем временем достала из пакета лаконичную упаковку, в которой оказалось собрание мини-бутербродов, пронзенных шпажками и уложенных шахматной доской — черный хлеб, белый хлеб.

— Да нет, — отозвалась Вера вариантом, который по поверью людей, абсолютно не разбирающихся в иностранных языках (да и в русском не особо), непременно «сломал бы мозг» иностранцам, а потом добавляют еще «наверное» и чувствуют себя венцом филологического творения всего человечества. Вера к таким «знатокам» не относилась. Она вообще сейчас о ремонте:
— Мне, чем быстрее все будет сделано, тем спокойнее. Доставку тоже заказывай. Ради всего святого, не нужно геройствовать и угощайся, пожалуйста.
К кофе Вера достала из холодильника сливки (в это время Мей проглотила усмешку о геройстве), указала:
— Сахар, если нужно — там, но только коричневый.
— Спасибо, — из всего предложенного Мей добавила себе сливок и потянула за шпажку канапешку.
«Когда хозяйка так старается, дурным тоном будет начать вдруг скромничать» — проскрипел шепот Нельсона из памяти.
«Заткнись» — мысленно ответила ему Мей.

— Я так поняла, это квартира съемная? — канапешка оказалась на удивление вкусной. — Я про хозяев. Творец шедевра все равно ведь заметит подмену.
— Аа, — вновь выдохнула Вера. Ибо начало фразы она вообще восприняла в ином ключе и теперь отмахнулась с видом «разве ж это проблема?».
— Не переживай. Он уже ничего не заметит, к сожалению.

Она сделала паузу на глоток кофе. «Коньяка бы в него!»
Вспомнились Надя, Иркутск, встретившая чету юных Семеновых Москва…

— Алексей Геннадьевич очень любил что-то делать руками. Он работал в НИИ на кафедре механики и молекулярной физики, а вот это все было его хобби. Говорил, так ему лучше думается.
Поборов «пятизвездочное» желание, Вера спокойно сидела за столом и тоже оценила вкус бутербродика на отлично.
— Интересно, — искренне ответила Мей. — Люблю такие истории. Значит, это ваши давние знакомые?
— Да, — неопределенно согласилась Вера, оглядываясь в прожитое прошлое, залитое теплым золотым светом. — Мы с Надей учились вместе, затем наши сыновья. Надины погодки и мой Антоша. Они сейчас в Израиле.
Она закончила на высокой ноте, будто что-то недоговорила.
— Все? — автоматически спросила Мей.
— Нет, Антоша здесь, — поняла по-своему Вера, улыбнулась. — Надя с сыновьями. Мальчики уехали еще Алексей Геннадьевич был жив. Он тоже несколько раз пытался, но так и не смог ни там прижиться, ни здесь себя найти.
Она вдруг погрустнела.

— Теперь понятно, почему стену важно восстановить, — поддержала Мей. — Не переживайте. Сделаю так, что никто иной от оригинала не отличит. У меня в реставрации были примеры гораздо сложнее и… отлично справилась.
Вера вновь просветлела улыбкой.
«Эта девушка непохожа на хвастунишку, но при этом она очень гордится тем, что умеет»
— А ты… и правда любишь свою работу, — это была скорее констатация, нежели вопрос, который Вера явно хотела задать, но то ли не решилась, то ли в итоге передумала.
— Да, — согласилась Мей там, где в принципе не требовалось ответа, но поддержать разговор необходимо. — Мне всегда это нравилось.
— Счастливый человек, — с легкой грустинкой отметила Вера. — Заниматься любимым делом — значит, ни минуты в жизни не работать.

Продолжать вечер дольше Мей сочла не лучшей идеей. Она вежливо откланялась, ссылаясь на ожидающего дома Друга и отдых, который необходим Вере после трудного понедельника.

Шагая позже к метро, Мей ловила себя на мысли, что ей очень хочется улыбаться легкой, такой почти невесомой улыбкой.
«Эти старые квартиры — почти театральные тайны, о сути которых все прекрасно осведомлены, эти янтарные истории человеческих судеб, надежд, радостей и печали. Они всегда меня трогают своей хрупкой ускользающей красотой» — они становятся теплом в груди, мягким свечением расходясь из невидимой и, наверное, не существующей физически точки, находящейся где-то в районе грудной клетки между лопаток.

Улыбалась и Вера, сидя за столом в окружении намечтанного ее подругой шика — за дизайнерскими решениями новомодного ремонта она видела проекции прошлого, где Алексей Геннадьевич Мейсон еще жив, весел и смеется в привычной себе, чуть смущенной, манере «титулу» масона, в который произвела его Вера за пристрастие к строительству. До эпохальной стены, разрушенной Верой, были собственноручно и с большой любовью возведены уютный дачный домик, изящная беседка и между ними романтично-извилистые дорожки через сад.
«Они с Семеновым были разные не только по возрасту. Один напористый жизнелюбец, спешащий взять все по максимуму, другой — тихий романтик, мечтатель, которому важнее увидеть и, можно даже не касаясь, просто оставить образ в собственной памяти».

Признаться, Вера всегда немного жалела Надю — угораздило же влюбиться в немолодого и слишком не от мира сего мужчину. Вера откровенно не понимала, как эта умная, очень расчетливая женщина умудрилась так неудачно выйти замуж? Алексей Геннадьевич прекрасен (хотя, на любительницу), как поклонник, но как муж и хозяин в доме — не смешите!
«Я лишь потом поняла, как сильно Надя любила своего мужа. Как он ее любит, я видела и раньше».
— Глупая я была в то время, — тихо вслух рассуждает Вера. — Или всему свое время. Но сейчас я бы многое отдала за его мягкость, понимание, за его неторопливую, вдумчивую речь, когда можно часами сидеть вместе и сказать не больше десятка слов вслух, но сказать при этом намного больше теплом взглядов, прикосновений.

«Сыновья подкосили его, — в последний вечер перед отъездом Надя выдала подруге страшную тайну. — Нет, ты не подумай, они оба очень хорошие мальчики, почтительные, умные и лучше, чтобы они сами никогда об этом не задумывались, иначе уйдут вслед за отцом раньше времени. Просто оба они унаследовали мой характер — слишком живой, слишком бегущий вперед, чтобы Леша мог за ними угнаться, а он всегда хотел дочку, кстати…».
Вера помнила и как сам Алексей Геннадьевич горячо убеждал их с Семеновым — «это хорошо! Молодым так и надо — полный вперед!», а сам при этом уже стремительно погружался в одиночество своего отчаянно отстающего от современности времени.

Передумав разбавлять этот вечер коньяком, Вера набрала номер сына, но, судя по голосу, ему было некогда, и только вежливость с «сыновним долгом» заставили взять трубку, отвечать.
«Да, мам, что-то случилось? Нет, я еще в офисе. У нас мозговой штурм. Сейчас сядем и пока не найдем решения… а что ты хотела?».
Вере неудобно было задавать дальнейшие свои вопросы, которые вдруг ей самой показались неуместными и пропахшими нафталином.
«Ничего. Просто мальчишек Мейсонов вспомнила и подумала, общаетесь ли вы еще?».
В смешке Антона было что-то снисходительное (или Вере так показалось). Нет, они давно не списывались, но, конечно же, он их помнит.

— Тоша достойный сын своего отца, — поспешив освободить сына для дальнейшего участия в brainstorming, Вера попрощалась, пожелав удачи, и нажала «отбой».
— Он не только унаследовал, но во многом приумножил те качества, что когда-то мне в Вадиме очень нравились, а теперь вызывают лишь чувство утомления, сходные с ощущением безысходности, когда звонит на работу утренний будильник.
— Я от него устала. От этой неутомимой его, а теперь их обоих энергии. Я в ней лишняя, или…
— Старею? — со странной интонацией спросила у себя, у пустоты, у прошлого женщина.

Желая отвлечься от пугающего тишину вопроса, Вера полистала каталог входящих-исходящих, размышляя, кому можно позвонить так, чтобы не удивить, не напугать и самой не попасть в неприятно скучный разговор. Наде? Но мы уже обсудили с ней все, а толочь воду в ступе…
Ольге — мы друзья, но уже не позвонишь просто так.
Невестке? — да боже упаси! Семенову…
Вера с удивлением смотрела на засветившийся вызовом в ответ на ее мысли экран телефона.
— Мей? — переспросила она вслух у букв.
— Еще раз извиняюсь, — мягко произнес голос в трубке, — я вас не отвлекаю?

Удивительное дело, но именно эти голос, интонация, компания в данный момент показались Вере наиболее гармоничными, подходящими ее настроению.
— Нет, Мей, все в порядке, — Вера неосознанно устроилась поудобнее, — а…?
— Я хотела спросить и из головы вылетело, когда мы беседовали, может быть вы знаете. Алексей Геннадьевич эти проекты сам придумывал или брал что-то за основу из каких-либо источников? В то время же много разных журналов было, тем более что он из еще более раннего времени, если я правильно поняла.
— Да, — вспоминая, удивилась улыбкой Вера, — верно, но откуда ты можешь об этом знать?

Почему-то Мей сегодня тоже никак не хотелось отпускать\заканчивать «вечер с Верой». Едва уловимая искорка, неожиданно промелькнувшая между ничего особо не значащих слов, словно открытка между пожелтевших страниц сданной в музей книги с приветом от людей, которые там, где-то, сто лет назад, еще живы, молоды, влюблены. Эта искорка тлела в душе Мей, рдела угольком, разливаясь тем самым невидимым теплым свечением, что тянуло обратно сквозь город и логику с приличиями.
Выйдя с Другом на прогулку, Мей мысленно искала повод для звонка, затем отказывалась искать, а потом вновь упорно перебирала варианты.
— …у меня очень замечательный отчим есть. Про журналы и про многое другое я от него знаю.

— Вот как? — улыбнулась на том конце невидимая Вера. Мей представила себе знакомую уже кухню, кофе и королеву. Только теперь она сидит в свободной позе, вытянув ноги на соседний стул — она одна, некого стесняться и не перед кем держать свое королевское величество, можно просто побыть чуть уставшей, и от того еще более милой женщиной.
— Да, — не очень информативно выдыхает голос на противоположной Вере стороне разговора.

Пошевелив пальчиками ног, закинутых на мягкое сидение соседнего стула, Вера представила, как Мей сейчас стоит на дворовой площадке, где впервые она ее увидела. Темнота светится десятками огней многоэтажек. Друг бегает по вновь выпавшему, но уже притоптанному снегу, а Мей курит (по выдоху слышно) и глядит с привычным ей спокойствием на огни темных многоэтажек…

— Ты права, — подтверждает Вера. — Алексей Геннадьевич не пользовался интернетом, а свои хитрости брал из собственного журнального архива. И еще думаю, что твой отчим, должно быть, очень интересный человек.
— Нельсон? — тепло отозвался голос в трубке и рассыпался искорками, — это, да-а…

…а потом разговор незаметно канул в пеструю смесь неторопливых вопросов и ответов оттенка прошлых времен, о которых Мей в силу года рождения не должна была бы знать; каких-то книг, фраз из фильмов, строчек из песен, которые являются нитями полотна того времени и которые Вера сама уже почти не помнила. Они вспыхивали в ее памяти сейчас, будто Мей вкручивала лампочки и те загорались, светились.
Разговор затянулся до замёрзших ног Мей и давно остывшего кофе Веры.

— Простите, я заболтала вас совсем. Мне это не свойственно, — первыми очнулись замерзшие ноги.
— Что ты! Это я тебя опять сегодня задерживаю! — спохватился остывший кофе.

— Спасибо тебе за беседу, Мей. Было очень приятно и интересно с тобой пообщаться, — искренне поблагодарила Вера. — Доброй ночи и до встречи.
— До послезавтра, — разорвав соединение, Мей выдохнула странную свою радость появившимся вдруг в слепом московском небе звездам и остановила времени бег в тихом восхищении.

0

16

— Привет, Талгат… — ответив на телефонный звонок, Рита даже остановилась от удивления, ибо вызова от этого абонента не ожидала в принципе. Вторая мысль, все время летевшая следом, накрыла инерционно — «С чего вдруг Мей решила, что в это время в строймаркете будет меньше людей? Маркетинговые службы планеты уже запустили массированные атаки на даже не задумывающихся пока о подарках граждан с целью им эти мысли внушить, то есть напомнить и подсказать».
— Нет, я в Москве сейчас… — Рита повертелась, оглядываясь. — В субботу только…
«Где-то здесь вроде?» — до неожиданного звонка Талгата они с Мей обговорили место встречи — под большим цветастым баннером, где справа «уже елки!», а слева макеты беседок, облепленные пенопластовыми снежками.
— Да без проблем, конечно, о чем речь? — Рита неожиданно очень тепло улыбается невидимому собеседнику, на мгновение мысленно оказываясь совсем в другом месте. — Выкуплю и с мамой передам. Не переживай. Не за что. Перестань. Лучше скажи, как вы там? Все хорошеете?

Невидимая Рите за разговором и прохожими Мей стояла всего в двух шагах. Елки справа от нее тревожно мелькали разноцветными сигнальными лампочками. Так в фильмах годов восьмидесятых прошлого века часто изображали сложное и непонятное космическое оборудование в момент катастроф — индикаторы переливаются светом новогодних гирлянд, что-нибудь непременно подает беспрерывный звуковой сигнал, совсем как писк в шизофренически повторяющемся рекламном ролике, и мир в целом летит к неизменному краху.
«Правда, в последний момент обязательно появится какой-нибудь Мел Гибсон или еще лучше — Харрисон Форд с глуповато-самоуверенной ухмылочкой и, спасая грудастую бестолковую блондинку, чисто случайно устроившую мировой трындец, спасет заодно все остальные земные миллиарды ни о чем не подозревающих людей».

«Рита, правда, не совсем или совсем не блондинка и бестолковой ее не назовешь, — продолжает мысленно ерничать Мей, терпеливо ожидая окончания телефонных переговоров. — И пусть наши деятели от культуры сколько угодно долго тянут на себя побитое молью одеяло «Героя» — время Новых Героинь уверенно наступает, подчиняясь тем самым законам природы, на которые так любят ссылаться патриархи. Героини, правда, пока настоящие пришелицы для них (и для патриархов, и для деятелей культуры) и не вписываются в привычные рамки. Привычная и понятная «подружка героя» из силикона на ножках вдруг обретает собственные мысли, голос, цели и особо не нуждается больше ни в Бонде, ни в Индиане Джонс, прекрасно замещая его на исконно геройском поприще. Процент «золушек» и прочих красавиц с нелегкой долей стремительно уменьшается и «вызревает», переезжая по шкале возрастов от пятнадцатилетних дев преимущественно к девам старым, все еще беззаветно верящим простым слесарям, принимающим решения за женщину на одном только основании гендерной принадлежности. Принца в качестве награды и кандалы, пардон, кольцо в самом начале жизненного пути новые героини воспринимают весьма сомнительным подарком, предпочтя им скорее тыкву (а что? за биологией будущее)».

— Здравствуй, — Мей старается выбелить из приветственной улыбки черную иронию всех предшествующих измышлений, когда Рита, наконец, ее замечает. Голос шершавится иностранной фамилией, гармонирующей сейчас с невысоким на выдохе тембром. — Цукерберг на связи?

…а внимание Риты вдруг оказалось не совсем таким, к которому логично готова была Мей, собираясь встретиться с дизайнером для обсуждения материала.

— Как ты догадалась? — почти серьезно спросила в ответ Рита. Легким взмахом ресниц уловив в тембре Мей нечто особенно для себя интересное, то, что последняя и не думала вкладывать ни в голос, ни в слова, но, как говорится — «витало в воздухе». И конечно же именно этот неназванный вирус заставил Ритин взгляд преступно смягчиться в шелк, встал поперек горла Мей, препятствуя нормальному дыханию.
На миг стихли все звуки в бесконечной вселенной и световые волны мелькающих елочных гирлянд замерли в нигде, в никогда, в невесомости — тишина затопила все, захватила мгновенно, обесточила. Не скованная больше гравитацией, она зависла тенями на падающих вниз снежинках, а в секундной заминке безвозвратно утерялась суть не начавшегося разговора и прерванного почти три месяца назад с первых слов диалога.

— Девушка! Ну вы будете брать?! — прогремел неожиданно голос с небес.
Захлопав ресницами и совершенно ничего не понимая, Рита поглядела почти безумным взглядом на раскрасневшуюся женщину в бордовой куртке, странно «мечущуюся» перед ней. Вернее, нельзя сказать, что женщина металась — физически она стояла, но при этом была явно на взводе, что и производило странный психологический эффект.
— Если не будете, то отойдите! — гаркнула куртка, осознав каким-то чудом свое сомнительное превосходство. — И вам здесь магазин, а не место….
Для чего или какое именно «неместо» Рита не расслышала за обрушившимся шквалом нового потока звуковой рекламы, сделала шаг в сторону, не обращая больше ни малейшего внимания на странно вибрирующее бардовое пятно. Приходя в себя, Рита нашла взглядом Мей, видящуюся ей разрушенным бомбардировками городом…

Как договорились идти дальше?
Вдвоем они шли вдоль витрин-стеллажей. Мей несла в руках желто-пластиковую покупательскую корзину, словно пропуск, позволяющий находиться здесь и сейчас.
— А Ольгу ждать не будем? — внезапно вспомнив, она задает логичный вопрос, не делая ударения на имени. Оно само по себе становится маячком и сигнальной ракетой одновременно — «дальше не заплывать! Опасная зона!».
— Будем. Она просила начинать без нее, — ответила Рита, сама себе противореча в одном коротком ответе.

— Ты знаешь куда идти? — в голосе Риты тихо-тихо засеребрился испуг, как у ребенка, который не понимает, за что на него сердятся.
Приходя в себя, Мей согласно кивает:
— Нам туда, — указывает на ориентир в виде большой желто-синей стрелки. На душе становится отвратительно и досадно — вроде не виноват никто, вроде не случилось ничего страшного, странного, предосудительного, но так паршиво, будто все это уже произошло.
— Вижу, — нейтрально подтверждает Рита. Похоже, она чувствует то же самое.
— Кстати, ты когда в Питер? — вспоминает Мей свой незаданный вопрос из совершенно отвлеченной темы. Она хочет тему отвлечь. Вопрос падает в неловкость, словно камень в дребезжащее эмалированное ведро.
— В субботу — отвечает Рита. — А что?
На секунду им обеим показалось, что дальше по Ритиному тону прозвучит капризно-неправильное — «я тебя здесь настолько смущаю?».
Но не прозвучало ни слова до ломанного ответа Мей — «Передать кое-что Манке. Сможешь?».
— Конечно, — Рита пожимает плечами.
«Я дура» — мысленно убивает себя Мей.

— Она мне, кстати, «шабашку» подкинула, — продолжает Рита привычно-несерьезно. — Манка так назвала работу, которую не успевает закончить сама и считает, что мне этот проектик уже по силам… а… как твой здешний ремонт? Не жалеешь, что согласилась? — перескакивает потоком слов в схожее, но иное русло. Эту «работу» около трех месяцев назад Мей предложила Ольга, хотя первая не просила ни о чем. Просто так сложилось, что Ольгины знакомые искали специалиста по декоративке и им вдвойне повезло, что кроме отделочных работ Мей еще и дипломом кинолога владеет.
— Нет, конечно, Рит, — Мей постаралась (зачем?) ответить развернуто. — Все отлично. Здесь закончу и к вам как раз вовремя успею. Так что… отлично, — повторила она.

Рита улыбнулась, оглянувшись на Мей — мило, просто, без каких-либо подводных «течений».
— Фотки хоть потом покажешь? — спросила чуть лукаво, как умеют спрашивать красивые женщины, прекрасно о своей красоте осведомленные. — В гости напрашиваться не буду, хотя интересно было бы посмотреть. Там у тебя ведь все возможные декоративки, да? Это для них?
Она указала на пакет добавки в корзине Мей, попыталась на ходу разобрать перекосившиеся буквы. Не получилось.
— Нет, — и не думая помогать Рите, ответила Мей. — Это, опять же, Ольга твоя мне еще работы подкинула, чтобы я о глупостях тут не думала.
Она уже сама не понимала — шутит или ворчит. Себя не понимала — где правда, а где тихое помешательство, вызванное собственной ненормальной фантазией.
— Даже так? — Рита продолжает диалог почти обычным светским тоном. — И как работа? Интересная?

Но досада с обидой, которые Мей неожиданно слышит в голосе идущей рядом молодой женщины, загоняют в тупик. Во-первых, она уже не уверена в собственном адекватном восприятии Ритиных интонаций, а во-вторых, не зная, как определить для Риты степень собственной заинтересованности в мимолетном эпизоде со старой штукатуркой, решает довериться образности.
— Похожа на маленький вызов, где вся сложность в том, чтобы повторить нечто очень простое, почти примитивное.
Рита удивленно вскидывает брови.
— Залить новым тоном черный квадрат? И чтобы критики не заметили разницы между глубоким черным и deep black?
Она выстреливает в Мей ледяной улыбкой, а та не выдерживает и хмыкает еще шире, чувствуя себя прошитой иглами нервной дрожи.

«Если бы дело касалось кого-то иного, я бы сказала, что теперь этот иной дико ревнует, — отметился оживший внезапно скептик в мыслях Мей, — но дело касается Риты и мы с ней абсолютно не в тех отношениях, которые подразумевают хоть что-то, подобное ревности. Мы едва знакомы и отношения наши сугубо деловые, что бы там кому ни мерещилось».
— Все, кажись, — Мей указывает на мелькнувший средь слегка поредевшей толпы стенд с образцами лепнины. — Пойдем. Я тебе на пальцах объясню, что именно меня смущает в твоем проекте, — она поспешила отвернуться, чтобы не дай бог не встретиться больше взглядом с этой Горгоной, камнем быть ей очень не понравилось. Рита тоже не искала встречи взглядом, молча двинулась в указанном направлении.

Когда появилась Кампински, выглядящая как всегда стильно, но немного устало, Рита задумчиво стояла над «пятнашками» образцов и кусала губы, время от времени произнося «хм» и «а если…». Мей держалась поодаль, и Ольга мысленно усмехнулась, определив ее дислокацию как — «на безопасном расстоянии». С некоторым облегчением, как, опять же, показалось Кампински, Мей поздоровалась и на всякий случай повинилась:
— Похоже, твой гений квартирного дизайна слегка зациклился, но я не виновата, даю честное, благородное слово.
— Подождите там пока, — не поворачивая головы, ледяным тоном отозвалась Рита, хотя никто к ней не обращался. — Я сама теперь во всем разберусь. Еще пару минут.
— Даже спорить не буду, — отозвалась Кампински, которой тоже, похоже, требовалось время на некоторую «перезагрузку» или пока ментальные оболочки догонят чересчур поспешно летевшую вперед физическую ипостась. Ольга машинально скользнула взглядом по залу, толпе, Мей, ее корзине.
— Это на Верин раритет? — спросила автоматически. Мей тоже бросила взгляд на пакеты с колером и добавкой, словно еще раз проверяя правильность собственных расчетов, утверждающе кивнула — да.
Ольга присмотрелась, выразила сомнение, а потом сама же себя уверила выводом:
— Тебе виднее. Ты же практик у нас, и Вера, кстати, верит в твои способности безоговорочно.

— Семенова? — удивленно-вопросительно произнося фамилию с двумя разными ударениями, Рита вернулась к подругам, холодно посмотрела на Мей, чем удивила Ольгу, но та предпочла пока не удивляться вслух.
Мей пожала плечами — она не знала фамилии заказчицы. За нее ответила Кампински:
— Да. У Веры маленькая авария случилась, подразумевающая большие проблемы, если бы Мей не взялась. Но теперь прогноз положительный…

Ольга, в свою очередь, глядела только на Риту, и что-то странное показалось Мей в ее взгляде, как рунические пометки на полях книги, взятой из библиотеки.

«И это «что-то» меня совершенно не касается» — мысленно заявила Мей себе и всем присутствующим, мечтая поскорее от них сегодня избавиться.

Но отстраниться ей не дала Рита. Чуя «острое», она по очереди целилась взглядом в обеих подруг, угрожая самой доброжелательной из своих улыбок:
— Девочки, вы меня прямо заинтриговали своими недомолвками. Я же сейчас сама начну придумывать, что за дела у вас с Верой внезапно организовались.
Полуулыбки Ольги, вот эти самые — тайные для Мей отметинки между строк и в отличии от нее — для Риты были читабельны, как баннеры со шрифтами galagin максимально возможного размера. Приватные надписи на тех баннерах издевательски вопрошали — «РЕВНУЕШЬ?», — а потом еще более зло и широко улыбнулись — «И КОГО ИЗ НАС С НЕЙ БОЛЬШЕ?».

— Кстати, — теперь черед прицеливаться взглядом перешел к Ольге, и за то, как Рита вся тут вибрирует в присутствии Мей, можно, пожалуй, пройти по касательной.
— Пользуясь своим положением, Вера достала пригласительные на выставку из тех, что обычно устраивают под хештегом #длясвоих. То есть вход оплачивается исключительно именем и немножко наличными.
— И? — ядовито улыбаясь в тон Ольге, тут же зацепилась Рита. Она оказалась даже больше на взводе, чем предположила Кампински.
— И очень хорошо, что вы с Мей составите мне компанию, — ответила последняя совершенно серьезно.

«Мы с матерью к ее брату летали. Сначала самолетом до Адлера, а там вертолетом на край света, где стояла его метеостанция» — рассказывала Мей когда-то первой своей влюбленности героическую историю встречи с удивительным и смертельно опасным природным явлением, зовущимся в народе «шаровой молнией». О том, как в сыром от волнения предгрозовом воздухе, потрескивая электричеством, ветвилось тревожное предчувствие. Как ветер замер и даже серо-фиолетовые тучи подобрали свои космы, дабы ненароком не коснуться раскаленного добела страшной неизученной энергией маленького шарика, а Мей глядела на него во все глаза и не могла пошевелиться.

Сейчас она так глядела на Риту, чувствуя те же признаки опасности, не понимая, зачем Кампински бросает в молнию стальные иголки, не представляя, как вообще можно с этой молнией жить, приручить ее и как от нее убежать, чтобы никогда больше не вспоминать даже.

— М? — повторила замысловатый вопрос Ольга, демонстративно полезла в карман.
— Обалдеть… — прошептала Рита с заблестевшими от навернувшихся слез глазами. — И ты так уверена, что мы… тут же…

Кивнув «взгляни», Ольга протянула Рите цветастую карточку флаера.
— Я лишь раз видела схожий стиль, но уже никогда и ни с кем его не перепутаю, — произнесла она негромко. Вкрадчиво.

Шаровая молния замерла — невозможный физический факт.

Проглотив обиды и ревность, Рита все-таки приняла пригласительный. С презрительной полуулыбкой опустила взгляд и окаменела.

— Никого не напоминает? — вполне уже обычно спросила Ольга. Нет сомнений, она запомнит Рите все ее «ошибки», но сейчас или сегодня она действительно хотела ее обрадовать чем-то из ряда вон.
— Не может быть, — отрицательно покачала головой Рита, в этот момент забыв обо всем, кроме невероятного. — Это не может быть правдой и ложью тоже…
Ольга развела руками:
— Так поехали проверим этого Шредингера.
С Риты она перевела взгляд на Мей:
— И даже не думай. Возражения не принимаются. Свежий, незамутненный взгляд независимого наблюдателя нам более чем нужен.

0

17

— Сколько мы должны за приглашения? — уже в машине спрашивает Рита. Она сидит впереди рядом с Ольгой и вполоборота к Мей, занявшей место позади Кампински. Ауди легко бежит вперед в потоке иных деловитых автомобилей.
— Для предновогодней истерии вроде рано… — тон рассуждающей вслух Риты практически невинен, на губах почти улыбка, но Ольга качает головой и обращается почему-то не к Рите.
— Мей, похоже, твои способности эксперта уже востребованы. Вот скажи, ты заподозрила бы это невинное создание по прозвучавшим выше словам в дикой ревности? В, побоюсь этого слова — отеллической одержимости. Сорри за обращение, но мы сейчас втроем в едином, тесном пространстве и игнорировать сей факт невозможно. Как ты считаешь?
Закусив губу в немом возмущении, Рита глядит на Ольгу, будто перебирает мысленно способы ритуального убийства.
— Да не, — помолчав отрицает со своей позиции наблюдатель Мей. — Даже учитывая факт, как ты его называешь, всегда остается место для маневра и шанс для здравого смысла или на «просто показалось».

— Когда кажется — креститься надо! Так мама моя говорит, — с самой милейшей из улыбок Рита адресует пожелание Ольге. Кампински примеряет обновку. В ее исполнении улыбка приобретает ироничный оттенок.
— Мамы — они такие. Они плохого не пожелают. Кстати… — последним словом она буквально за долю секунды скрепляет маленьким крючочком Ритино безумство. — Твоя мама буквально пару дней назад неким чудом вспомнила свое обещание и прислала мне скан-фото с вашей знаменательной картиной. Качество так себе, но основное разобрать можно, и не это, разумеется, вгоняет в ступор.
— Серьезно? — не верит и не может не верить Ольге Рита. Ее не покидает ощущение, будто ступила на лед и дальше не управляет ни шагом. Кампински, глядя на дорогу, риторически произносит:
— Зачем бы мне врать? Между нами ведь нет места лжи?

Больше всего на свете Мей хотелось сейчас оказаться как можно дальше от Риты, Кампински и этой тесной железной коробки (или из чего теперь автомобили строят?), но она продолжала сидеть и даже нашла лазейку, приоткрыв ее примирительным:
— А давайте лучше про картины и что там в них такого мистического, что вы обе на флаер залипли? Ну, чтобы я хоть немного знала, на что еду.
— Справедливо, — согласилась Кампински. Мей она потащила с собой исключительно из странной стратегии мести Рите, но та оказалась полезнее, чем ожидалось.

— Расскажешь? — Рита резко глянула на подругу. Что кипело в ее душе, сказать трудно, ясно лишь, что температура кипения там явно выше, чем у банальной воды. Ртуть?
Ольга вскинула брови, а затем, подумав, чуть вбок склонила голову и мурлыкнув — «why not?», поведала Мей все, что знала об отце Ритиного отца со слов любимой — о его «творческой коммуне» в обычной трешке, женах-натурщицах, знаменитой картине «карте таро» и том, как однажды «со слов очевидцев», Художник продал все свои картины, квартиру и, назвав десяти разным людям десять разных направлений, ушел в одиннадцатом.
— В районе Павелецкой есть подвальчик-бар — там Рита совершенно случайно набрела на часть его картин. Если хочешь, сводим тебя, — пообещала Ольга. — Их точно потом ни с кем не перепутаешь. Они особенные.
— Конечно хочу! — подтвердила Мей. — Обалдеть просто!
— Договорились, — Ольга резко свернула, остановила машину на стоянке, оглянулась на компанию и стало ясно, что веселье только начинается. Отчего тут же стало совсем не весело всем.
— Так вперед за новыми впечатлениями, друзья мои, — Кампински голосом удержала готовых бежать без оглядки в иных направлениях Риту и Мей.

Под выставку был зафрахтован целый особняк, бывший когда-то графским, затем пролетарским, затем заброшенным и, наконец, блестяще отреставрированным Компанией. В фойе, где не располагалось картин, а только охрана, метрдотель, какие-то девицы, отдаленно напоминающие стилизованный под секретарш эскорт, и встречающая гостей компания актеров, загримированных под Булгаковскую Маргариту со свитой Воланда (самого князя тьмы пока не наблюдалось), внимание Мей в первую очередь привлекла мраморная, уходящая изгибом вверх и направо лестница, вернее — лепная цветочная лента над лестницей.
— Говорят, единственно сохранившийся целым оригинал, — заметив внимание Мей к этой именно детали, прокомментировала Ольга. — Работала с таким?
— С подобным, — кивнула Мей, пытаясь понять, льстит ей повышенное внимание к ее профессиональным интересам или раздражает.
— Пойдемте поздороваемся с кошаком и Ритиной тезкой и после сможешь даже потрогать лепнину руками, — позвала Кампински дальше компанию, обреченную на счастье.

— Ну почему ты не предупредила заранее? Я бы оделась соответственно, а не так, — Рита почти нашла повод сбежать и даже сделала шаг назад, так что между ней и Ольгой прошла компания из молодых людей и девушек, одетых как студенты на отдыхе — джинсы, свитшоты, разношенные в халат худи.
— То есть немного скромнее, чем требуется для строймаркета? — сквозь проходящую компанию Ольга окинула подругу иронично-картинно-восхищенным взглядом. — Останьтесь, Штирлиц, вы отлично выглядите и нас ждет много презабавного.
— Вас? — Рита вспыхнула бы, не обними ее в это время по-отечески Семенов.
— Как же приятно видеть всю семью в сборе! — хохотнул он вздрогнувшей и едва не вскрикнувшей Рите, заледеневшей в вежливом оскале Ольге, и с любопытством глянул на Мей. — Напомни… из какого отдела девушка?
— Из привлеченных реставраторов, — походя и как бы между прочим ответила Кампински, отметила наклоном головы приветствие Семеновского Антона и его жены, мысленно — «Веры только не хватает».
— Да. Я тоже ее ждал, но… — явно прочитав эту последнюю мысль в Ольгиных глазах, развел руками Семенов и покровительственно закончил. — Развлекайтесь. Тут обещают много интересного, особенно в последнем зале, и может быть, ты потом Веру уговоришь. Мне кажется, это очень ей бы понравилось.
Дождавшись утвердительного Ольгиного — «как минимум, я расскажу ей что вы уже ознакомились», хмыкнул — «вот ведь язва» и повел свое семейство дальше.

Ольга, Рита и Мей молча и торжественно, словно участвуя в странном, гротескном параде, двинулись следом. В незаконченных внешних диалогах каждая кипела внутри собственным переживанием момента, но при этом странно на время они стали почти единым целым. Так и вступили в первый зал крепким в основании равносторонним треугольником.
Здесь негромко звучала смесь из шума улиц, обрывков музыки, каких-то посторонних звуков и даже эха голосов, говорящих на непонятных языках. Картины висели и стояли так, будто их только еще принесли для выставки и временно поставили куда придется, чередовались со странноватыми фигурами, слепленными тоже явно из чего пришлось. В дополнение ко всему «неровный» — другого определения не подберешь, свет создавал впечатление, что выставка находится не в зале московского особняка, а в переулке любого из городов планеты, где только может быть не слишком жарко, не слишком холодно.

— Городской хаос? — Ольга оглядела происходящее в целом, остановилась секундными точками на частностях «Рита» и «Мей», кивнула еще кому-то знакомому и заключила: — Мило. Мне нравится.
— Не хватает запаха сырости и будет как у нас на «блошинке», — согласилась Мей, тоже глянув «в общем».
Рита ничего не сказала. Она разглядывала общее детально — неслучайную случайность постановки каждого объекта, направление меняющегося циклично света, тему картин, которую вполне можно обозначить как «случайный взгляд».
— Вместо шампанского в этом зале должны раздавать кофе в элитном пластике, — пошутил кто-то проходящий мимо. Ольга хмыкнула, соглашаясь с озвученной мыслью, а Рита приняла ее за часть перформанса.

В следующих залах внимание гостей побывало в разграфиченных офисах, странных гостиных, на усыпанном пластиковыми бомбами дне морском, продралось через геометрически сложное НАПРАВЛЕНИЕ и наконец достигло уютной и загадочной мансарды, перед которой что-то горячее и кроваво-красное распивал со всеми желающими Князь Тьмы.
В отличие от остальных актеров этот немолодой человек в свою роль вжился до кончиков натурально черных с проседью волос. Один глаз его действительно горел адским пламенем (может быть, этому способствовал странный напиток, на поверку оказавшийся подогретым томатным соком с чили — для тех, кто любит поострее, и с виски — для тех, кто не за рулем), второй глаз источал вселенский холод. Пробежав взглядом по лицам новой партии гостей, Воланд странно улыбнулся тройке Ольга-Рита-Мей, выделив горящим взором и восклицанием — «О! Амор!» именно Риту, взял с подноса официанта кубок сока и с легким поклоном предложил:
— Истинной королеве вечера!
Ольга и Мей тоже озаботились напитками, но сами и не доверяя Князю Тьмы, «чокнулись» одновременно с ним и Ритой.

— За этой портьерой должно быть что-то особенное, — слизав с губы каплю томатного сока, Ольга не стала допивать, оставила свой фужер на подходящем для этой цели столике и оглянулась на «своих». — Судя по всему, именно там скрыта истинная цель нашего визита сюда. Вы готовы? Рит? Ты как?
Раскрасневшаяся в процессе прохождения залов, с блестящими интересом и малахитом глазами, молодая женщина выглядела невероятно живой, невозможно красивой нечеловеческой, неженской, ведьминой красотой.
— Я отлично! — выдохнула она свое воодушевление. — Готова к чему бы мы там ни увидели. Даже к встрече с тем, от кого смутно помню только голос и бороду.
— Мей? — Кампински перевела взгляд с вопросом на третью участницу (наверное, она чувствовала себя капитаном их маленького корабля). — Ты?
Та, в отличии от Риты, сохранила привычный цвет лица, не сверкала алмазными гранями, не пробудилась внезапной женственностью, но, похоже, была весьма довольна общим куражом, оформленным в прекрасное, интересное и прочее.
— Да, сэр! — весело отрапортовала она Ольге и смело шагнула следом.

За портьерами, скрывающими последний для просмотра зал, рассеивался темно-оранжевый, сгущающийся в неожиданно фиолетовое полумрак. Казалось, что сами стены здесь терпко пахнут пряностями, а сквозняки — океаном. Этот зал единственный из всей выставки хранил лаконичность в оформлении — голые стены, драпировки, почти незаметные и призванные скрадывать лишние свет и звук, картины, запах, полумрак. Все остальное здесь действительно было бы лишним, ибо содержание картин с лихвой заполняло каждое свою отдельную нишу и сознание людей, пришедших поглазеть.
Что-то хищное читалось в ярких красках, рассыпанных художником по холсту, что-то медитативно-задумчивое расходилось эхом полутонов от затейливых изгибов то ли женщин, то ли лиан, то ли самой Табити, запечатленной во взгляде мифически-древнего человека, современного художника. Она была здесь настоящей в каждом мазке, а он не более чем ее выдумкой.

И люди пораженно молчали, подолгу задерживаясь у каждого полотна. Они задерживали дыхание, ибо в отличие от предыдущих залов здесь не было никакого звукового фона — только тишина и глядящие в глаза посетителей картины.
Иные сбегали, другие «залипали», стоя прислонившись спиной, плечом к стене, сидя на неудобных лавочках, как, например, Мей. Просмотрев все предложенные образцы, она вернулась к синей женщине, глядящейся в воду. Разумеется, кожа героини была вполне обычного цвета для европейской расы, но падающая тень и, может быть, сумерки, оттеняли в синь, в то время как в отражении женщина оставалась прежней, а еще что-то мимолетно напоминало в ней Риту. Взгляд? Образ? Черты лица?

— Поразительно, — откровенничала у другой картины сама Рита Ольге. — Ты ведь видишь — они схожи. Они другие, но такие же, и я не знаю, что думать!
— Не волнуйся, — обнимала Ольга в ответ. — Сейчас все узнаем.
— А если это и правда мой дед?
— Значит, порадуемся за воссоединение семьи.
— А если нет?
— Тогда выясним — кто такой?
— А если это дед, но он не захочет меня знать?
— Ты с ума сошла? В тебя даже сам мессир втюрился. Дедушке за честь будет!

— Мы идем выяснять имя творца, — тихо произнесла Ольга, остановившись подле Мей. — Но ты, если хочешь, можешь тут оставаться сколько посчитаешь нужным. Вижу, тебе эта инопланетная барышня прямо запала.
— Что?! — Мей едва не отшатнулась от Кампински с ее чересчур вольными заявлениями.
— Название картины, — хмыкнула та, выразительно указала взглядом на карточку с каллиграфически выверенным словом — «Инопланетянка».
«Нет, ну это слишком!» — взорвалось что-то в голове Мей, а вслух она нервно хохотнула и тут же, извиняясь, прикусила губу.
— Вот и я о том же, — многозначительно шепнула Ольга. — Этот вопрос следует прояснить немедлен-но! И где, кстати, эта марсианка опять? Куда эту Нибиру уже унесло?

В зале Риты действительно не оказалось, но с помощью такой прозаичной вещи как сотовый телефон они нашли подругу в небольшом фойе, открывающимся сразу на выходе из галереи. Рита стояла в компании высокого, смущенно сутулящегося (из-за своего роста, наверное) молодого человека. Рыжий свитер крупной вязки зрительно делал парня еще крупнее, чем он являлся на самом деле, роста и объема также добавляла вихрастая шевелюра. А еще у него были красивые карие глаза, прямой с легкой горбинкой нос и чувственные, как у античных статуй, губы.
— Я нашла! Это Сатирис! Знакомьтесь! — представила Рита подругам своего странного приятеля.
— Ольга, — протянула руку Кампински. Мей последовала ее примеру. Парень улыбался, пожимал руки и молчал.
— Только он совсем не говорит по-русски, — успокоила Рита. — И да, чуть не забыла, эти картины его.

— Стесняюсь спросить, как ты это выяснила, если он ни слова? — казалось, Ольгу уже ничего не может удивить, но это лишь казалось.
— На бейджике написано то же имя, что и под картинами, — радостно сообщила Рита, — и сам Сатирис, между прочим, подтвердил. Ну… покивал.
— Alright, — глядя на молодого человека как на оживший экспонат, с которым предстоит теперь поработать, произнесла Ольга и спросила, соединяя иностранный язык с русским способом задавать вопрос интонационно. — English?
Глядя сверху вниз даже на совсем не маленького роста Кампински с Мей, парень вновь смущенно потоптался и наконец изрек с каким-то совсем не русским акцентом.
— Oh, is very, very little.

— То есть ни в зуб ногой, — бессильно улыбнулась Ольга вольным переводом прозвучавшей фразы. Рита тут же удивила своим удивлением.
— Ты знаешь английский? — захлопала ресницами. На что Кампински закатила глаза:
— Доброе утро, страна!
И тут уже сама пораженно ахнула, словно только что заново увидела Мей, завязавшую негромкий диалог с кудлатым дарованием от искусства.
— Ты… это греческий?!
— Да, — Мей задавала вопросы не бегло, тщательно выговаривая каждое слово, но явно на родном парню языке. Отчего тот буквально воссиял и затопил эту русскую странную женщину, больше похожую на его брата, ответами и простой человеческой любовью.

— Я бы даже сказала — новогреческий, — ответила Мей, когда первая волна откровений и радости Сатириса схлынула. — А он действительно написал все те картины и вовсе не ожидал такого успеха. Об этом он повторил примерно раз пять или шесть.
— А… — Рита, теряясь в словах, прикусила пальчик, затем всплеснула рукой. — А как бы у него узнать, почему именно так? В этом стиле… или…
— Спроси, пожалуйста, не было ли у него русского учителя или просто знакомого художника, предположительно из России? — попросила Ольга, не сводя глаз с Сатириса, жадно ловящего теперь все без разбора слова прямо с губ.

Потерев нос, Мей медленно перевела, тщательно подбирая нужные слова, окончания, обороты. Затем внимательно выслушала поток ответов и, съедаемая горящим взглядом греческого художника, поведала своим, что — да, действительно, был у него один…
— Здесь я затрудняюсь в правильном переводе, но по смыслу вроде Гуру, — пояснила Мей. — Он снимал у семьи друга Сатириса какой-то шалаш. Наверное, это их сленговое. Где писал свои холсты, которые произвели на Сатириса неизгладимое впечатление. Он буквально ими заболел.
— А сейчас где этот русский? — переводя на парня полубезумный взгляд, спросила Рита. — И в каком он возрасте был? Русский.

Услышав перевод вопроса, Сатирис красноречиво развел руками.
— Он не знает, — подтвердила переводом Мей. — Виктор ушел в прошлом году, а куда — не сказал. Собрал вещи, оставил в оплату за шалаш несколько картин и ушел.
— Возраст, — напомнила Ольга.
Парень пожал плечами и, помогая себе жестами, объяснил, что ему сложно было судить. Ясно, что Виктор далеко не молод, но достаточно крепок, чтобы пешком по жаре ходить в горы. Фигуру он имел отличную, черную с седым бороду с косичкой на конце и…
Тут даже Мей не удержалась от лисьей улыбки:
— Приходя к Виктору по утрам на занятия, Сатирис довольно часто встречался с уходящими от Гуру женщинами.
— Ай, шалун! — рассмеялась Ольга, подмигнула Рите. — Теперь я знаю, откуда растет неистовый темперамент.

— А на каком языке они разговаривали? — чтобы не смущаться, Рита завалила Мей и Сатириса новыми вопросами.
— На греческом.
— А он оставил какие-нибудь контакты? Как его найти?
— Нет. Он сказал, что дальше Сатирису лучше не иметь с ним дел и развивать свой талант самому.
— А о себе он рассказывал хоть что-нибудь?
— Да. Что он художник-монах и ищет, но что именно — Сатирис не понял. Это Виктор говорил по-русски.

0

18

— На прощанье Мей рассказала греку, что Рита кровная внучка его Гуру, и тот клятвенно пообещал прислать Рите картины ее деда. Потом мы отвезли Мей домой, — окончив рассказ-отчет о посещении выставки, Кампински залпом допила морс и, посмотрев на часы, кивнула «Пора».
Основной офисный люд уже схлынул из небольшого кафе — время ланча минут двадцать как закончилось. Остались только Ольга с Верой и несколько человек, скорее всего не «компанейцев». Работники кафе убирали посуду за забывчивыми или принципиально не убирающими за собой посетителями, наводили порядок на раздаче, кассе. В целом было почти тихо, не считая едва слышной инструментальной музыки с воздушно-легким мотивом.
— Да, я сейчас, — не выпадая из своих дум, как не желающий просыпаться ребенок цепляется за теплое одеяло, отозвалась Вера. — Так значит… Этот русский действительно оказался дедушкой Риты?

Просматривая сообщения в смартфоне, Ольга пожала плечами, усмехнулась на слово «дедушка», никак не вяжущееся с нарисованным воображением образом.
— Да кто его знает. Так вроде сходится, а по факту… — разобравшись с сообщениями, она отложила смартфон, заметила посуду. Составив на поднос пустые тарелки с фужерами, Кампински собралась уже относить, когда проходящая мимо работница кафе мурлыкнув — «а давайте», перехватила инициативу и, легко подхватив поднос, пошла дальше. Обронив девушке вслед «спасибо», Ольга, наконец, вернулась вниманием к Вере и невольно улыбнулась — та смотрела перед собой с мечтательно-возвышенным выражением лица, словно гадалка в хрустальную сферу. Выглядела умиротворенно, словно отлитый в бронзе августовый день, и излучала теплое, очень женское такое спокойствие — ускользающая красота.

— Вер, — не удержалась Ольга. Тихо, очарованно улыбнулась, позвала, дождалась в ответ небесно-ясного взгляда бывшей любовницы и шепнула: — Когда ты впадаешь вот в это что-то невидимое и недоступное моему пониманию, каждый раз начинаю задыхаться в благоговении. Дышать-то мне как?

Глядя Вере в глаза, произнося слова нарочито приглушенно — думала ли Ольга в этот момент, что играет в очень жестокие игры? Или играла не думая, а просто потому, что хотелось ей так, потому что долгое время можно было играть с Верой по своим исключительно правилам? И если да, то Ольга наверняка бы ответила, что сама Вера полюбила ее как раз за эту вольность, смелость и наглость; за то, что, не считаясь с ее желаниями, делала те вещи, о которых сама Вера раньше позволяла себе лишь мечтать и преимущественно украдкой.

«И была бы права, между прочим!» — громко мысленно восклицает себе Семенова. Фамилию после развода она не стала менять, а оставила как трофей, как дань за больше чем двадцать лет совместной жизни (а вовсе не потому, что там надумал себе Семенов).
Вера почти произнесла что-то в ответ, но в последний момент передумала и лишь покачала головой, мысленно отвечая себе, что ключевое слово во всем теперь именно «была». И сердце бьется, как прежде, и тело медленно наполняется истомой, теплом, растущим из живота, но только больше не верит ни теплу, ни истоме и не владеет душой безраздельно. Больно.
Лежащий на столе Верин айфон беззвучно вибрировал неотложными чьими-то делами, а минуты зависли в невесомости момента, который уже записался в историю обеих сопричастных.

— Идем? — повторила Кампински, не осознавая еще изменений в женщине, чьи самые глубокие чувства навсегда останутся в ее руках фантомной памятью, но проживая их на уровне интуиции. Будто едва уловимый поток воздуха коснулся кончиков волос. Верин взгляд почти осязаемо ладошкой коснулся лица единственной ее и теперь уже точно бывшей любовницы.
— Идем, — согласилась Вера, глядя так, будто Ольга провожает ее на вокзале и поезд уже тронулся в новый путь. — Пора. Ты права.

Ничего не поняв в Вериных загадочных улыбках, Ольга вернулась к себе, но на работе никак не могла сосредоточиться. Мысль о том, что Рита сейчас где-то рядом, всего в получасе езды (пока пробок нет), сбивала с ритма, туманила разум, и формулы превращались в неразгаданные письмена древних, чертежи в сюрреалистические картины безумных художников…
Подвозя после выставки Мей домой, Ольга, разумеется, не могла не спросить, откуда та знает язык, но Мей уклонялась, пытаясь свинтить от ответа и от ответственности.
Кампински забавно злилась — «Я бы не удивилась, знай ты киргизский и прочие родные мовы наших работяг, но греческий! Карл! Греческий — это слишком для гастарбайтеров! Ты не находишь?».
Рита тоже лепетала что-то свое. После выставки и встречи с обращенным в веру ее деда греком, она, похоже, окончательно перешла на их семейно-марсианский.
«Не знаю, почему все вечно спрашивают какого-то Карла? Я, наверное, отстала от жизни» — хмыкала Мей, щурясь в матовый городской вечер.
«Не уходи от ответа. Инфу за инфу» — пообещала Кампински, упорно сканируя взглядом зеркальное отражение такой малознакомой их подруги, на что последняя в итоге сдалась.
«Бывшей практика нужна была в языке, пришлось выучить, чтобы говорить на одном» — нехотя ответила Мей и больше не добавила ни слова. В принципе одно емкое определение «бывшая» уже несло в себе кучу объяснений. К тому же бывшие, они как нечистая сила, и лучше их не поминать без острой необходимости. Потому Ольга решила не будить лихо, оставить как есть.

Вернувшись к себе, Вера вполуха прослушала помощника о накопившихся за время ее отсутствия «пунктах», не глядя подписала принесенные им бумаги и даже ответила на телефонный звонок, что-то о согласовании между сметным отделом с архитекторским, а потом открыла стол и достала из него несколько оставшихся пригласительных на «смелую и уникальную» выставку современных неоткрытых еще художников. Выставка будет работать еще два дня. Шальная мысль не давала Вере покоя, терзала чем-то волнительным, но не торопилась формулироваться окончательно. «Я свободна отныне» — повторяла рефреном и радиоволнами отправлялась в эфир, не оставляя после себя ни тверди, ничего осязаемого, кроме номера телефона, отпечатавшегося в памяти.

Рите тоже не работалось. Изнервничавшись над довольно простым решением, но так и не доведя его до логического финала — «а Манке нужно отправить уже завтра утром!», она взялась за уборку. Она всегда так поступает, когда что-то не может решить. Если ничего не складывается в голове, то нужно все разложить по полочкам в самом прямом, физическом смысле, зарядить стирку, помыть посуду, пропылесосить и протереть пол.
«Мамас медитейшен. Тяжелое наследие нелегкой домохозяйской судьбы никогда не оставит меня!» — всячески подшучивала сама над собой молодая женщина, когда едва не втянула пылесосом что-то подозрительно блеснувшее под софой, нечто явно не мусорное и не случайное.
«Только этого не хватает, — ёкнуло сердце. — Анекдоты в жизнь!».
Выключив аппарат, Рита опустилась на пол и достала из-под дивана красивую золотую сережку. «Чужую» — глупо произнесло что-то в сознании и уставилось на украшение.

Напряженно и полным ходом работала в этот час только Мей. Выставив свет и заранее приготовив весь расходный материал, она методично и планомерно наносила на подготовленные стены раствор, укладывала его так, как подводные течения уложили бы тонкий, словно шелк, и серебристый, словно лунный свет, песок на дне морском. Стараниями мастера, полетом ее фантазии и умения волны становились живым потоком и струились прямо по стенам, завихряясь в магический портал времени, нанесенный Мей в виде рисунка двумя днями ранее. Теперь две техники — читай — стихии соединялись в единый проект, и комната, даже вот такая, с неправильной геометрией и многофунциональным назначением, переставала быть просто комнатой — она становилась частицей единого вселенского потока.
«Кажется, так хозяйка расписывала Мей ее видение дизайнерского предложения, купленного на интернет-аукционе с хорошей скидкой?» — уложив очередной слой, девушка отходила на несколько шагов, чтобы проверить правильность рисующейся картины в общем, прикинуть еще раз — откуда и куда будут направлены светильники, как, примерно, расположится мебель. «Все должно в итоге сложиться идеально!», а затем готовила очередную порцию раствора и все повторялось заново.

Рассказывать о себе кому бы то ни было, хоть Ольге, хоть Рите, хоть попутчику в поезде Мей не собиралась — не в ее это характере и вообще — «зачем?».

«Прошлое не остается в прошлом. Оно присутствует во мне здесь и сейчас, пока я жива. Общаясь со мной — смотрите на него. Я вся состою из своего прошлого в настоящем. Я дошла до вас именно такой благодаря всем прошедшим до встречи с вами дням, и вы теперь останетесь в моей памяти маленькой заметкой мне или кому-то, но не ищите в тех заметках конкретных имен, координат и подписей, ибо они все уже стали мной, как я ими» — поток неясных мыслей помогает в работе. Он струится, не особо привязываясь к словам или смыслам. Он просто есть наравне с потоком сознания или даже дыхания… почти однообразными движениями Мей не торопясь превращает стены комнаты в морское дно. Возможно, так же с высоты птичьего полета выглядят дюны пустыни — белой и лунной под фиолетово-ночным небом, но Мей больше нравилось представлять море. Холодное, северное, прекрасное в своей молчаливой неприступности — только истинный романтик отправится на его побережье, чтобы с шорохом ледяных волн встретить фантастический рассвет. Не для того, чтобы «нафоткать» для соцсети, не для того, чтобы взахлеб потом живописать всем друзьям и знакомым — с Мей на берег моря пойдет лишь та, с кем она позовет разделить эту общую память и оставить ее в себе. «Хотя, чем дальше, тем больше я уверяюсь в мифичности той отважной женщины» — укладываются на стену волны лунного света.

0

19

Это с самого начала было плохой идеей, но она даже представить себе не могла, насколько дурацкой затеей может оказаться предложение встретиться в людном месте для недлинного культурного отдыха.
День ушел на подготовку, предыдущий вечер на уговоры и обсуждения, добрая половина дня «икс» на предвкушение встречи с прекрасным и вот пожалуйста — наслаждайтесь и больше не просите никогда эфемерного своего чего-то, пока не найдете верное и всеобъемлющее ему определение.

«Я сам обманываться рад» — до встречи с Ольгой, вернее, до бурного и скоротечного секс-романа с этой чересчур смелой по всем-любым меркам девчонкой, Вера присматривалась к разным и не имеющим ничего близко похожего на Кампински кандидатурам в будущие более чем близкие подруги. Нет, до Кампински у нее не было опыта подобных отношений, но какой-никакой был опыт жизненный и большое желание перестать уже себе врать и решиться жить той жизнью, о которой раньше лишь мечтала.
«Но что означает на самом деле «та жизнь»? Миф, приснившийся перед рассветом да так и оставшийся подсвеченным солнцем туманом без каких-либо материальных очертаний или все-таки нечто материальное? Одушевленное?».

Умница Лариса. Самостоятельная (ни от кого не зависит финансово), образованная (два высших), красивая (не модельно, но для сорока одного года выглядит максимум на тридцать пять, ладная фигура, романтично-деловая стрижка, большие задумчивые глаза). Во всяком случае именно из-за них Вера когда-то обратила внимание на знакомую и коллегу своей кузины, личности творческой, неординарной, занимающей не самый низший пост в умопомрачительном месте, таком, как кинокомпания. Вторым шагом тогда еще в не очень далеком прошлом Лариса заинтересовала Веру голосом, манерой речи и содержанием бесед. С ней было очень приятно и интересно обсуждать музыку, мюзиклы, любимых исполнителей от современных до тех, кто, оставив след в мировой земной истории, уже отправился дальше, кино, книги, картины… в общем не было такой темы, которую Лариса не могла бы поддержать и украсить собственными, не менее интересными, рассуждениями.

В до-Ольгином периоде общение с Ларисой очень медленно, но катилось в задаваемом Верой направлении, и последняя не торопила события, потому что и сама еще не могла до конца ответить себе на вопросы — «а куда, собственно, все это катится?» и «как я узнаю, что оно уже достаточно докатилось?».
Затем случилась Кампински — как гром с ясного неба, как ураган Катрина, цунами и пожары во Флориде — она нарушила все устои Вериного мира, встряхнула его, ее, уложила заново… нужно ли говорить, что в то время Вере было не до неспешных общений с умницей Ларисой (и нужно ли уточнять, что по итогу того времени Вера теперь точно знает куда, как и какие отношения катить).

И когда Лариса сама вновь появилась на Верином горизонте, ища связи с Машей (кузиной Веры) по какому-то профессиональному вопросу и объясняя тем, что — «я не блондинка, но и на солнце бывают пятна» — потеряла свой смартфон вместе с бесценным списком контактов, Вера восприняла сей факт улыбкой судьбы. Найдя Ларисе Машу и между тем вновь завязав непринужденное общение, Вера медленно радовалась ему, как наконец найденному верному пути из темного лабиринта «не тех», к сожалению, людей.
И вновь Вера не торопилась. Они с Ларисой созванивались поболтать ни о чем, списывались в соцсети, которую Вера иногда бездумно листала, стоя в пробке, пожеланиями «добрых утр» и «легких дней». Лариса делилась редкими и непременно отличными музыкальными треками. Вера с удовольствием их слушала и рассыпалась в искренних словах благодарности и как же теперь жаль, что идиллии виртуального очарования суждено было повторить трагическую Титаника и словно об айсберг разбиться о реал.

Когда Вера пригласила Ларису посетить новую выставку, та не сразу ответила, прежде поволновавшись вопросом — «насколько это удобно?» и возражением — «насколько этично будет воспользоваться таким дорогим подарком?».
На что Вера отвечала, что ей лично эти билеты тоже достались в подарок, причем подобные вопросы и в голову не приходили. «Что, возможно, не очень хорошо в этическом смысле» — слегка погрызла она себя позже и сама себе простила этот маленький грех.

Лара согласилась. Договорились на крайний день выставки, на удобные для обеих семь часов вечера, встретиться непосредственно в особняке (там имеется маленький ресторанчик) и, легко перекусив чем «они там угощают», пойти восхищаться прекрасным.
Обе пришли вовремя. Вернее, Лара успела даже на пять минут заранее, чтобы самой позаботиться выбором столика и вина (от которого Вере все же пришлось отказаться — во-первых — за рулем, и во-вторых, предполагала продолжение вечера со свободой перемещения посредством собственной любимой «ласточки»). Лариса же была очаровательна, шутила, восхитилась прекрасным «Шато-Марго», мило посочувствовала Вере в ее «скованности авто-обстоятельствами», но не стала настаивать и с готовностью согласилась перейти к цели встречи — осмотру выставки современного искусства.

Как оказалось, последний день работы собрал гостей вдвое больше, чем ожидаемый по самым смелым прогнозам аншлаг, и работникам стоило немалых усилий, чтобы держать иногда чересчур эмоциональный поток посетителей под контролем. Все-таки деятели искусств и лица им сопричастные иногда бывают излишне впечатлительными, а зачастую излишне экспрессивными. Так, например, кто-то даже пытался довольно громко оскорбиться содержанием одной из картин, другие встали на защиту творения, третьи обвинили первых в скудости ума и узости взглядов, четвертые обвинили во всем падение нравов, пятые… в общем, дальше выставку едва не захватила истерия эффекта домино. Чем именно был погашен конфликт, Вера не успела уловить. Успела лишь удивиться, как серьезно нависшая над толпой грозовая туча вдруг растаяла, обернувшись вновь всеобщим весельем и благодушием.

Объяснить Вере происходящее изо всех сил старалась Лара. Крайне разволновавшись едва не произошедшим скандалом, она то и дело встречала своих творческих знакомых, долго и содержательно обсуждая с ними все едва не сошедшиеся в бой стороны и плюс кого-то еще Вере абсолютно не знакомого. Эти люди были шумны, многословны, велеречивы. Их было слишком для одной Веры много, как и Ларисы, внезапно заполнившей собой все внутреннее Верино самоощущение. Ее глаза отовсюду глядели на Веру цепким, блестящим взглядом. Ее голос звенел в ушах, а от смеси запахов и слов уже тошнило.
Спустя час и не пройдя даже половины экспозиции Вера еще мечтала «уже перейти к продолжению вечера» в каком-нибудь тихом, уютном месте. Спустя два часа откровенно искала взглядом надпись «экстренный выход». Продолжение вечера с разошедшейся не на шутку в своем очаровании Ларой было полностью исключено, как и желание когда-либо снова ее увидеть и услышать.

Но самое забавное ждало в финале, когда Лариса, очаровательно улыбаясь, представила Вере — «наших спутников на предстоящий вечер… Вер?».

Так даже Золушка не драпала от принца, теряя тапочки, туфли и планы на будущее, как это делала Вера, чувствуя себя полнейшей идиоткой. Сначала она «едва не спалилась», очень искренне удивившись, зачем им вообще мужская компания в продолжении вечера, затем, когда Лара удивилась удивлению Веры и даже, кажется, что-то смекнула (но, может быть, я себя накручиваю), сказалась «приболевшей» (более идиотскую фразу даже нарочно не придумать), сбежала в туалет, передумав по дороге, перезвонив Ларе и сказав, что не вернется, но может заказать ей такси…

И вот теперь, в сердцах выключив телефон и глотая несуществующие слезы (они от стыда испаряются в самом начале), Вера правит машину домой. От досады она ведет неаккуратно, сигналя направо и налево, нервно перестраиваясь и мечтая вообще с разбегу въехать в какую-нибудь фуру!!!

Но у Бога, Вселенной и страховой компании, видимо, на Веру были свои планы, поэтому ни фуры, ни сотрудники дорожной инспекции ей не попались. Больше того, с пути нервно и не очень адекватно ведущей себя машины разбегались все немногочисленные попутки. В итоге «ласточка» юркнула на отведенное ей стояночное место и, с облегчением сложив крылья, заглушила мотор (наверняка пообещав себе больше никогда не заводиться и вообще заблокировать дверь на посадку, если Вера еще хоть раз попытается сесть за руль в таком состоянии).

В лифте противно пахло давлеными яблоками. Задержав дыхание, Вера с ненавистью считала этажи, не представляя, что может пахнуть как давленые яблоки, а в квартире ее встретил совершенно иной, очень знакомый, но неузнаваемый с первых трех нот запах…
…так дышали классы в ее школе. Так дышала школа целиком после «всеобщей побелки» в мае, когда старшеклассники белили сами закрепленные за ними аудитории, а за малышню отдувались родители…

Свет с улицы и из подъезда создавал хаос противоречий. Решив, что хаоса на сегодняшний вечер ей больше, чем достаточно, Вера закрыла двери, щелкнула выключателем. Общий свет заполнил квартирное пространство. Все молча оставалось на своих местах, кроме…

Глядя во все глаза, она медленно приблизилась к стене, еще несколько часов назад напоминавшей о жизненной разрухе и неизбежности, ждущей в финале всех нас и все наше. Сейчас, словно довольная жена с пределом мечтаний — шубой, стена гордо являла миру и Вере идеально новую и в то же время неотличимую от старой штукатурку. Цвет, бессистемные рябушки, царапинки — все было абсолютно таким же, словно и не осыпалось никогда, а провисело здесь уже свои пятнадцать с хвостиком лет. Боясь коснуться, чтобы не дай бог не обрушить и не нарушить заново, Вера пальцами удержала вздох на губах, отчего тот послышался сдавленным, словно кто-то пытался слегка придушить кого-то.

— Мей! — придя в себя и даже вспомнив, куда завалился телефон и как включается, Вера почти кричала в трубку, — это невероятно! Мей!
Взгляд скользил по штукатурке и возносился к небу.
На том конце телефонной связи улыбались.
— Я тебя не разбудила? Извини! Просто не удержалась… — спохватились хорошее воспитание и правила приличия Вера.
— Нет, ничуть, ничего, — отозвался негромкий, улыбчивый голос, вежливо задал вопрос: — Но лучше про выставку расскажите. Как вам…?
— Ужасно! — честно, несдержанно с чувством тут же ответила Вера. — Нет, я не про картины! А вот это чудо, которое ты сотворила… да бог с ней, с выставкой!
Голос на том конце рассмеялся путанице в Вериных словах и эмоциях. Негромко. По-доброму.
— Нда… с высокими художниками я еще ни разу не соперничала, но приятно. Спасибо…

— Мей! — Вера удержала летящий к логическому «до свидания» диалогу, но никак не могла придумать, чем эту задержку объяснить.
— Прошу прощения за самовольство — я Айгерим отпустила. Договорились на том, что она пришлет вам номер карты своей и так будет удобнее всем, — сама нашла продолжение Мей. — А я загляну еще раз послезавтра, проверю, что все в порядке, нанесу специальное покрытие и на этом, пожалуй, все.
Минутки вдруг испуганно остановились, повертелись и сиганули дальше.
— Да? — теряясь в несказанных словах, почему-то удивилась Вера. — Так быстро?
— Вы не переживайте. Это нормально и если вдруг случится невозможное… — постаралась успокоить Мей, но Вера перебила:
— Нет, конечно. Я не сомневаюсь. Просто в голове сейчас кавардак после этого вечера. Спасибо, Мей. До послезавтра.

0

20

— Я не знаю, зачем ты это сделала, — небрежным движением Ольга кинула сережку на стол. Альке она позвонила за час, холодно обронив: — «Нужно встретиться. Срочно» и «Нет, к тебе не поеду. Давай в «японском» на перекрестке».
— Ой! — Альбина картинно изобразила смущенное удивление, переведя взгляд с Ольги на украшение и обратно. — Где ты ее нашла?
— Там больше нет, — похоже, Кампински не собиралась садиться за стол. Она так и стояла, сунув руки в карманы пальто и сверху вниз глядя на еще одну бывшую (эх, грехи мои, тяжкие!), которая зачем-то решила поиграть в непонятные игры. С другой Ольга бы и разговаривать не стала, удалила бы из памяти и списка контактов и забыла навсегда, не то что встречаться и давать шанс на объяснение. Пусть даже такой сомнительный, как эта встреча, обстановка и Алькин вид.

Нет, выглядела Альбина нормально, если не смотреть в глаза и не знать, что такая полуулыбка у нее появляется после определенной дозы алкоголя.
«Что, впрочем, тоже не моя головная боль» — нечто иное не давало покоя, и Ольга оглядывалась, пытаясь понять, но не находила. Зал маленького японского кафе скорее пуст. Эффект заполненности создают полупрозрачные занавески постоянным легким колыханием. Два-три посетителя за своими ширмами…
— Надо же, — тем временем приговаривала Альбина. — И действительно, разве можно случайно потерять серьгу с застежкой? Будто она сама расстегнулась, упала на пол и застегнулась. Глупо ведь, да? —
откровенно издевалась над Кампински, вертя в пальцах украшение, Аля глядела на бывшую возлюбленную со злостью кобры, хвост которой защемлен дверью. — И шш-что? Твоя неподкупная покупная красавица разволновалась?

«Еще секунду и она облизнется раздвоенным языком!» — мысленно усмехнулась Кампински, затем также мысленно расхохоталась дурацкой комичности ситуации. Злость прошла. Остались досада с удивлением и еще сожаление, может быть…
Сделав два шага назад и вправо, Ольга заглянула за ближайшую занавеску — а теперь все вообще встало на свои места.
— Надо же! Рояль! — она вскинула брови, окидывая взглядом молодого человека в хорошем деловом костюме, с аккуратной стрижкой и лицом, вызывающим исключительно благожелательное доверие с благим желанием непременно этому лицу довериться.
— Здравствуй, — негромко ответил Миша Золотарев. — Извини, я изначально был против пряток, но согласился, что еще более неудобно будет нам встречаться.
— Аа, — почти как Вера кивнула Ольга, оглянулась на Альку, широко улыбающуюся из-за соседнего стола, и вернулась взглядом к Мишке. — Ну, привет.

— Если хочешь, я выйду, — он даже сделал движение подняться, но Ольга отрицательным жестом остановила.
— Зачем? Мне все равно.
— Тогда ему передай, что может вернуться, — громко произнесла Альбина, внимательно следящая за противниками. — Мы не договорили.

В страшном сне не приснится — бывшая любовница с бывшим мужем настоящей почти жены (живи они в ином государстве, Рита уже носила бы этот титул).
— А вы вообще… — она вдруг поняла, что смутно может представить себе отношения этих двоих и никогда бы не стала задавать вопросов, не будь пара настолько нелепо шаблонной.
— У нас деловая встреча! — елейно-высокомерно ответила Аля. — А вовсе не то, что ты там себе надумала. За сережку спасибо, но, честно, не ожидала, что ты поедешь посредине рабочего дня мне отвозить…
— Ты не поверишь, — не дослушивая бывшую подругу, усмехнулась Ольга. — Я тоже в легком ахуе. Даже слов нет в каком легком.

Рита не устраивала сцен (золото, а не женщина!). Просто с удивлением преподнесла находку и спросила — «мне уже волноваться?».
Не узнать одну из пары сережек, которые Ольга сама покупала когда-то Альке в подарок, было невозможно — «а еще очень стыдно за сверхдебильный поступок неглупой же девахи!», поэтому Кампински почти честно предположила, что та просто по своей пьяной глупости ее обронила «когда валялась на полу». Думать, что Алька так набралась в тот день специально, чтобы проникнуть к ним в дом и разбросать компромат, показалось еще глупее, чем если бы даже это было правдой.
«Зачем?!» — не укладывалось в голове. Собственно, еще и поэтому Ольга решила встретиться с Альбиной.
«Но Золотарев!» — стучало в висках теперь.

«Не подумай ничего такого, — наверное, на всякий случай решил он подстраховаться, — я работаю на Алькиного мужа и это действительно чисто рабочая встреча».
«Да мне пофиг!» — едва подавляя в себе приступ ярости, замешанный на злости на Альбину с ее истериками и заскоками, на собственную глупость (ведь и правда — какого черта ехала?), на всю дурацкую ситуацию в целом.
«И в этом я тоже не сомневался! — кое-что от прежнего Мишки в чересчур правильном и уравновешенном Михаиле все же осталось, например, эта улыбка с насмешкой. — Моя мать всегда говорила, что все Кампинские редкостные эгоисты, а Олька у них самый главный эгоистенок».
Ольга со школы помнила эту ворчливую фразу Нины Андреевны. Готовя что-то в «летней кухне» и обсуждая соседей со свояченицей, Мишкина мать и не подозревала, что ее сын и та самая «эгоистенок» лежат прямо на крыше летнего домика, укрытые раскидистыми ветками ранета, и едва сдерживают рвущийся из глубины души щекотливый хохот.
Обращение к общей памяти сыграло в положительную сторону. Вспомнив, что им и правда больше нечего делить, что все точки над всеми возможными буквами уже расставлены и в данной ситуации Миша вообще не при делах, Кампински смягчилась.
«Да, было» — подтвердила она и, кивнув Мишке «пока», направилась к выходу, полностью игнорируя слова Альбины. Последняя для нее отныне не существует.

На обратном пути в офис Ольга вспомнила о звонке Мей и о собственном обещании перезвонить. Анализировать поступок Альбины дело глупое и абсолютно бессмысленное. Поэтому, заставив свой внутренний голос заткнуться, Ольга переключилась на дела более насущные, нежели заранее провальные попытки постичь невменяемое.
— Извини, мне реально некогда было, — ответила Кампински на ровное «алло», спросить «что случилось?» она не успела.
— Да понимаю, — чуть быстрее Ольгиного трафика оказалась Мей из динамика громкой связи. — Я хотела попросить Риту кое-что Манке передать в Питер. Она же скоро едет?
— Завтра, — подтвердила Кампински. — Сама подвезешь или пересечемся где? Что там, кстати?
— Книги. Соседка выбросить хотела. Сумасшедшая женщина.
Ольга только усмехнулась тону Мей — «Питер и в Африке будет книжным маньяком. Это у них там генетической, что ли?», затем напомнила себе, что по крови тоже является питерчанкой.
«А по сути я и сама уже не знаю, кто я. Космополитка, наверное».

— Они у меня дома. Все упаковано. Могу привезти куда скажешь, — отрапортовал голос Мей. Ольга мысленно усмехнулась фразе одной своей давней знакомой, всплывшей в памяти после уступчивости Мей — «такая хорошая, хоть к ране прикладывай».
— Да, знаешь… — второй мыслью, прикинув, «а стоит ли вообще возвращаться сегодня в офис?», Ольга решила, что нет, — я к тебе сейчас заеду. Если ты дома.
— Почти, — отозвалась Мей. — Минут через пятнадцать будем у подъезда. Зайдешь?
На что Кампински коротко ответила — «да» и отключила соединение для перезвона в отдел — подстраховаться на всякий случай не помешает. И (тут зачеркнуто «очень зря», исправлено на «очень верно!») поняла, что первым планам сбыться не суждено.
«На ***объекте ЧП» — сжато скороговоркой сообщил Ольгин ближайший коллега. — «Ты работала с ним? Нет?» — на заднем фоне слышались голоса, звонки, что-то где-то печатал принтер.
«Семенов срочно создает комиссию, чтобы первым успеть крутануться. Наверняка тебя в нее включат, если ты не касалась, так что лучше бы тебе побыстрее вернуться».
— Да, поняла уже. Еду, — вздохнула Ольга, мысленно прощаясь с планами на вечер, злясь от этого. «Хорошо хоть развернуться еще не успела» — только и успела подумать она перед звонком Семеновской секретарши, который напрочь выбил из памяти Мей с ее книгами.

0

21

Поэтому встретиться получилось лишь в следующее очень ранее утро и не с Ольгой (она к тому времени уже улетела по неотложным Компанейским делам), а с Ритой, стоящей у сиреневого утренними сумерками окна в зале ожидания чуть в стороне от разнонаправленных пассажирских потоков. Удивительно заметив Мей за мельтешащей толпой, как раз в тот момент, когда сама Мей собиралась позвонить и уточнить «где искать?», Рита как-то несмело махнула рукой, поправила шарф, встряхнула заметно отросшие за последние пару месяцев кудри. Когда Мей увидела ее впервые в августе и Питере, стрижка была намного короче, а сейчас уже почти по самые плечи.
— Привет, — чуть смущенно (почему-то у нее всегда получается именно так) улыбнулась Рита почти приблизившейся подруге. Она была немного сонной, очень красивой и трогательно… Мей второпях никак не могла подобрать — «Хрупкой? Ждущей?» перебирала варианты и не соглашалась ни с одним.

— Привет,— чувствуя себя не в своей тарелке (что тоже уже обычно в Ритиной компании), выдохнула Мей схожими тоном и улыбкой. — Я уже боялась не успею. Там утренний кОшмар в метро!
Почему-то Мей всегда произносит это слово с ударением на первый слог, что всегда добавляет Рите повод еще раз улыбнуться.
— И тем не менее, — мурлыкнула она, переводя взгляд с лица Мей на вязанку книг в ее руке.
— Выглядит это как «всякие дизайнерские штуки», призванные придать интерьерам романтично- ностальгично-интеллектуальную атмосферу, — негромко рассмеялась Рита.
Мей повертела вязанку, пожала плечами.
— Давай, — забирая книги, Рита не могла не коснуться своими пальцами пальцев Мей. И нет, не случилось ни искр, ни землетрясений, ни сердечных приступов, а просто гипотетическое тепло другого, чужого человека стало вдруг настоящим, если не сказать «насущным».

Из громкоговорителей прямо на головы граждан, спешащих к началу своих рабочих дней, сыпалась информация о прибытии поездов и отправлении электричек. Звуковые сигналы разбивали эту информацию на логические отрезки, складывали из них, как из разноцветных деталек конструктора, одно большое расписание. В воздухе метались сквозняки с запахами плохого кофе, нового ночного снега, железной дороги и слишком сладких духов пробежавшей мимо мадам.
— Я провожу тебя, — не торопясь отпускать книги, Мей глядела на Риту, неожиданно оказавшуюся непростительно рядом. Её пальцы касались пальцев Мей, а взгляд скользил прямо по душе.
— Ну… хорошо, — тепло руки Риты пропало. Сделав шаг назад, Рита повернулась уходить так, словно собиралась бежать. — Тогда пойдем. Через десять минут отправление.

— Тогда не пойдем, а бежим! — заторопила Мей, неожиданно чувствуя укол самого настоящего испуга. Сама она всегда приходит, садится в вагон заранее — десять минут это уже почти опоздание!
— С книгами не удобно же бегать, — рассмеялась Рита, когда обе почти сорвались с места вперед.
— Нормально, — Мей перехватила вязанку в руке. — А где твои, кстати, вещи? Вот это и все? — она кивнула на Ритин рюкзак. Совсем небольшой и явно полупустой, он болтался на спине.
Та подтвердила — «ахха».

Миновав двери, выскочили на перрон, дальше снег, турникеты, промозглая не свежесть — сырость московского утра.
— Мей… — передумав, Рита остановилась и, поймав непонимающий (изо всех сил отказывающийся понимать) взгляд, странно произнесла свое «спасибо!».
— За все спасибо, — слетело с влажных, малиновых губ. В глазах заблестели огни перронного освещения — в них потерялись слова, а во всех словах планеты исчезли смысл и первопричины.
Собираясь что-то ответить. Непременно правильное. Мей не могла найти в себе голос.
— Прощай, Мей, — видимо, за обеих отчаянно улыбнулась Рита, глядя так, будто действительно прощается навсегда. — В следующий раз это будут другие Рита и ты…
Отрицательно качая головой, Мей вовсе не хотела останавливать поток слов, и бежать бы Рите уже, а то ведь и вправду опоздает на поезд.

Трель телефонного вызова решила исход несостоявшейся глупости.
— Оль… да, я бегу, да, я почти… — глядя Рите вслед, удивляясь, как она может одновременно сочетать несколько несочетаемых в принципе дел (Жестов? Занятий?), Мей буквально молилась — «Только успей! Уезжай! Я прошу тебя…
Я никогда не прощу себя, если поддамся».

Рита не оглянулась. Разговаривая с Ольгой на бегу, она готова была пробежать до самого Питера, чтобы только объяснить предательски сбивающееся дыхание вполне законным объяснением.
— Да, Ольч, передала. Не смотрела. Смешная, как в кино вязанка… — поезд тронулся, едва Рита заступила в тамбур.
«Чудом успела! — стучало в висках сумасшествие, — спастись чудом успела!».

А Мей шагала к метро. Привокзальное утро спешило, гомонило, толкалось, грязно шлепало под ногами кашей из реагентов и ничем не напоминало белый пушистый снег, все еще падающий с неба на город, на поезд…

…окончив разговор с Ритой привычным — «люблю, позвони, как доедешь», ничем не выдав себя и лишь прервав соединение, Ольга схватила со стола что-то и с такой силой швырнула о стену, что никто уже никогда не восстановит разлетевшийся на осколки исходник.
Кто-то хмыкнул, кто-то вскрикнул, кто-то удивился — «Кампински?! Ты чего?».
Закрыв глаза, Ольга досчитала до десяти. Открыв, холодно ответила кому-то из возмущенных коллег:
— Замолчи и вызови уборщицу.
«И если бы на этом месте можно было бы поставить точку!» — мысленно крикнула себе.

Когда Мей вышла из метро, снег уже кончился и небо значительно посветлело. Впрочем, все эти изменения она видела из окна вагона — большая часть голубой ветки надземная, а путь ее лежал в Фили. За окном проплывали бесконечные провода, путевая изнанка города.
«У Риты наверняка пейзаж сейчас симпатичнее» — позволила себе первую за все время после расставания — «расставания?!» — мысль. И она тут же предательски уцепилась за двусмысленность слов.

За окном в светло-сером мареве или смоге, Мей не знала, как называется этот полугустой чем-то непрозрачным, сырой воздух, проплывала трехмерная урбанистическая модель Москвы-Сити в натуральную величину.
Где-то там сейчас Кампински…

Мей отворачивается и глядит в пол. Будто она виновата в чем-то. В том, чего нет, не было и никогда не случится. В том, что уже фантастическим образом между ними троими присутствует. Пол перед глазами незаметно сменился плитами платформы, ступенями, турникетом, а теперь той же кашей из снега и химии на затоптанном тротуаре.

Перебежав дорогу, Мей нырнула в микрорайон и ускорила темп. За несколько посещений она уже разведала и составила сама себе план короткого пути от станции до Вериного дома и сейчас уверенно шла вперед. Договорились встретиться утром, так как Вера, оказывается, имеет «не очень нормированный рабочий день», а в свете каких-то последних событий…
Вспоминая Верины слова, оброненные во вчерашнем телефонном разговоре между делом, Мей вдруг осеняет гениальная догадка — «Так они с Ольгой коллеги?».
Нервно хохотнув, Мей иронично удивляется собственному тупоумию — ну разумеется, кэп! Никакая Вера не учительница, не преподавательница и вообще не мое это дело, кто она, кому и что их связывает.

Остающийся чуть правее район, густо застраиваемый суперсовременными высотками, утыкан подъемными кранами, скелетами будущих домов, чередующихся с уже застекленными пеналами готовых (или почти готовых — снаружи не понять). Слева на них с подозрением глядят «сталинки» и «хрущовки», как никогда напоминающие бабушек на скамейке, придирчиво щурящих подслеповатые глаза на молодежь.
Снимать квартиру в этих «бабушках» тоже ни разу не дешево, а если целиком да с хорошим ремонтом… — Мей свернула во двор, пробежала вдоль серо-мрачного дома, еще раз за угол и вон уже нужный подъезд.

Любопытство никогда не мешало ей жить. Вернее — любопытство до чужих личных жизней. Мир для Мей интересен был весь, если только не делать акцент на том, кто с кем, где и как живет.
«Это нездоровый эгоизм, гордыня и равнодушие! — злилась время от времени бывшая возлюбленная. — Ты никого не видишь кроме себя! Так нельзя!».
«Кроме нас» — отвечала ей тогда Мей и в деталях могла описать, в чем Тома уходила на работу, ее улыбку зеркалу, прядь волос, выбившуюся из наскоро уложенной прически — ни одна мелочь не оставалась незамеченной. Как позже в улыбках Томы тень чьих-то чужих.

Мей равнодушно покинула холодный лифт. Позвонила в нужную дверь. Да, у нее были ключи, но было бы очень неправильно ими воспользоваться в данный момент.
Из-за двери ничего не было слышно до того момента как щелкнул замок, и Вера выглянула, подтвердив взглядом соответствие визитерши ожиданию.
— Утро доброе, — чуть более торопливо, чем обычно, чуть более нервно. — Заходи.
— Я закрою, — делая шаг, отпустила Мей Веру в ее неоконченный телефонный разговор.

Не нужно было прислушиваться, чтобы понять, что речь идет о чем-то не очень приятном для Веры, не опасном, но сулящим проблемы.
Оставив кроссовки в секторе прихожей, Мей стянула куртку, шапку сунула в карман куртки и оставила на вешалке.
Она прошла прямиком к стене. Позавчера сама удивилась, насколько легко все прошло. Возможно, и правда что-то есть в этих затейливых придумках неизвестных умельцев, а может быть, просто… «звезды так сложились», хмыкнула про себя, окидывая взглядом просохшую штукатурку. Она идеально повторила фактуру, и цвет подобрался идентичный старому, даже с учетом того, что он слегка потемнеет сейчас после нанесения специальной жидкости.

— Извини, — Вера остановилась подле Мей и тоже окинула стену, но не деловым, а восхищенным взглядом. — Даже Алексей Геннадьевич не отличил бы, а Надя и подавно никогда не заметит разницы. Мей, ты просто чудо! Ты спасла не только меня, поверь. Спасибо. Я и Кампински скажу, когда она перестанет психовать… — Вера отвлеклась на вновь зазвонивший телефон, но отвечать не стала, а просто выключила звук.
— Так, о чем я? — чуть тревожно она подняла глаза на Мей, что-то в лице девушки эту тревожность усугубило. — Ты сегодня… у тебя, надеюсь, ничего не случилось? Друг?
— Все хорошо, — Мей умело изобразила себя благодушную, спрятав за ширму привычного спокойствия здорово потрепанную последними событиями уверенность в себе и жизни.

— А у нас кошмар, — поделилась Вера, оглянулась, взяла со стола явно приготовленный заранее конверт. — Можешь не пересчитывать, все точно, плюс маленький бонус за магию. Я сейчас убегаю. Извини, что так второпях. Я вообще думала мы кофе выпьем, но эта Компания, будь она не ладна…
Выдавая информацию скороговоркой, Вера (благо уже обута) накинула на шею платок, поправила волосы, покрутилась в поиске и изменившимся на полтона голосом отметила предложенное Мей пальто. Та подавала не думая, будто просто знала, что ищет Вера, что необходимо сделать в данный момент.
— Спасибо, — повторила женщина, бросила взгляд через зеркало на себя, Мей, сумку…

— Ольга хотела в Питер на выходные, а Семенов ее в комиссию включил, — окидывая взглядом видимое содержание сумки и видимо соглашаясь с ним, Вера будто вообще говорила сама с собой. — Тебе это ни о чем не говорит. Извини, что топлю в совершенно лишней и не нужной информации, просто… не могу остановиться. Тороплюсь…
Уже совершенно искренне, без внутреннего принуждения улыбнувшись, Мей согласно кивнула — «ничего».
— Если все будут молчунами, как я, будет скучно, — добавила вслух.
— Мей, ты такое чудо! — вновь выпалила Вера, ловя отражение девушки в зеркале. — Мне очень хотелось бы что-то для тебя сделать, но я не знаю что.
Она вопросительно глядела в зеркальные глаза.
— Перестаньте нахваливать меня, — не думая ни минуты ответила последняя, глядя в ответ с тем самым только своим собственным выражением, которое уже Вере запало в душу в наитеплейшем человеческом смысле, Мей не могла просто ответить иначе. — Мне приятно, но немного смущает.
— Извини, — повторила в десятый раз Вера.
— Ничего, — повторила в десятый раз Мей.

Уходя, Вера оглянулась на пороге. Мей так и стояла напротив стены, но в тот момент Вере показалось, что смотрит она куда-то сквозь штукатурку, пространство и время. Определенно у нее что-то случилось, но истины не добиться. «А хотелось бы?».
— Значит… — голос Веры прозвучал слегка удивленно внезапной догадкой. — Мы никогда больше не увидимся?

Возвращаясь из своего «далека», Мей тоже с легким удивлением посмотрела на Веру. Мысленно отметила, что вот это взволнованное «второпях» ей очень идет.
— Я не знаю, — ответила честно. Ответила слегка озадаченно. А Вера уже отмахнулась:
— Не обращай внимания. Я никогда не отличалась ни сдержанностью, ни спокойствием, а от тебя оно прямо волнами, — договаривая фразу, Вера неожиданно для себя самой посмотрела на Мей совершенно иначе и еще более озадаченно хлопнула ресницами, а затем стерла тот взгляд из памяти смешливым — «не прощаюсь» и исчезла за дверью.

0

22

«Если бы двери восприятия были чисты, всё предстало бы человеку таким, как оно есть — бесконечным» — гласила чья-то заметка, варварским способом нанесенная маркером прямо на обложку потертого тома Уильяма Блейка. «Бракосочетание между Адом и Раем» гласил заголовок верхней в вязанке Мей книге и, словно издеваясь, глядел на Риту каким-то странно изогнутым шрифтом, походящим на кривую ухмылку.

«Ольга, конечно, Рай, — расставляет мысленно координаты Рита. — Она создает его одним уже своим присутствием. Даже мысли о ней вон тучи разогнали».
Пробившись сквозь серо-сизый морок, луч восходящего солнца мгновенно захватил мир, зазвенел по озябшей игле состава, прошивающей время, пространство и судьбы — словно портниха легко прихватывает стежками придуманное ею наскоро творение, чтобы «глянуть примерно, как оно будет». Потяни за эту ниточку и разлетятся слабо подходящие друг к другу лекала в разные стороны.

«А Мей потерянный ангел — вслед за координатами Рита щедро раздает роли. — Если Ольга — это энергия, движущая время, горы и меняющая реальность любого, попадающего в ее поле, то Мей само спокойствие. Она безгранична и непознаваема, как Океан Соляриса. И точно как герои Лема, я не могу найти способ правильного общения с ней. То залипаю на странные фигуры, рисующиеся в сознании от ментального соприкосновения, то в ужасе шарахаюсь от фантомов, от того же нефизического касания, возникающие в потемках души. Сплошная фантастика!».
«Нам нужно зеркало» — рассуждал писатель-фантаст своим героем.
«А мне-то что от нее нужно? — никак не могла сама себя понять земная, вполне обычная женщина. — И кто я сама во всей этой истории? Каковы мои роль, язык, маска?».

«До ада мне далеко, — скользит Рита взглядом по корешкам книг. — И сравнением с шаровой молнией Мей мне льстит — не хватит у меня на нее ни энергии, ни трагизма».
«Если гадать по этой вязанке, то я Гриновская Фрези Грант, — Рита мечтательно улыбнулась щедрости солнца и даже слегка прикрыла глаза от интенсивности его света. — Красиво, романтично и остановиться бы на этом определении, если бы не некоторые нестыковки. Фрези бегала по волнам с благородной целью. Она помогала людям, спасала их от отчаяния после кораблекрушений и прочих личных коллизий, а я? Я скорее фем-версия Фореста Гампа — просто бегу.
Инициалы, кстати, в обоих случаях схожи — вот я и путаю теплое с мягким. Фрези Гамп и Форест Грант, да простят меня фанаты обоих произведений».

Запутав собственное подсознание, готовое было разреветься в голос после встречи с Мей и Ольгиного телефонного звонка, Рита сама не заметила, как пролетело время, и уже наскоро простившись с солнечным лучом, бессовестно подслушивающим все ее мысли и рассеявшимся только на подъезде к городу, Рита сошла на перрон. В руке вязанка книг, за спиной небольшой и совсем не туристический рюкзак, в кармане мелочь, в голове ветер — вполне могу сойти даже за…. Перебрав в голове с десяток вариантов, Рита не остановилась ни на одном, только вздохнула с легкой досадой — «ну почему у нас все более-менее интересные литературные герои мужского рода, а девам только и остаётся что мечтать о глупостях, быть обманутыми, найти спасителя и целовать ему пятки до конца жизни? Вот ведь тяжкое наследие патриархального режима!», а затем, едва не рассмеявшись вслух, привычно спрятала улыбку в шарф, дабы не смущать ею прохожих. Ну не принято в нашем обществе улыбаться просто так — либо сочтут издевающейся, либо вызовут санитаров. И то и другое весьма сомнительные средства передвижения.

Поэтому были выбраны обычные троллейбус и маршрут. Надо сказать, что последний месяц, с тех пор как ремонт в Ольгиной местной квартире перешел в демонтажно-активную фазу (рушились межкомнатные перегородки, возведенные в тридцатые годы прошлого века; менялись водопроводные трубы и отопление; заново прокладывалась вся электропроводка), в общем, пыли и шума было много, Рита с Соней жили в другой квартире. Найденная всезнающей Манкой «однушка» располагалась совсем недалеко, стоила недорого и выглядела, соответствуя присказке — сердито. Что, впрочем, стараниями Риты скоро стало не страшным, а скорее аутентично-загадочным. Люди обладают разными талантами — кто-то воздух превращает в деньги, кто-то воду в вино, а один из Ритиных — создавать уют из ничего, из практически голых стен, пустых окон и холодных кухонь.

«А еще я умею мастерски создавать на ровном месте проблемы, вносить хаос в упорядоченные жизни, сомнения в прописные истины» — заговаривая себя и дальше, лишь бы не думать о тех, кого утром оставила в Москве, о своем запутавшемся в конец отношении к ним, Рита смотрит в окно на городские фасады, вывески над магазинами, напоминает сама себе, что непременно нужно еще в кондитерскую зайти, купить для Соньки ее любимый десерт. Они с Дианой Рудольфовной прибудут чуть позже поездом из Городка и опять будет шумно, многословно. Опять Диана Рудольфовна будет мягко намекать на содержанский Ритин статус, а последняя будет спорить, что ничего общего с банальной содержанкой в ней нет, что Ольга просто помогает встать на ноги и вовсе не из меркантильных каких-то побуждений и даже не потому, о чем с Дианой они все еще старательно не касаются в разговорах.

«Мама — мама, — тихо вздыхает Рита, собираясь выходить на следующей остановке. — Мы с тобой видим два совершенно разных фильма про одну мою жизнь. Как бы мне хотелось иногда обладать твоими математической логикой с олимпийским спокойствием и уверенностью самурая, а взамен я бы поделилась с тобой тем огромным ощущением полета, который и дает мне свободу жить — хотеть то, что хочу, а не то, что определено судьбой, веками, неписанными сводами правил или выгод. Возможно, тогда ты поняла бы, о чем я пытаюсь тебе сказать, а я разобралась бы в произошедшем душевном кошмаре, поняла бы систему алогичности собственных порывов. Хвала кефиру, хоть не поступков!».

«Я ее больше жизни люблю, мамуль! Но вовсе не за помощь, хоть она и сыграла огромную роль во всей моей неоконченной еще истории. За помощь можно испытывать огромную благодарность, бесконечную признательность, но не любовь. Я люблю Ольгу, но для того, чтобы быть с ней, мне нужно вырасти. Понимаешь? Это совсем другие отношения» — уже шагая по ледяному асфальту, мысленно Рита беседует с невидимой мамой, все чаще в таких беседах примеряющей плащ Совести. В ответ городская улица высится домами и, подмигивая светофорами, с развязностью уличной торговки бросает — «А вторая тогда откуда взялась? Из анекдота про странную женщину?».
И прежде чем Рита успевает что-либо ответить, фонарный столб роняет с высокомерным снобизмом — «Нет, просто дама привыкла попроще и устала от Ольгиной сложности».
«Её благодарность давит, превратившись в долг» — заподдакивала мостовая. — «Ольге она должна теперь быть благодарной, а Мей нет. Мей теперь эталон свободы. И от сумасшедшей энергии иногда ведь очень хочется отдохнуть в бессловесном спокойствии».

В ужасе проглотив язык, Рита убегает от странных говорящих столбов со светофорами через остановившийся проспект. Рядом с ней спешат иные озябшие прохожие, прячущие от холодного ветра носы, а кто сердца.

«Ну, хорошо-о» — с видом мирового судьи, разбирающего «запутанное дельце», временно соглашается город, — «тогда следующий вопрос…» — но его очень вовремя заглушает идущий мимо трамвай, озабоченный лишь своим внешним видом и расписанием. Нырнув же в двери кондитерской, Рита надеется вовсе скрыться от преследований и допросов.
Здесь она здоровается с уже знакомой местной продавщицей, кивает на ее простой вопрос нехитрыми — «да, как обычно, для Сони и для мамы. Да, приедут скоро. Спасибо. Передам», забирает пакет, расплачивается картой и, искренне желая всем хорошего дня, продолжает нелегкий путь домой, где непременно можно спрятаться от любых внутренних диалогов за дела повседневные. Удивительная они вещь! Ими без особых усилий можно почти мгновенно заполнить любое пространство — как внутреннее, так и внешнее. В них можно все что угодно утопить. Из них легко смоделировать цирк, театр или базар. Единственное, что недоступно при работе с этим лайф-приложением, так это логическое прижизненное завершение дел. То есть говоря языком человеческим — пока ты жив, повседневные дела нельзя закончить, выключить или отписаться от них. Чему, впрочем, Рита сейчас искренне рада, ибо завершать свой жизненный путь не настроена, а лишь затеряться до времени в толпе «дельных пунктов» от «собак памяти».

Спрятавшись в тишине и тепле квартиры, Рита уже почти убедила себя, что там, за дверями нет никакой Москвы, не было никогда Мей — Соляриса и океана в одном лице. «Есть только мы с Ольгой, мама, Соня и эти ее любимые «пироженки».
Чувствуя наконец в себе силы, искренне и с любовью сказать «привет, я доехала», Рита только сейчас набирает телефонный номер для обещанного звонка и, шаря по комнате в ожидании ответа, перебирает вещи. Взгляд предательски останавливается на уже прочитанной сегодня фразе, где без последнего слова (его не видно в тени) в корне меняется смысл — «Если бы двери восприятия были чисты, всё предстало бы человеку таким, как оно есть…».

0

23

В двухнедельной войне коммунальщиков против снега последний одержал безоговорочную победу и плотно обосновался во всех городах страны. Поля, леса и прочие просторы защищать было некому, поэтому они без сопротивления сдались в плен и с превеликим удовольствием успокоились до весны под толстенным пуховым одеялом. Великая белая равнина засверкала в подлунном мире.
Малые Городки сначала сердито топорщились козырьками подъездов, разгоняли снег маршрутками, особо спешащими в час пик при любой погоде, а затем ворча нахохлились домами, оставив право прохожим самим решать — вступать ли им в бой с полчищами сугробов или остаться дома.
Средние и большие Города перешли в режим партизанской войны, окопавшись (или ежедневно раскапываясь) преимущественно в центральных районах, отдав окраины на откуп неприятелю.
И только Москва геройски еженощно и ежедневно вела крупномасштабные наступления на «белых ходоков» от природы. Она сгребала их снегоочистительными машинами, человеко-дворниками, посыпала химикатами (которые, съев снег, принимались нещадно жрать обувь). В общем — сражалась как могла.

Вера далека была в своих мыслях, делах и поступках от каких-либо боевых действий. Удивительно и незаметно ее жизнь пропитало неожиданное, сродни давно забытому детскому, предчувствие прекрасного, предвкушение волшебного праздника, в ходе которого сбываются самые сокровенные мечты. И по всем приметам оно не было самообманом. Обрушенная историческая стена заново обросла штукатуркой, которую и сам Алексей Геннадьевич не отличил бы от оригинала. Чрезвычайное происшествие, не так давно потрясшее Компанию, никак не коснулось Веру лично.

Подпевая — «Где ты бродишь теперь, Капитан белый снег?» — Вера слегка качает головой в такт балладе, негромко наполняющей салон машины, и улыбается летящим навстречу в вальсовом ритме матовым огням фонарей. От их света тепло на душе. Или от песни. Или от вечера, проведенного в интересной компании. В любом случае жизнь настолько приятна, что страшно даже задуматься — почему она вдруг стала настолько приятной.
И эту мысль Вера тоже отпускает мимо, провожая ее лишь краешком улыбки и негромким:
— Как любит выражаться Антоша Вадимович «если работает — не трогай». Вот и не будем копаться пока в почему, а просто расслабимся и получим, наконец, от жизни хоть маленькое, но удовольствие.
— Капитан белый снег. Без тебя у нас гладь, без тебя у нас тишь. Толкователи снов говорят, что ты спишь. Только что с них возьмешь, капитан…

Полной неожиданностью, от которой Вера все-таки потребовала объяснений, стал Семенов Вадим. Перетаптываясь с ноги на ногу, он явно изрядно замерз и, видимо, давно уже стоит на посту у Вериного подъезда.
В удивлении слегка замедлив шаг, Вера вскинула брови:
— Ты? — выдохнула она вместе с облачком пара, еще раз окинула бывшего мужа уже более внимательным взглядом, ища в его лице знаки, невербальные намеки. — Что-то с Антоном?

Но Вадим выглядел как обычно и ничем не отличался от себя полудневной давности, когда встречались в офисе. Только нос покраснел от холода и волосы уже начали покрываться инеем.
— Вот почему всегда сразу с Антоном? — фыркнул он одновременно радостно от того, видимо, что Вера наконец появилась, и сердито, как обиженный на маму ребенок. — А у меня лично проблем не может быть? Или теперь ты со мной только в офисе говорить можешь и только по работе?

Не желая спорить, Вера пожала плечами. На ходу доставая ключи, она в другую руку переложила и снятые перчатки, и большую, но не тяжелую спортивную сумку.
— Ты все по йогам и массажам? — продолжил серию вопросов Семенов, только сейчас отметив «спортивный прикид» и «эти штуки». — Кучеряво живешь!
— Не жалуюсь, — подойдя ближе, Вера остановилась, не торопясь входить в подъезд. — А ты мне ключи привез от разменянной квартиры? — она сделала круглые глаза, — или от новой?!

Странно выдохнув, как паровоз, глянув в сторону, а затем слегка искоса исподлобья, Вадим словно выдавил из себя:
— Гениальная идея посетила мою седую голову. В которой теперь я здорово сомневаюсь…
Он глядел на Веру испытывающе и с какой-то очень острой, тайной нуждой, возможно, надеждой.
Вере стало по-человечески жаль этого немолодого гордого человечка. Она уже прекрасно знала, зачем он здесь и что нужно-то ему всего лишь немного тепла, участия, понимания.
— В голове или идее сомневаешься? — переспросила Вера совсем не те слова, которые собиралась произнести сперва. Эти были мягче, примирительнее.

— В гости я хотел к тебе напроситься, — уже предугаданно буркнул Семенов. Странно, как, взрослея, а иногда и старея, люди, меняясь внешне, внутри остаются прежними. Жутко, когда из-под маски почти пятидесятилетнего мужчины на Веру смотрит шестнадцатилетний подросток, прождавший два часа у подъезда, чтобы, напустив браваду, буркнуть свое далеко неуверенное «в гости я…».
Это было давно, это было совсем недавно — точно такая же сцена всего лишь каких-то сколько-то лет назад.
— Гений твой доморощенный предателя мне нашла, — еще более сдавленно признался Вадим, и теперь отступили бравада с неуместной иронией. Проступили разочарование рука об руку с болью, с досадой, с жизненной необходимостью в понимании, в беседе на одном языке с созвучными интонациями.
— Только без глупостей, — на всякий случай Вера очертила еще раз новый контур границ. Строго посмотрела на бывшего мужа, в котором бессменно задержался друг детства, дождалась вынужденно-пацанячьего — «ну, ты, блин, даешь» и только потом открыла дверь.

Из «глупостей» на уме Вадима было просто отключить телефон — «А чего? Тебе можно же!», посидеть в теплой кухне, глядя, как Вера на скорую руку готовит что-то знакомое с юности, что уже вкусным будет казаться по умолчанию, а потом говорить — говорить обо всем бесконечно.

— У тебя, Вер, — потирая все еще не отогревшиеся до конца руки, Вадим огляделся в незнакомой обстановке. Последний раз он был здесь еще в старой квартирной версии.
— Крепкого у тебя чего-нибудь не найдется? Я прямо… не заболеть бы.
— Садись, — Вера махнула в сторону обеденного стола. Походя достала из стенного шкафчика недопитый коньяк (с того вечера, как беседовали впервые здесь с Мей, почему-то больше не тянуло добавлять в него кофе), достала бокал. — Дальше сам, а то у меня отбивные сгорят.

Дважды повторять не пришлось. Не глянув на этикетку, Вадим вытянул пробку, плеснул в бокал жидкость цвета темного янтаря и тут же опрокинул в себя, с шумом затем выдохнув «иэх!».
— А тебе? — спросил Вадим, проводив ощущение тепла, лихо прокатившееся вниз по горлу и пищеводу.
— Не, — Вера поставила на стол два салатника с разными салатами, тарелку с нарезкой, горчицу и еще какие-то острые соусы, достала из духовки разогревшуюся картофельную запеканку, мысленно усмехнувшись, что ведь будто «*опой чувствовала, когда эту странность покупала».
— Ешь, я сейчас, — она вновь отвернулась к плите, попутно задаваясь вопросом — «Что это? Инстинкты? Привычка? Рефлекс, как у собак от науки — кормить, привечать и готовить. Какого черта я вдруг развела такую активность у плиты?».

В темном зеркале оконного стекла полупрозрачная Вера глядела в себя или сквозь собственное отражение вслед удаляющимся фигурам девушки с собакой. Очертания кухни в отражении напомнили очертания офиса.

— Так… — отвлекаясь от наваждения, Вера хватается за ближайшую мысль с целью слепить из нее вопрос. — Ольга нашла, говоришь, предателя? Как? Расскажи.
Выложив на тарелки отбивные Вадиму и сваренную заранее в пароварке рыбу себе, Вера вернулась с ними за стол теперь уже точно не собиралась в ближайшее время подниматься.
— Ууу! — потер ладони мужчина-мальчик, не сводя с жареного мяса взгляда, блестящего аппетитом и алкоголем.

Притупив слегка первый голод и чувствуя себя здесь по-особенному свободным, Вадим поведал о том, как Кампински две последние недели почти не вылезала из офиса, корпея над проектно-строительной документацией обрушившегося объекта, а затем с присказкой «это не-воз-мож-но» нашла Семенову и ошибку, и доказательства того, что ошибка допущена была намеренно.

Вера удивилась на то, что она и представления не имела о мозговом штурме, творящемся буквально под носом. Взгрустнув, представила, а точнее вспомнила в мельчайших деталях — поздние офисы, непосильные задачи и упрямую Ольгину присказку, с которой она заставляла эти задачи ей покоряться.

— Отпустил я Ольгу после в этот ее Питер, пока она мне всю контору не разнесла, — усмехнулся Вадим и поежился. — Вот ведь нрав.
Отталкиваясь от собственных мыслей с окраской «Кампински», Семенов через стол посмотрел на девочку, с которой прожил уже больше, чем половину собственной жизни, на женщину, которую, оказывается, никогда не знал до конца.
— Ей и правда с такими яйцами нужно было родиться пацаном, а? — сделал очередную попытку понять, но Вера лишь пожала плечами, ответив, что в таком случае, она была бы совсем не так интересна.
— А еще… — вдруг вспомнил, что давно крутилось в памяти, а прояснилось сейчас, развязно продолжил Вадим. — Дашку Шеппель она мне напоминает. Помнишь эту по кличке Парторг?

Глядя на Веру, с которой учились на одном потоке в институте и знали одних и тех же людей, Вадим ждал, что теперь-то она точно рассмеется сравнению, но Вера опять отреагировала неожиданно — она лишь очень тепло улыбнулась, будто увидела в словах Вадима родное лицо, но не его, а ее, мечтательно вздохнула и промолчала.
— Ты… — Семенов растерянно едва не выронил вилку из рук. — И тогда уже…
— Да у них с Олей много общего, но не внешне, а внутренне, — подтверждая гораздо большее, чем предполагал Вадим, улыбнулась Вера. — Когда она еще только пришла, я это с первого взгляда увидела. И самое смешное, что Даша была влюблена в Вику Писик, помнишь ее? Почти точную копию Али Христенко. Удивительно, как иногда цикличны события и встречи.
— Ве-ер? — севшим голосом протянул обалдевающий с каждой минутой все больше Вадим.

— Ты не сказал, кто предатель, — решив, что хватит с бывшего откровений, Вера подтолкнула состав разговора в ином направлении. — А еще — зачем он это сделал и что ты теперь будешь делать с ним?

Как ни в чем не бывало она отправила в рот очередной кусочек политой лимонным соком рыбы и посмотрела в большей степени на коллегу сейчас, чем на мужа или друга.

Однако Вадиму не так легко перестроиться. Не так легко вновь взвалить на себя груз, который вот только что удалось немного ослабить.
Тяжело вздохнув, Вадим плеснул себе еще коньяка, выпил, помолчал, глядя перед собой.

Какая бы ни была Компания для кого, а для них с Верой она семья, для Вадима — детище. Предатель…
Вера поняла, что не знает, с кем или чем можно сравнить человека семьи, намеренно пошедшего против тех, кто верил ему, доверял.

— Не хочу сейчас, — тяжело и словно вынужденно ответил Вадим. Этот нож из тех, что навсегда останется торчать в спине несмотря ни на время, ни даже на прощение.

— В понедельник узнаешь, — захмелев и расслабившись в компании «боевой подруги», как он любил то ли в шутку, то ли всерьез, но непременно со смешком называть Веру, Вадим никаким образом не хотел взваливать сейчас снова тот груз на плечи. — Давай вообще о другом. О Надюхе, вот, например, — он обвел взглядом все доступное квартиро- пространство, намекая на «хозяйку хором», тоже бывшую некогда их сокурсницей.
— Как она там в земле этой своей обетованной?

Не выдержав, Вера рассмеялась.
— По земле она ходит. Не наговаривай. На новый год собирается приехать.
Подумав еще, решила поделиться в ответ на Вадимовы откровения своей страшной тайной, которая недавно благополучно и удивительно разрешилась.
— …только задела, представляешь? а она как посыплется! — живописала она историю с разрушением исторической штукатурки. — Помнишь же Алексей Геннадьевич всякие такие уникальности делал? Единственную оставили при ремонте, а я ее в хлам и песок.
— И чего? — включился в ленивый интерес Вадим, оглянулся, приметил знаковую стену. — На месте все ж вроде.
— Конечно теперь на месте! В том-то и дело! — с жаром подтвердила Вера. — Реставратора пришлось нанимать, чтобы по фото восстановить утраченное. Потому что я не представляю просто, что было бы с Надей, утрать она последнюю память…
И действительно, не находя нужных слов, Вера слегка запуталась в старых и лишь головой покачала, а Вадим рассеянно кивнул. Стена и Надя его не особенно трогали. Шаря взглядом по студии, он заметил мягкую игрушку, упакованную в шелестящую бумагу и украшенную шариками.

— А это что? — пьяно хлопнул на Веру глазами. — Поиздеваться хотела? Как обычно, да?
Вера, в свою очередь, проследив взглядом, удивилась. — «Над кем?».
— Тоха все-таки проговорился? — с оттенком вести о предателе горько усмехнулся Семенов, чем ввел Веру в еще большее замешательство.
— В смысле? — мысленно перебирая варианты, она навскидку выбирает самый логичный. — Они решили еще раз рискнуть?
В двух прошлых беременностях их невестки оба раза случились выкидыши. Вера грешила на Семеновскую наследственную неверность. Вадим переживал в себе. Теперь он с сыном был гораздо ближе, чем Вера, и обладал большей информацией о делах, творящихся в сыновней семье.

— Да брось, — Вадим попытался вновь склеить вечер, но Вера, буквально вцепившись взглядом в бывшего, явно сболтнувшего лишнего и не знающего, как куда отступить, уже почуяла подвох.
— Так это… кому медведь? — переспросил Вадим.
— Соколовскому. Сыну его скоро год, — вкрадчиво ответила Вера, цепляясь за воровато ускользающий Вадимов взгляд. Последние слова ее однако заставили тот взгляд сверкнуть искренней злостью:
— Аа, предателю?! Ну-ну…
— Но ты говорил о другом, — даже эта новость не смогла перебить Верин охотничий до «нюансиков» нюх. — С предателями позже. О чем Тоша мне не должен проговориться?

В паузе и поединке взглядов победителей ждать невозможно долго, ибо силы давно равны.
— Я ему позвоню сейчас, — вкрадчиво произнесла Вера, применяя запрещенный прием. — И буду мучить до тех пор, пока не признается, или лучше невестке сразу?
— Брат у него скоро родится! — выпалил Вадим с интонацией «Ты меня вынудила! Я не виноват!». — Брат! Понимаешь? Сын у меня в январе родится еще один.

Тишина заморгала удивленными ресницами. Вера слегка опешила.
— Ка-а. кой. еще. Ты? — она округлила глаза.
— Да, я хотел тебе сказать, но не решался. Не знал, как ты… — Вадим защищался словами как мог.
— То есть… подожди, — мысленно вычисляя, Вера постепенно приходила в ужас, — на момент, когда я еще даже не решила ничего, кто-то из твоих уже был в залете?
— Если бы ты не решила, я сам не ушел бы никогда! — буквально крикнул в ответ Вадим. — Ты сама меня поставила перед фактом! Собрала вещи! Гордо укатила в новую жизнь! Что мне оставалось в таком случае делать?
— Иди к черту, Семенов! — взорвалась, наконец, Вера, чувствуя и обиду, и взлетевшее до небес раздражение, досаду плюс миллион не названных пока оттенков, которые еще долго будут засыпать ее мир горячим пеплом.
— Уходи! — не желая с ним больше сидеть за одним столом, она поднялась первой. — Прямо сейчас забирай свою куртку, медведя этого и уходи! Убирайся к черту! Катись уже к своей на сносях!..

Что еще она кричала, пока Вадим натурально не сбежал, не вспомнит никто, потому что Вера вообще никогда еще в жизни не кричала так, таких слов и кому бы то ни было. Слова бились рикошетом, догоняли беглеца и жалили в пятки, заставляя бежать быстрее, разрушая все подряд шаткие мостки.

— Ненавижу тебя! Презираю! И ненавижу еще раз! — негодовали обида с жгуче-острой досадой, от которой трудно было дышать, и Вера буквально задыхалась прорвавшимися сквозь все внутренние барьеры эмоциями. Так люди утрачивают Веру.

— Медведь для предателя… — спустя энное время заметив отсутствие Семенова, голосом, охрипшим от крика и слез, Вера и расплакалась тихо. — Очуметь, как же я угадала!

0

24

Угадать невозможно. Предсказать тоже. Иногда оно является раз в полгода, а иногда может без предупреждений и предчувствий обрушиться сразу серией атак. Сжимая кулаки, чувствуя, как по спине струится холодный пот, Мей из последних сил старалась удержаться в гаснущем мире. Реальность меркла, вращалась, ускоряя движение к центру, уже провалившемуся в черно-липкую, чавкающую кошмаром, воронку.

Коротко остриженные ногти невозможно глубоко вонзить в ладони, и сообразив какой-то искрой уже почти превратившегося в зомби сознания, как еще можно «задержаться», Мей кусает сама себя за тыльную сторону кисти. Не самый надежный, но единственно доступный способ. Ухватившись остатками памяти за пульсирующие отголоски острой, щемящей боли, Мей держится за нее, находясь на краю пропасти безумия, которое со всех сторон тянется отвратительными, бесформенными и голодными щупальцами, шипит, стонет. Оно хочет жизни, которой в нем нет по определению, оно хочет крови и ужаса.

За острую боль, как за тонкую-тонкую нить, Мей медленно вытягивает себя на поверхность зыбкого бытия. Паника медленно нехотя выпускает из орудия пытки — игольчатых рукавиц, обещая вернуться не раз еще, возвращает пока контроль над дыханьем, выравнивая из прерывисто-собачьего в медленное, человеческое.

Вдыхая медленно-глубоко, Мей, словно губка, впитывает в себя звуки, запахи, ощущения — майка промокла от пота, прилипла к телу — холодная. Мышцы свело до ноющей тупой боли. На пересохших губах отвратительно соленый привкус железа.
Выдыхая, она роняет прокушенную руку. В глазах сквозь густые, как кисель, слезы брезжит какой-то шатающийся свет. Лицо обдает горячим и влажным дыханием, превращающимся в горячий, мокрый язык.

Слабо защищаясь от проявленной беспокойности Друга, Мей зажмуривает глаза, обнимает пса, никак не понимающего, что же такое ужасное происходит с его человеком. Его хозяйку, всегда такую спокойную и уверенную, вдруг словно смяла невидимая страшная сила, как люди бездумно сминают фантик от конфеты или проигравший лотерейный билет, а затем выбрасывают.

— Все… все… — отталкивает Друга девушка. Она сидит у стены в пустой комнате. Свет, падающий из дверного проема, чертит на полу неправильную геометрическую фигуру.
«Я не помню, как зажигала его, — сама себе мысленно произносит. — Который час?».

Слегка подвывая, Друг заглядывает в лицо Человеку.
«Я так беспокоился!» — говорит он глазами и невидимым внешне, лишь ментально, образом какого-то сиренево-предгрозового облака.
«Ты больше так не делай, а?» — неуверенно вильнул хвост.
— Сама не хочу, — чувствуя под пальцами теплую, гладкую шерсть, под шерстью напряженные мышцы, Мей гладит пса по холке. — Ну, чего ты, дурашка?

Приступ свалил неожиданно, как удар в спину. Кажется, она собиралась что-то еще доделать в ремонтной комнате. Основная работа окончена, какой-то штрих Мей не понравился.
— Не помню, — мазнув по стенам пространным взглядом, Мей сама себе отвечает, что без света уже ничего не видно, что вспомнит завтра, а сегодня нужно к людям.

Поднявшись, Мей тащится в ванную комнату, где, старательно избегая увидеть собственное в зеркале отражение, склонится над умывальником — омыть лицо холодной водой. Затем найдет в аптечке перекись и пластырь — обработать ранку на руке. И если даже кто-то заметит и спросит, что само по себе вряд ли, всегда можно отвертеться предлогом — «стройка же, дело такое». Правду знать не просто необязательно — противопоказано. Об этом кошмаре, этой темной стороне идеальной личности (личины?) Мей никто не должен даже догадываться. Потому что нет на солнце пятен — оно должно всегда и всем светить ровно, без перебоев, без условий, а если нет, то и не солнце оно в таком случае, а жалкая китайская подделка.

Умывшись, Мей переоденется, кинет противно влажные от пота вещи в жерло машины, включит на стирку в режиме «спорт». «Ничего тренировочка вышла — напряженная».

«Хорошо, — отмечает сама себе проснувшееся чувство темного юмора. — Мир выжил потому, что умел смеяться, значит, и для меня пока не все потеряно».

«К следующему я постараюсь быть готовой заранее» — обещает себе Мей, отгоняет мысли о том, что, возможно, погорячилась с радостью остаться одной в длинные праздники.
«Справлюсь» — твердо обещает себе. Темнота, сгущаясь по углам, сомнительно шушукается с темнотой за окнами.

Морок или как мать его называла «дурацкий порок» преследовал Мей всю жизнь, сколько она себя помнила. Пожалуй, он был даже одним из первых воспоминаний в принципе — мрак холодный, глубокий, глухой настолько, что высасывает из тела тепло, из сознания разум и глушит пронзительный детский крик прямо на губах.
В детстве все единой напастью выливалось в один невозможный кошмар, кончающийся чаще всего полуобмороком. Только когда прекращался рев, мать заглядывала в чулан, где каждый раз запирала «бесноватую». С непременным неприязненным — «ну, все?», она тащила едва живую Мей умываться, а потом, шипя что-то о «позоре на мою голову», отправляла «ненормальную» спать. О том, чтобы узнать, что мучило Мей, даже речи не шло. Маленькая Мей тоже не задумывалась об этом, повзрослев, стала догадываться о причине, но ужаснулась на то, что, возможно, она правда и сама себе запретила копать в этом направлении, приняла как данность — приступы есть, нужно просто научиться их обходить.

Легко сказать. Годам к тринадцати Мей постепенно научилась предчувствовать, предугадывать приближение темной хмари и выбегивать ее тоску, отворачивалась от себя внутренней, претворяясь не собой, а случайным прохожим. Иногда это спасало, иногда нет, и тогда тоска вцеплялась в свою жертву, заунывно-ласково что-то нашептывая, хваталась за шею, сдавливала до потери воли, до потери себя, тянула вниз. Мей вновь захлебывалась темнотой, но, к сожалению и ужасу никак не могла утонуть в той темноте окончательно, понимая, что теперь бесконечность ее удел — холодная, липкая, булькающая кошмарами.

Такой Мей однажды застала Юлька — первая юношеская влюбленность, та самая «серьезная девочка с собакой». По окончанию школы и поступлению в ВУЗ они с Мей начали взрослую жизнь, сняли на двоих комнату и для всего мира «не в теме» были «просто соседками». Позже Юлька рассказывала, что сама испугалась до жути, но не растерялась и поступила так, как почему-то советовала интуиция — она вывела Мей из странного «скрюченного» состояния, что есть силы лупя по щекам, она выхлестывала из сознания Мей этот мрак и выхаживала потом свет, прижимая дрожащую подругу к себе, ревя вместе с ней и словно по кусочкам собирая рассыпавшуюся мозаику, выпаивала черным, горьким до терпкости чаем, никогда не поминая «чертей» всуе. Она была рядом — верная, готовая защитить, поддержать. Хранительница, земной ангел, посланный Мей — лучший друг, к которому сама Мей никогда больше не посмеет вернуться за помощью.

Свистнув Друга, Мей выпустила пса в подъезд, закрыла дверь, растерянно еще раз проверила — не забыла ли чего? Поводок, ключи, телефон… руки и ноги казались ватными.

Так получилось, что мать давно и благополучно забыла о «дурном пороке» ненормальной своей дочери, а больше никто, кроме Юльки, о нем не знал, даже Тома за пять лет совместной жизни с Мей.

Прекрасная Тамара — специалистка по античной литературе, древне- и ново- греческим языкам, приглашенная прочитать несколько лекций для второкурсников. Завораживающе-красивая, фантастически умная — «и слишком властная» — с первого взгляда преподша буквально влюбила Мей в себя «всей собой» и до тошноты не понравилась Юльке. К тому моменту Юля с Мей находились на уровне «истинная дружба», успешно, хотя и не безболезненно преодолев уровень «первая любовь». О дружбе и преодолении можно было судить еще по тому, что в их комнате появилась третья жительница — легкомысленная студентка филфака вечно без денег и царя в голове, значащаяся новым Юлькиным увлечением, напрочь не отличающая Шпица от Лабрадора, но зато умеющая улаживать бытовые конфликты и пафосно рассуждать о любой из существующих поэзий. Последним качеством Юлькиной подруги Мей воспользовалась не раз, прося девушку подобрать что-нибудь прекрасное и не заезженное, чтобы с цветком отправить своей греческой зазнобе. А Юлька злилась.

«Она лжива!» — кричала Юлька в сердцах, когда Мей уходила в новую жизнь, сама еще не веря до конца в собственное счастье.
«Ты поймешь, что я права, и вернешься! Вот увидишь!» — продолжала кричать Юлька в раскрытое окно, опасно свесившись с подоконника.
«Никогда!» — одними губами ответила Мей, уходящая в арку, уносящая в рюкзаке нехитрые и небогатые свои пожитки.

Закурив так, будто не делала этого уже лет сто, и теперь лишь двигательная память работает — поднести огонек, вдохнуть… Мей выпустила струю дыма. Смешанный с паром, он маленьким синим клубочком понесся к звездам.
«Пять лет прошло? Чуть больше?» — мысленно попыталась сосчитать Мей разницу между серединой мая и концом декабря, а потом бросила, вернулась к насущному.
«Морозно сегодня» — спрятала зажигалку в карман.
Не торопясь Мей с Другом отправились в вечерний обход границы по шуршащему ледяным крошевом тротуару. Мей не глядела на прохожих, но они были странно нужны ей сейчас, будто наглядные примеры, что планета обитаема, что они совсем почти такие же, как и Мей, только без приступов черной паники, что в принципе она не одна.

В основном люди попадались навстречу, шли со стороны метростанции и с автобусной остановки, наверное, возвращались с работы. В большинстве своем лица и фигуры уже знакомы Мей, примелькались за почти три месяца ежевечерних встреч, а некоторые даже здороваться начали. Мей не помнит, кто и с каких времен, просто всегда вежливо отвечает, иногда задумываясь — «а как скоро они забудут меня, перестав встречать?».

«Все-таки и я что-то упустила» — свербит мысль, никак не превращаясь в определенный образ, оставаясь фантомом, пока не вспыхивает восклицанием — «Точно же! Кампински!».
Ольгу Мей заметила, возвращаясь (сегодня холодно, а потому далеко не пошли, решили не морозить лапы и слабость Мей давала знать).
Вернее, сначала она срисовала знакомую машину, остановившуюся у подъезда, а затем и фигуру, вынырнувшую из автомобиля, и прибавила шаг.
— Привет. Чего не отвечаешь? — спросила Кампински, когда Мей почти приблизилась. — Я звоню, звоню. Так и уехала бы с твоими подарками.
— С чем? — неподдельно удивилась последняя. Ольга звонила сегодня днем предупредить, что вечером заедет с очень важной миссией.

— Я не знаю, не смотрела, — багажник мягко открылся, обнажив заклеенную скотчем картонную коробку. — Вера просила передать, говорит, ты в курсе.
Ольга чуть внимательнее пригляделась к подошедшей Мей, когда та с совсем уже несвойственным ей выражением лица глядела в черный экран молчащего смартфона — «звонила, говоришь?».
— Разрядился? — буркнула еще раз, словно уточняя сама у себя, но телефон молчал и не собирался включаться.
— Ты в порядке? — уточнила в свою очередь Кампински, пока еще неосознанно считав с действий Мей что-то неправильно-настораживающее.
Мей как могла обыкновенно отмахнулась:
— Пару дней и нормально. Простуда.

Друг тоже не выказывал беспокойства, а нюхал воздух и, с любопытством виляя хвостом, норовил заглянуть в открытый багажник.
— То есть нет места трагедии? — соглашается с обоими Ольга. Похоже, она в отличнейшем расположении духа и предвкушении праздника, а потому даже не против поболтать в своем стиле. — Знаешь разницу между трагедией и драмой?
— Ну! — усмешка Мей красноречивее тысячи слов, ведь это не элементарно, но очевидно…
— А в двух словах объяснить сможешь? — негромко и почти ласково Ольга гасит едва не сорвавшийся с губ Мей поток незапланированного красноречия.
Мей от неожиданности даже забывает о приступе и удивленно хмыкает:
— Эээ… Прямо вот только в двух? Принципиально? Вряд ли.

— Ну… в четырех, окей, — Ольга, вспоминая, тоже не могла сдержать усмешку. — Одна очень интеллигентная дама между беседами о высоком сказала — «Чтобы вы никогда больше не забыли и не перепутали, каждый раз, задумываясь над этим вопросом, представьте себе Машу. У Маши большая жопа — это трагедия, а то, как она с этой жопой живет — это драма». И знаешь, дама оказалась тысячу раз права — забыть такое действительно никогда теперь не получится.

В ожидании ответа, а потом хоть какой-нибудь реакции, Ольга поглядела на отрешенно молчащую Мей. Та стояла рядом, всего в полушаге, но будто находилась где-то очень, очень далеко. Что у нее на уме, на душе? В памяти всплыли слова Риты, которым раньше Ольга не придала значения.
«Помнишь, мы читали с тобой про оружие, которое уничтожает живое — людей, собак, кошек, не разрушая при этом зданий…» — из недавнего прошлого донесся лишь ей одной слышный Ритин голос. — «Мей очень похожа мне на такой город. Что-то произошло у нее, что-то долгое время происходило и оставило только стены, пустые комнаты».

В тот момент те слова Ольгой услышаны были иначе, чем сейчас. К исходу второй минуты молчания Кампински уже начала сомневаться в том, что она вообще произнесла что-то вслух, а не в ходе обычного своего внутреннего монолога, Мей неожиданно рассмеялась так, будто сейчас разрыдается. Громко, безудержно. Это одновременно выглядело комично и трагично.
С удивленным интересом вскинув брови, Кампински несколько минут взирала на хохочущую Мей и на память ей приходил недавно просмотренный фильм, где герой примерно так же смеялся, когда ему в пору реветь было или драться, красил волосы в зеленый цвет, обожал клоунский грим и в итоге, укокошив пару (вроде?) человек, стал символом беспорядков в городе.

— Это — гениально! — стонала Мей, вытирая слезы. Грима на ней не наблюдалось, зеленых волос пока тоже. Бледность чуть больше обычного.
«Но спишем это на простуду» — решила для себя Кампински, уточнив на всякий случай еще раз:
— Ты точно в порядке?
Мей закивала головой.
— В полном! — твердо ответила она и вытерла остатки слез. — Куда там грекам с их многотомными рассуждениями о трагедиях! Маша — вот кто истинный Гений!

«Ох уж мне этот творческий Питер в своих питерчанках! Никогда не знаешь, что именно насмешит их до слез» — хмыкнув пару раз за компанию, раз уж такое веселье, Ольга затем с некоторым усилием извлекла коробку из багажника, передала ее Мей.
— Держишь? Тяжелая, — отпустила, лишь удостоверившись в том, что Мей держит крепко.

— Однако, восторг Веры весом, — Ольга закрыла багажник, еще раз с любопытством оглянулась на Мей с ее теперь коробкой, собакой, странным выражением лица, на котором явно читалось что-то вроде — «надо же — она не забыла!».

«Собственно, что я знаю о ней?» — напомнила себе Кампински о том, что первое впечатление о незнакомых людях может быть очень обманчивым, и под холодной, обычно спокойной маской, вполне себе могут скрываться Африка с Испанией наперевес.
«А если дотошно перебрать факты, то уж ее-то поведение подчеркнуто идеально за все время нашего странного знакомства»

— А ты, значит, в Питер? — кажется, Мей слегка вернулась на землю (или тяжесть коробки ее вернула).
— Сейчас да. Люблю в ночь ездить, — честно призналась Ольга, улыбнулась тоже обычной своей улыбкой. — Послезавтра в Городок… — в одно мгновение представив себе все, что должна будет пережить в эти праздники, поглядела на Мей словно уже издалека, призналась:
— У меня даже в детстве таких шумных семейных никогда не было, как сейчас намечаются. Не поверишь — волнуюсь!

Перехватив коробку поудобнее, Мей тоже ответила широкой улыбкой:
— Прямо какой-то год исполнения желаний. Не знаю, загадывала ли ты семейное, а я, не скажу даже сколько лет, мечтала встретить именно так — без суеты, без необходимости веселиться.
— Просто почувствовать в тишине, как вращается земля и сменяются вехи? — Ольга вспомнила что-то свое. Признаться, с каждой секундой симпатия к Мей росла и крепла. — Да вы романтик, друг мой.
Мей отвесила шутливый поклон…

Прощались неожиданно горячо и очень искренне, нажелали друг другу всего самого наилучшего, договорились встретиться в новом году.
«Спасибо за все!» — кричала Мей Ольге вслед, а Друг ее махал ушами и хвостом.

0

25

Когда ее странные новые друзья скрылись за поворотом. Точнее — Ольга на машине скрылась от них, она все еще удивлялась непредсказуемости некоторых жизненных моментов и только хмыкала неопределенно-многозначительным — «нда-а».
Впереди выстилалась дорога в северный город. Позади оставались Москва и самые напряженные за весь уходящий год две недели практически без сна, где за напряженной работой по выявлению причин, приведших к обвалу на объекте, Ольга разбирала гораздо более сложную конструкцию своего отношения к неожиданно странной дружбе Риты и Мей, к своим отношениям с Ритой. И если в первом случае по заданию Семенова работа сводилась к выявлению ошибки в чужих расчетах, то во втором все было гораздо страшнее, и в обоих случаях Ольга буквально жопой интуицией почувствовала подвох.

«У Маши большая…» — нараспев, вслух, едва слышно приговаривала Кампински, корпея над цифрами и формулами и видя за ними, как за занавеской, Риту, живущую без нее в ее городе.
Звонки, сообщения — все не в счет. Они дают обманчивую близость и ровным счетом ничего больше.

— Что будет дальше? — отсчитывал равнодушно счетчик километры пути, наручные часы — время. Ольга нашла заковыку в проекте. Более того, она нашла доказательства намеренно совершенной ошибки и даже того, кто ее пропустил тоже намеренно. А вот ответы на свой личный вопрос так и остались непроверенными данными да еще после вот этой встречи с Мей вовсе свалилось в статус «неподтвержденные».

Единственное, что Ольга сейчас точно знала, что приедет она еще затемно, и город в основной массе своей будет спать.
Возможно, Рита проснется, едва щелкнет замок в дверях, выйдет сонная, закутавшись в плед…
— Или нет, но тоже не страшно — оставляя позади все волнения уходящего года, недомолвки с непонятками, забирая с собой только чудо случившейся встречи на краю мира в Городке, Ольга сейчас хотела только увидеть Риту. Просто коснуться ее, пусть даже это будет последняя их…

Дальше усталый мозг саботировал процесс и отказывался понимать, воспринимать что-либо, кроме дорожных знаков. Тело будто само по себе вело машину исключительно приобретенными инстинктами, а Ольга смотрела в темноту предстоящей встречи и уже не гадала ни о чем.

Ни в одном из представленных вариантов она не угадала. Рита не ложилась в кровать и не встречала Ольгу у дверей. Прислонившись спиной к стене, вытянув ноги на второй стул, Рита спала в кухне, фрагментарно освещенной светом настольной лампы. Слух ее надежно укрывали от посторонних звуков большие наушники. Плед, придуманный Ольгой в дороге, тоже присутствовал, правда, уже наполовину сполз на пол. Ноутбук на столе, едва не тонущий в бумажных конспектах с чертежами, давно погасил свой экран и солидарно спал вместе с хозяйкой.

Вот она — Рита. Ее Рита.

Пройдя почти бесшумно по квартире, Ольга остановилась с вдруг пропавшим куда-то дыханием, словно весь земной воздух исчез в одночасье, и в тишине и вакууме остановилось время.

Все неважно.

Удивительно, как сон иногда меняет лицо. И вроде все те же черты — Ольга скользит невесомым взглядом по губам Риты, чуть приоткрытым во сне. Она любит эти губы слегка покусывать, она помнит, как впервые коснулась их там, в странном прошлом, как потерлась кончиком носа о Ритин, с его невидимой встроенной функцией «кошачье любопытство», как глядела на отражающееся солнце в ресницах, увеличенных тенью. Каждая черточка ей дорога в этой женщине, и какие невыносимые чувства она вызывает в ней с самого начала. Смесь невесомой нежности небесного оттенка со стальным блеском собственничества и фиолетово-красными языками страсти, в противовес первым — восхищение, признательность. Наверное, ее мысли прозвучали слишком громко и разбудили саму виновницу Ольгиного неспокойствия.

Приоткрыв глаза, Рита со слабой улыбкой мечтательно потянулась, встряхнула волосы, едва при этом не уронив наушники. Она глядела на Ольгу сквозь недосмотренные сны, первые несколько секунд считая ее тоже всего лишь очаровательным, бестелесным видением, и наравне с любовью в ее взгляде сквозило такое острое сожаление о разлуке, что у Ольги до боли сжалось сердце.
«Господи, да какие глупости я тут себе понадумала!» — мысленно обругав себя немыслимыми словами, она наклонилась над любимой, приблизила лицо к лицу, заглядывая прямо в темно-зеленые сны любимых глаз, прошептала:
— Я здесь… — ближе голос дыханием коснулся Ритиных губ.
— Я люблю тебя, — отозвались они в ответ. Рита обвила Ольгу руками. — Наконец-то. Наконец-то! Ты…

***

— Нда, надо было-таки учиться… — голос растворился на излете. Начав фразу, Ден в процессе задумался (где учиться, на какую именно профессию и вообще…) да так и не закончил, решив, что мысль его в принципе всем присутствующим ясна, и удивительно символизируя тем самым весь процесс пережитого обучения — школа, кое-как девять классов…

Согласно «плану дел», расписанному по часам на ближайшие двое суток, Ольга прибыла в ремонтную квартиру, где ожидаемо застала Манку и двух спецов от провайдера, прокладывающих новейшую линию связи и неожиданно собственного брата (тот забежал по пути стрельнуть у Манки денег в долг до старого нового года), и незнакомую строгого вида девушку, которую мысленно окрестила «училкой младшеклассников».

— Значит, у тебя уже выходные и прям до самого… сколько там? — продолжил свою тему брат, временно переключившись с Манки на «сеструху». Ольга в очередной раз мысленно подивилась чувству юмора вселенной. Денис, как и Оля, как-то странно проигнорировали генетическое наследие разных своих отцов, отвечающее за внешность, либо код Кампински был слишком силен и живуч, умножаясь в потомках, но они действительно оказались здорово похожи между собой и с фото-лицами фамильных предшественников из семейного архива.
«С той лишь разницей, что мне отчасти фамильная серьезность передалась, а вот Ден у нас звучит реггей-версией классической темы».
— Да, до десятого, — кивнула Ольга, подтверждая.
— Визе-ет! — тут же с намеренно неправильным произношением, протянул парень. — А мне ишачить… Манк, ну…

— Погоди, — отмахнулась та, сосредоточенно что-то ища в своем ноутбуке. — У меня с вами тоже выходных не бывает.
— Да не, — склонив голову вправо, Ден слегка сощурил глаза в забавной мине, — я из дома просто хочу свалить, а то маман запилила уже, а наши… эх…
Вздох сожаления красноречиво поведал о чем-то не сложившемся в соответствии с надеждами Дениса на праздничные дни.
— Это Мейке лафа в этом году, — решил продолжить и помечтать экспромтом. — Я б тоже так хотел — тишина, никого… только я и праздник!
— Ой, не смеши мои подковы! — вступила все та же Манникова, пока Ольга отвлеклась на проверку всех проведенных к данному этапу в квартире работ. — У тебя тишина аж полминуты продержалась бы, а потом — так заходите к нам на огонек.
Ден хохотнул:
— Шансонье из тебя тоже так себе, но ход твоих мыслей…
— Иди к черту, — беззлобно огрызнулась Манка. — И отвали ваще, у меня с графиком полный… привет.

— Так она все праздники собирается в одиночку? — негромко и как бы про между собой удивилась незнакомая Ольге «училка». На вид одногодка Мей, только раз в пятьдесят серьезнее и, несмотря на женственную внешность, производила впечатление стальной какой-то внутренней жесткости.
«Не эта ли та самая «гречанка»?» — мысленно хмыкнула Ольга, не отвлекаясь от проверки и сверки с новым планом квартиры, выданным специальной службой. О ком именно поинтересовалась незнакомка, было ясно без упоминания имен, плюс насторожило еще более тихое замечание незнакомки — «плохая идея», а потом «да не важно» на Манкино «почему? всем иногда надо побыть…».

— Не, она написала, что не одна, а с другом и тоже числу к десятому только появится, — отозвался Ден. — Спрашивала за хаты. Снять. Так что, если где, что, маякни.
— Я, может, тоже с ней впишусь, — добавил он, поразмыслив.
— С другом? — еще больше удивилась незнакомка. — А мы вообще об одном человеке сейчас?
— Это если только тебя записать кобелишкой! — хохотнула Манка. — Выгуливать два раза в день, кормить, от блох мыть шампунем с ароматами марихуаны.
— Ну… — Ден даже растерялся от Манкиного полета фантазии. Ольга также расслышала негромкий смех «училки» и ее:
— Из подопечных — да, она обычно людей делает, с этими товарищами у нее строго, а вот с самими людьми…
— Да не, — отмахнулась Манка, — Денчик нам дорог таким, какой есть — дикий и необузданный. Оль…

Сквозь грянувший новый смех она дождалась внимания Кампински:
— Рите к концу января хочу подкинуть проект, новый, в нагрузку к этому, — она сверила что-то взглядом с монитором. — Относительно несложно, но за деньги и для практики… если ты не против.
Вся компания тоже непроизвольно одарила Кампински вниманием.
— А я тут причем? — удивилась та в ответ и в голосе ее отдало неприязнью. — Это Ритино дело, с ней и договаривайся. Я ей не директор.
— Ладно. Ок, — подняв руки в примирительном жесте, поспешила ответить Манникова. — Не дурак. Понял. Юль, — она спешно переключилась, активировав внимание «училки», — смотри, скидываю тебе графики и контакты на всякий случай. Только ты мне, пожалуйста, первой посчитай и скинь, а потом с ними уже решим. Хорошо?

Ответа незнакомки Ольга не слышала. Должно быть, та просто кивнула.
— А Рита, кстати, где? — неугомонный Ден запоздало вспомнил, что кое о ком забыл. — Вы же вместе поедете в Городок? Дочка у нее прикольная, наш человек!
Оля глянула на часы, попутно поражаясь брату, продолжающему выдавать неконтролируемый поток слов.
— Дениссимо Неугомонный! Тебя иногда бывает чересчур. Да — вместе, да — прикольная и да — вы где-то на одном уровне с Сонькой сейчас, разница только в паспортном возрасте лет двадцать, а так рядом.
На что Ден вновь не растерялся и не обиделся, а встав в позу памятника Ленину, стал вещать голосом Гребенщикова:
— Еще наш Учитель говорил — истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете, как дети, не войдете в Царствие Небесное! Вот я и чту.
Закончил он под общий смех своим голосом.
— Вон, кстати, сестра моя во Христе чешет, что-то несет.

Вслед за Деном все посмотрели в окно, где к дому действительно торопятся Соня с Ритой, причем первая гордо тащит в руках что-то яркое, самодельное и непонятное.
— Модель вашей вселенной, — усмехнулась Ольга брату, — они на мастер-класс, кажется, по астрофизике для малышей ходили. Если я не путаю ничего.

0

26

Для того, чтобы встретить подругу в аэропорту, Вере пришлось потратить не один час на уговоры и подруги (Надя очень не хотела создавать беспокойство кому-либо и в первую очередь Вере), и сына — составить компанию и вести машину. Сама за руль Вера села лет десять назад после долгих препирательств с мужем, покорившись в итоге жизненной необходимости. За прошедшее время привыкла, не представляя уже иной способ перемещения по городу, но на такие длинные дистанции, как поездка в Шереметьево, например, каждый раз искала альтернативу. Тоха в ее списке дублеров всегда был номер один.

В итоге Вериному мягкому упорству покорились все и даже с погодой повезло — было тепло, тихо и сухо.
Настроив радио на любимую волну и явно находящийся в приподнятом настроении Антон шутил с матерью, болтал обо всем подряд и даже вспомнил пару забавных историй, в которых он поучаствовал вместе с Надиными сыновьями.
Вера, улыбаясь, глядела вперед и была тихо счастлива этим маленьким моментом их общей жизни.
«Это раньше все шло одним общим потоком, где за всякими ответственностями и прочим терялись вот такие милые и красивые мелочи, которые на самом деле гораздо важнее» — совсем недавно осознала Вера, наверное, прошлым летом, когда, теряя Ольгу, сидела с ней на «краю вселенной» и боялась дышать, дабы не спугнуть момент, при этом одновременно вдыхая его глубоко, до боли в легких.

— Она на праздники или насовсем? — ничего не подозревая о философско-фундаментальных думах матери, интересовался Антон. — И как мне теперь обращаться к ней?

На последний вопрос сына Вера удивленно подняла брови.

— У Насти мама теперь требует исключительно по имени. Никаких «теть» или отчеств. Только на вы, понятно, и имя. И все, — пояснил Тоха. — И не она одна так, поэтому и спрашиваю.
Он глянул на мать, сверкнул улыбкой собственного отца в молодости.
— У тебя-то как с этим?

Удивившись еще больше, Вера задумалась, окинула мысленным взглядом все свои взаимодействия с представителями Антохиного поколения и, впав в еще большее затруднение, призналась:
— Тош, я не знаю. Я просто не задумывалась об этом и уж тем более ничего не могу сказать за Надю, но ты меня прямо озадачил.

— Хорошо, — весело снял вопрос с повестки дня Антон. — Сначала посмотрим на нее, а если не догадаемся по внешнему виду, то я прямо так и уточню, дабы избежать неловкости и недопонимания. Согласна со мной? Единодушно! — ответил сам же себе и рассмеялся. Вера тоже улыбнулась.

…а потом они оба завороженно глядели на Надежду, изменившуюся очень, но все-таки узнаваемую, и переглядывались между собой немым вопросом — «ну, как?».

Наверное первое, что бросилось Вере в глаза, это измененный цвет волос или, скорее, прическа — против привычного средне-русого «пучка» подруга юности обзавелась мягко-каштановыми локонами (я и не думала, что у нее столько волос есть!), красиво обрамляющими лицо и мягко касающимися плеч (и на ощупь, наверное, тоже как шелк).
Фигура осталась прежней — ближе к стройной, но с округлыми бедрами, которыми та раньше раскачивалась при ходьбе, подобно утке, а теперь сексуально покачивала…

Теряя дар речи, Вера смущалась собственным мыслям и только повторяла себе, как мантру — «это наша Надюшка, это моя давнишняя, хорошая подруга».

— Вера! — голос Нади остался совершенно не тронутым ни временем, ни прочей магией, видимо, коснувшейся Нади на ее земле обетованной, и радость в этом голосе была знакомой, неподдельной. — Ты прямо как та актриса из фильма о Прадо! Выглядишь потрясающе и как же я тебе рада!
Не успев ответить ни слова, Вера оказалась в объятиях очень приятного аромата и самых теплых дружеских чувств.

— А это Антон Вадимович? — отметив подругу вниманием, Надя не оставила без внимания ее сына. Окинула внимательным взглядом, будто собиралась сшить ему костюм и подобрать обувь, а затем сообщила все еще не нашедшей нужных слов Вере:
— Надо сказать, что дети безбожно взрослеют. Ну, здравствуйте, Антон, — Надя протянула руку Тохе и, крепко пожав, представилась заново: — Надежда. Очень приятно видеть вас таким возмужавшим и состоявшимся.
— Взаимно, — гораздо быстрее матери придя в себя, ответил парень и, наверное, автоматически включил свое фамильное обаяние. — Помочь вам с багажом? Нас ждет машина. Как ваш полет? Как… эээ… — он забыл название города (или вообще никогда не знал, не вдавался в такие подробности).
— И то и другое отлично, спасибо, — красиво рассмеялась Надежда. — Теперь осталось посмотреть, насколько Москва изменилась за последний год.

Чуть больше года назад Вера, спеша между профессиональными делами Компании и личными встречами с Ольгой, провожала подругу в чужую страну из этого же аэропорта. Надя вымученно улыбалась, всеми силами удерживая на себе маску «все будет хорошо», а Вера, слегка фальшивя за недостатком моральных сил, подыгрывала ее театру.
«Чуть больше года назад мы обе были иными» — глядя сейчас на прекрасную бабочку, родившуюся из прошлогодней «закуклившейся» в себе гусеницы, Вера очень сомневалась, что сама дотягивает хотя бы до сотой доли Надиных изменений.

— Мы с теткой на неделю поменялись ключами, — рассказывала по дороге в город Надя. — Я отдала им свою маленькую квартирку в Петах-Тикве взамен на их трехкомнатные московские хоромы. Это для них новый год без снега — красота, а для меня настоящее извращение. И казалось бы, сколько там меня не было, но я столько пережила за этот год, что сама до конца не могу еще представить.
Сияя воодушевлением, Надя впитывала в себя заснеженные просторы и болтала без умолку. Вера слышала когда-то выражение «языковой голод» — про людей, которые, попав в прежнюю языковую среду из по разным причинам сложившейся языковой изоляции, не могли наговориться, как пережившие жажду обычно пьют и не могут напиться. По всей вероятности, Надя сейчас переживала нечто подобное, а Вера и рада была. Почему-то она чувствовала нечто схожее, хоть никакой изоляции и не переживала.
«Или?..» — задавалась походя немым вопросом.

— В мои планы на новый год входит именно — Новый Год, — отвечала Надежда Антону. — Не вот эта их странная жара и обычный рабочий день, а елки, шампанское, работающие допоздна торговые центры — в общем, самые обычные вещи для тех, кто живет в них ежедневно, а не утрачивает в одночасье.
— К набору пунктов, если не против, прибавь еще корпоратив, — неожиданно даже для самой себя предложила подруге Вера. — И составь мне компанию, так как я в преддверии твоего горячо любимого праздника осталась в гордом одиночестве. И не то чтобы страдаю от этого, — чуть громче и с нажимом произнесла она последнюю фразу на Антоново «ма-ам».
— Я просто, наконец-то, избавилась от чемоданов без ручки и теперь намерена отмечать праздники исключительно в желанной компании. Тебя, Тоша, это не касается, тебе я всегда рада. Я и Семенову рада на расстоянии, хотя вот эту его последнюю выходку еще не простила и не уверена, что когда-нибудь смогу о ней спокойно говорить.

— Боже! Конечно же я хочу! Принимаю! Где подпись поставить? — искренне возликовала Надежда, затопив прорвавшееся Верино «невысказанное» неподдельной радостью. — А когда? И вечернее платье пригодится? И волосы уложить?
— Послезавтра, — отпустив негатив, заражаясь радостью подруги, рассмеялась Семенова. — Чувствую, повеселимся!

— А завтра давай встретимся для уточнения деталей, — прощаясь у дома, предложила Надежда. — Если удобно… ты сможешь ко мне заехать? Меня, честно, сейчас немного пугает Москва. Мы пока ехали, я с ужасом поняла, что отвыкла от такого количества всего.
— В котором часу? — ответила утверждающим вопросом Вера. — После пяти я совершенно свободна.
— Договорились, — легко согласилась Надя, глядя на подругу как раньше и совершенно иначе, словно теперь ее черные глаза по-настоящему раскрылись для видения. — После пяти в любое время я буду готова.

Послав всем на прощанье воздушные поцелуи, Надя подхватила свой чемодан на колесиках и исчезла за обклеенной давно не актуальными объявлениями подъездной дверью, а в машине еще остались запах ее духов, эхо радости, россыпь тлеющих в памяти слов…

— Ты меня до метро не подбросишь? — спросил Антон, выводя машину со двора, усмехнулся и глянул на мать.
Вера кивнула, «вернулась»:
— Езжай куда тебе нужно, я потом… — она выглядела задумчивой, удивленной, словно вернувшейся из первого полета.
— До метро нормально, — Антон еще раз глянул на Веру, отраженную в зеркале туманным облаком. — Хотя, давай-ка я лучше тебя домой отвезу. Спокойнее буду.
Вера лишь посмотрела в ответ, соглашаясь с сыном без слов.

0

27

К разборке «сувениров» из Вериной коробки Мей приступила, едва вернувшись домой.
Все еще чувствуя себя довольно слабой и неуверенной, готовой сорваться и бежать куда глаза глядят, Мей буквально держалась за этот «привет» из невраждебного мира. Об этой коробке Вера между делом упомянула в разговоре о прошлом, когда Мей призналась, что в детстве ей нравилось «исследовать» ящики старого комода, что и в юности эта любовь никуда не делась, а трансформировалась в часть ее нынешних работы и увлечения.
«Разница в том, что восстанавливать мне нравится больше, чем искать. Именно этот момент стал решающим в выборе между археологией и реставрацией, причем в последней, мне кажется, больше творчества присутствует».

Включив освещение во всей квартире, чтобы не осталось ни одного темного угла, где могли бы засесть темные мысли, Мей настроила инородный в этой квартире «бумбокс» на прием какой-то ночной радиоволны, отрегулировав звучание на негромко-мягко. Судя по всему, эта вещь пришла из прошлой жизни хозяев и была дорога им скорее какими-то отсылками к памятным моментам, чем функциональностью.
«Хотя, саунд у аппарата вполне достойный» — и главное выполняет очень важную задачу — отвлекает от панических страхов, сыплющихся крупинками снега в окна, стонущими полуночными лифтовыми канатами, звук которых в обычной жизни никто не услышит и не заметит, но уловит «тревожное ухо» с усиленным во сто крат слухом, жаждущим до кошмаров.

В созданной самой себе атмосфере свето-звука, Мей с коробкой расположилась прямо на полу в большом и пустом, не считая ремонта, пространстве квартиры, аккуратно надрезала ножом скотч и, глянув на Друга, сидящего тут же и с интересом следящего за всеми действиями Его Человека, открыла крышку.

«Там ничего особенного, — говорила тогда еще Вера, — просто вещицы, которые чем-то понравились, привлекли внимание. Я эту коробку еще в школе «завела». Перевозила с собой каждый раз, сама себе грозясь выбросить однажды, мол, нужно уметь избавляться от ненужного груза, иметь смелость такую. А когда Тоша еще маленький нечаянно рассыпал ее на балконе и все ухнуло с пятого этажа вниз — я будто конец света пережила. Ходила потом по всему двору собирала, а соседские дети помогали и пополнили коллекцию новыми находками».
«Теперь… — добавила она, возвращаясь в текущее время. — Видимо, что-то действительно уходит и хранить я ее больше не хочу, не могу. Она как груз на душе — тянет вниз, но и выбросить рука не поднимается, а вот если буду знать, что все мои «сокровища» попали в хорошие руки, то лучшего не придумать»

— О, дайте мне хоть разок посентиментальничать. Я так устала быть циником! — почти театрально воскликнула Мей, глядя на кучу мелкого барахла, наваленного беспорядочно, без какой-либо системы или аккуратности. Первое и единственное желание, которое вызывало это «богатство» — вытряхнуть его в мусоропровод и забыть.
— Еще товарищ Оскар наш, Уайльд, предупреждал — никогда ничего не идеализируй, это может плохо кончиться, — рассмеялась Мей сама над собой.
Помолчав и подумав над коробкой, как над внезапно раскрывшимся гробом, нежели колыбелью цивилизации, она загривком ощутила ледяное, ядовитое дыхание Жути. Вот уж кто зорко следил за своей жертвой и, едва почуяв слабину в невидимой обороне, не преминуло воспользоваться.

— Ну уж нет! — твердо заявила ночи и Другу Мей, натягивая на руки латексные перчатки. — Если нам сегодня суждено утонуть в этом, то давай доберемся до самого дна. Максимализм во всем, как бы по-дурацки это ни звучало. Но жить «на половину» и «чуть-чуть» очень скучно. Вы не находите?

— Конспектируйте, мой Друг, или запоминайте, потом расскажете, — вытягивая из коробки все подряд, Мей аккуратно раскладывала находки на специально расстеленном на полу листе «укрывки» и проговаривала каждую из них:
— Коллекция потемневших от времени витых ключей. Похожа на серебро, кстати, или мельхиор…
— Коллекция ключей плоских.
— Пакет хрустальных бусин от люстры или восточной занавески… хотя, скорее, все-таки люстра…

— Смотри, самодельная машинка для скручивания проволоки! Цепочки самодельные вертеть, — доставая очередную вещицу, тянущую за собой невидимый шлейф истории, показывала ее Другу, лежащему тут же. — Я видела такие. Давно. В детстве. А ты?

Пес внимательно слушал, шевелил ушами и иногда принюхивался к словам и вещам, но хранил глубокомысленное молчание.
Мей иногда уходила курить или в туалет, а затем возвращалась с кружкой свежего чаю и продолжала дальше.
— Странные… не пойму, что это? — высыпав из коробки на ладонь разнокалиберные кристаллики, она уже сонная слегка щурила глаза и пожимала плечами. — Юпитерианские алмазы в сто карат, так и запишем.

Время шло. Жуть устала следить за слишком вредной какой-то жертвой и стала задумываться о сне. Друг тоже устало сложил ушастую голову на лапы и только вздыхал время от времени почти по-человечески.

— Маленький калейдоскоп… — Мей повертела в руке небольшой, пожелтевшей пластмассы цилиндрик. — Лет тридцать ему, наверное, больше, чем мне на пару столетий.
Оглянувшись на пса и ухом больше не ведущего, Мей устало усмехнулась, а потом отложила находку, стянула перчатки и легла рядом прямо на пол. Время, пролетая мимо земли, тихо царапалось в окна ледяным снегом.
— Думаешь, я задрот? — чувствуя, что проваливается в сон, едва разборчиво спросила Мей и сама же с собой спустя несколько минут согласилась, — наверняка так и есть.

***

На следующий день, когда Ольга навещала свою питерскую квартиру, а Вера встречала в аэропорту подругу, Мей закончила «разбор завала» и, поймав вдохновение, едва не ускользнувшее с самого дна коробки, мастерила что-то с таким увлечением, что даже Жути некуда было втиснуться со своим леденящим кровь дыханием. Она все еще пыталась заглянуть в глаза Мей, но во взгляде последней все горело идеей. Огня Жуть боялась, отступала, растворялась в ожидании и тонула в рваном гитарном звучании мелодии к старому черно-белому фильму с молодым Джонни Деппом, который, как и Мей, никак не мог понять — как он попал сюда? Куда ему двигаться дальше? С той лишь разницей, что в ее сердце пока не было пули, как в сердце Депповского героя, хотя…
— Как знать, как знать, — мастеря поделку, глубокомысленно время от времени повторяла Мей.

— А знаешь, — тоже время от времени она обращалась к Другу. — У него там товарищ был, упитанный такой индеец по имени Никто. Он цитировал английского поэта, которого видел в Джонни, хотя герой Джонни был всего лишь тезкой мертвеца. Забавно, правда?

Продолжая скручивать, свинчивать, мастерить что-то, пока ясное лишь ей одной, Мей бросала фразы, как горящий огонь отбрасывает блики света на стены.

— Но не подумай лишнего. Я вовсе не хочу, чтобы ты начал вещать мне человеческим голосом какие-нибудь истины. Даже индейские. Даже в стихах. Больше всего, Друг мой, я ценю твое умение внимательно выслушать и не перебивать… а вот эти детальки нам с тобой нужно чем-нибудь отчистить, да… до первозданного лунного цвета.
Мей критически осмотрела витые ключи и выбрала из них двенадцать наиболее симпатичных ее взгляду.

— Между мною и миром непреодолимая стена, — на исходе вторых суток она цитировала Другу Сартра. — Ты, может быть, еще не в курсе пока, но этот уважаемый человек утверждал, что на свободу индивид обречен. Не больше, не меньше, а именно так, и смысл существования в том, чтобы выдержать все и выстоять, оставаясь человеком. Что свобода — это выбор, ответственность.

— Так что, когда кто-то говорит, что у него не было выбора, он лукавит и либо уходит от ответственности, либо пытается ее с себя снять…

Неожиданно звонила Ольга, спрашивала о здоровье (переживает за простуду, которой нет?), сказала, что Мей вовсе не обязательно встречать новый год в одиночестве и она вполне могла бы с Другом поехать в Питер, тем более что ее там ждут и рады будут видеть.
— Спасибо, — вежливо отнекавшись и положив трубку, Мей иронично усмехнулась тишине, заполненной Сартром, Джармушом, философиями. — А вот наглядный пример, господа присяжные заседатели, как некто предлагает мне спихнуть всю ответственность на него, то есть — нее, и тем самым взять себе толику моей собственной свободы. И я вовсе не хочу обвинить того человека в злоумыслии. Ольга прекраснейший человечище, который призван быть лидером. Это круто, но у нас немного разные карты прохождения маршрута «жизнь».

Еще менее предсказуемо звонила Манка, повторила слова Кампински почти с теми же невидимыми знаками препинания и добавила, что Юля теперь тоже с ней, Манкой, работает и просит передать, чтобы Мей не валяла дурака.
— Однако… — озадаченно посмотрела на Друга Мей, закончив разговор с далекой подругой. — Эти ребята меня сегодня прямо удивляют.
На всякий случай она совсем отключила телефон — «пока еще кто-нибудь не позвонил из тех, с кем я не хотела бы вести диалог ни по-русски, ни на другом доступном мне языке, но и не отвечать не в моих принципах, а потому пришлось бы».

— Ей, кстати, тот фильм не нравился, — походя вспомнила Мей Другу. — Не ее история.
А Никто, живя исключительно в мыслях Мей сейчас, все ехал сквозь лес, цитировал попутчику якобы написанные тем строки:
— В час вечерний, в час дневной Люди входят в мир земной. Кто рожден для горькой доли, Кто для радости одной; Кто для радости беспечной, Кто для ночи бесконечной…*

… английские строки на греческий? — Тамара не впервые заинтересованно посмотрела на свою студентку, но впервые так — окинула выразительным взглядом и слегка выгнула бровь.
Подобного едва уловимого движения ей всегда хватало чтобы пригвоздить собеседника вопросом к виртуальной мишени, уронить в собственных глазах и если тот рискнет сделать попытку подняться, то для верности проткнуть высоченной шпилькой, но только с этой возмутительно спокойной девицей с самого начала все пошло иначе!
— Почему нет? — ответила Мей, не впадая в ступор и ничуть не смущаясь.

Несколько месяцев подряд Тамара в хлам разносила работы именно этой студентки, а та не злилась в ответ, не обижалась, не ненавидела и ничуть не боялась. Она улыбалась! Едва уловимо — глазами, серым морем в глазах, холодным и одновременно бархатным, и писала новые рефераты на пересдачу. Она включала в них особо понравившиеся словесные обороты из Тамариных речей и так обыгрывала, что самой Тамаре не было чем крыть. За несколько месяцев противостояния она растеряла все свое оружие, и остался только вот этот взгляд, как последний шанс не проиграть.

— Я хочу выучить греческий, — добавила Мей, продолжая смотреть в глаза преподше, в то время как любой (любая)/другие уже бы сдались, сбежали, сгорели бы дотла.

Сгорая сама от желания взорвать невыносимое спокойствие ученицы, Тома почти мирно, почти ласково задала последний вопрос:
— Зачем?
В ответ она получила всепонимающий оттенок взгляда и — «хочу узнать больше».

Отвернувшись от сгустившегося в памяти образа, не имеющего ничего общего с Манкой и прочими, образа, который теперь больше похож на выжженное пятно в полотне памяти, Мей сосредоточилась исключительно на поделке — твердо закрепила на небольшой круглой подставке каркас из металлической проволоки; на каркасе аккуратно расположила подвески, потратив на это кропотливое занятие остаток ночи и часть утра, пока окончательно не рассвело и мир не стал блеклым в серо-утренней обыденности. Вместе с ушедшей в небытие ночью работа была окончена, а вслед за ними, на одном дыхании бесшумно пронеслись призраки последних пяти лет, взявших начало в той гулкой аудитории и подбивших итог в обычной квартире. «Где я перегорела» — скажет Мей позже Манке и спросит о ночлеге. В ее душе будет пусто, в ее душе будет пепельно — на душе спокойно и свободно от безумной любви, бездумных истерик, безудержных чувств и бессмысленной в итоге измены.

Опустошенная и тем свободная от всего, уставшая уже от свободы, Мей еще раз со всех сторон придирчиво оглядела поделку для Веры, сказала ей мысленно, что — «Любить для меня — это постоянный процесс, и он не заканчивается признанием люблю, а лишь начинается с него» — и что где-то в параллельной версии судеб у вновь обретшей свое спокойствие Мей наверняка завязался бы красивый роман с шикарной Верой и, возможно, даже без надрыва, без сломанных крыльев и прочей атрибутики драм».

Говоря о себе в третьем лице, Мей мечтательно улыбается. — «Там утрами они встречаются под теплом одного на двоих одеяла и, обняв со спины любимую, Мей удерживает для нее последние тени снов — самых легких, самых сладких. Там в водевиле дня они связаны невидимой нитью, каждый вечер опускающей на город кулисы сумерек, дабы скрыть от посторонних глаз настоящую жизнь, где, приходя домой, примадонна сбрасывает с себя маску вершительницы чужих судеб и глядится, как в зеркало, в лицо единственной своей Судьбы. А Мей становится Домом и обретает общий для двоих Смысл, звучащий тихим, переливчатым тоном. И ей приятно о любимой заботиться — приготовить ей ванну, чай или ужин, укрыть плечи пледом, помассировать ноги, чувствуя в ответ волну благодарности…».

«Мы могли бы стать единым, большим теплым сердцем, красивым союзом. Я это чувствую и, может быть, даже не ошибаюсь, но какая разница от того чувства в этом нашем мире?» — пощелкав выключателем, проверив работоспособность всей конструкции, Мей аккуратно поместила ее в коробку из-под обычного электрического чайника, найденную на балконе (по всей вероятности просто забыли выбросить), заклеила скотчем, пришпилила сверху карточку с адресом и именем получательницы.

Коробку она вручила курьеру, заодно выгуляла Друга и, вернувшись домой, рухнула спать, так и не включая телефона. «Потому что прошлое — это прекрасно, но оно должно там и оставаться — исключительно в прошлом, а не являться без приглашения в мир живых».

0

28

Корпоративы в Центре и Филиале в этом году совпали по дню и времени проведения, о чем в принципе было известно уже за месяц до. Поэтому Вера знала заранее, что Ольги, например, не будет в Москве.
«Главные свершения этого года у нее пришлись на Городок. Значит, там ей и быть почетной гостьей» — еще месяц назад оправдал планы Кампински Семенов. Для него все было логично и обоснованно. Это Вера расстраивалась, хоть и старалась не показывать вида. Кто бы знал тогда, как все изменится за какой-то месяц!

«Хотя, что такого изменилось?» — спрашивала она сама себя, сидя перед зеркалом в салоне красоты и стоически переживая все этапы наведения праздничного лоска.
«Окончательно ощутить себя свободной, признав исключительно дружеские отношения с Ольгой, пережив ошибку с Ларой или Семеновское вероломно-глупое, как и всегда, предательство?
«Когда, в какой момент я все-таки эту свободу обрела? — перебирала Вера в памяти точки, условно отмеченные «ключевыми». — И обрела ли ее действительно, а не очередную усовершенствованную попытку самообмана?».

С Ольгой простились до следующего года два дня назад. Уезжала она в отличном настроении с предвкушением чего-то нового. Вера искренне пожелала, чтобы это новое не разочаровало ее, обняла на прощание и отпустила…

Лара на сообщения больше не отвечает.
Неприятно.
Некрасиво.

Сняв с себя какие-либо обязательства, Вера тоже предпочла о Ларе забыть насовсем. «Не поняли мы друг друга. Бывает».

С Семеновым, понятно, разорвать отношения насовсем невозможно, пока работаем в одной Компании, да и ни к чему. Глупая война никому не нужна.

Гораздо интереснее новый образ старой (совсем не старой) подруги. Вот это действительно событие высочайшего уровня!
«Можно подумать, что весь последний год Надя на своей исторической родине только и занималась тем, что училась заново ходить, говорить или красноречиво молчать в какой-то подпольной школе для истинных леди!».
Еще не отойдя от первого впечатления после встречи в аэропорту, Вера приехала к Наде на следующий день. Вместе они провели его остаток, прогулявшись по торговым центрам, покупая подарки себе любимым и тем из родных, которые заслужили быть одаренными. Затем посидели в кафе, перебрали-вспомнили всех общих знакомых — кто кем стал, кто чего достиг, как выглядит теперь, чем живет.

Оказывается, Надя вышла из контакта почти со всеми старыми знакомыми, объяснив Вере тем, что «они стали настоящими занудами, а я стареть в сорок лет не хочу, мне еще рано».
Вера не стала поправлять подругу, что ей уже слегка «за». Если она себя чувствует так, то не стоит разрушать чужие иллюзии. Гораздо интереснее узнать ее новую Надю, тем более что та несколько раз специально возвращалась коснуться щекотливой, если не сказать животрепещущей, для Веры темы неформатных женских отношений. Жажда нежности все сильнее давала Вере знать о себе, а самое страшное, что ни к одному мужчине она больше не испытывала и тени влечения, даже к давно проверенным экземплярам, на которых обычно «срабатывало» на раз. Вера и теперь находилась в их компании с удовольствием, но не более того. Чего не скажешь о реакции на общество некоторых дам.

Последнее, правда, слегка смущало, потому что реакция на ту же Надю, например, дальше удивления продвинулась лишь в искреннее восхищение успехами старой подруги и не больше.
«А ведь она идеальный вариант!» — возмущался при этом внутренний аналитик, давно уже все рассчитавший и точно не желающий больше пускать Верины личные отношения на самотек.

«Понятно, что после истории с Кампински и волынки с Семеновым не так просто теперь не то что войти, представить себе новые отношения» — шептал все тот же внутренний аналитик под приятные, лёгкие прикосновения девушки-парикмахера, укладывающей Верины волосы в соответствии с Вериным же видением себя идеальной на сегодняшний вечер.

«Замучили все сравнением с той актрисой! — на этот раз возмутилась внутренняя стерва. — Можно подумать, это верх признательность — быть похожей на кого-то! А ничего, что у нас с ней нет ничего общего, кроме пола? И оттенок пепельного совсем другой у моих волос!».

Внезапная вспышка раздражения едва не прорвалась во внешний мир, и Вера сама не поняла, что удержало ее от бездумно резких слов в любую из подвернувшихся сторон. Скорее всего это были негромкие слова все той же девочки парикмахерши: — «Уникальный цвет! Повторить его невозможно, и главное, все так естественно — и оттенок, и укладка — ваши волосы будто сами так лежат от природы! Никаких лаков и прочего вам не нужно, только фен и расческа — удивительно!».

Подарив девочке улыбку, Вера прикрыла глаза в ожидании заключительных магических манипуляций.
«Интересно, что придумает Надя? Интересно… как в этом году будет выглядеть Ольга?».

Почти физически прикусив язык за запретное отныне имя, Вера открыла глаза и почти демонстративно посмотрела на часы.

— Мы уже закончили, — моментально отреагировала работница индустрии красоты. Из зеркала на Веру с легким недовольством смотрела шикарная женщина, которой сама Вера немного побаивалась, настолько она была шикарна. Платье, прическа, аксессуары — осталось вызвать такси, явиться на бал, чтобы сразить там всех наповал и, разбив сердце бессердечным королям, найти себе настоящую королеву.

Ожидая машины, обещанной появиться в ближайшие секунды, Вера разглядывала оформление приемной салона. Разумеется, она уже много раз его видела, но никогда не обращала внимания на детали, вечно спеша или будучи погружена в какие-либо вопросы, требующие ее непосредственного внимания.
Комфортное сочетание цвета, освещения и деталей — все гармонично настолько, что сразу создают общую картину-настроение и на мелочи уже не обращаешь внимания, а стоило бы! Например, на те три панно с разнокалиберными ключами…
— Что это? — невольно задала вслух вопрос. Он будто сам сорвался с Вериного языка.
Парень из-за ресепшена одарил вежливым вниманием.
— Работы одного нашего постоянного клиента, известного дизайнера. Он подарил их салону…
— Ключи? — не дожидаясь продолжения, нетерпеливо переспросила Вера.
— Да, очень модный сейчас элемент, — парень с улыбкой развел руками. — Разве не романтично?

Вернувшись взглядом к панно, Вера подтвердила, что в этом что-то определенно есть. Не рассказывать же этому мальчику, что буквально сегодня утром она получила курьерской доставкой самый неожиданный и получается, самый стильный подарок из всех возможных. Небольшой настольный светильник, а-ля музыка ветра, где в основании лежит черно-серебристый циферблат со стилизованными под какие-то знаки римскими цифрами, а спускающиеся к нему подвески разной длины — цепочки — оканчиваются (серебряными?!) витыми ключами из ее же собственной, Вериной, давно забытой коллекции!
Перебирая их пальцами, Вера удивительно помнила почти каждый, как находила их где-то, любовалась красотой, складывала, не представляя, что можно с ними придумать. И вот теперь ее задумка осуществлена самым наилучшим, интересным образом. Куда там их салонным дизайнерским штучкам!

Еще утром Вера набрала номер Мей, чтобы поблагодарить и высказать восхищение, но абонент почему-то не был доступен.
«Наверное, где-нибудь за городом, — решила Вера, — или на тренировке со своим Другом».

— Ваше такси, — вежливо напомнил мальчик-администратор, проводил Веру до дверей и почти интимно произнес. — Шикарного, звездного вечера вам. Вы потрясающе выглядите. И не забывайте о нас.

0

29

«А может быть, назвать сейчас таксисту другой адрес и поехать домой? Ему все равно, куда меня везти, да и разница невелика» — сидя на заднем сидении автомобиля, рассуждала про себя Вера. Она никогда не любила большие вечеринки, фуршеты, парады и прочие народные гуляния.
«В последних таких мероприятиях здорово выручала Кампински. Смешно сказать, но в этом хлопотном деле за ней действительно как за каменной стеной — тихо, спокойно».

Полистав телефон, Вера равнодушно отметила несколько поздравлений от разных людей и компаний. Новый год только завтра, зачем торопиться? Быть первыми даже в этом? Впереди паровоза?

Мелькнула мысль позвонить Наде, но тут же исчезла. Если подруга уже в зале, то отвечать ей будет неудобно, как и в том случае, если она сейчас тоже едет в такси. Договорились встретиться «под елкой», так и не будем дергать друг друга лишними звонками.

Мелькнуло смс-оповещение о включившейся в сеть Мей.
Вера пару минут поглядела в светящийся экран, но тоже решила не беспокоить. Во-первых, сама не могла сейчас найти подходящих слов, чтобы поблагодарить красиво, а во-вторых, Мей, возможно, только что въехала в город, уставшая, наверняка голодная — после загородных прогулок по свежему воздуху даже у меня обычно зверский аппетит — «ей попросту не до меня сейчас».

Закинув телефон в сумочку, Вера на несколько минут затихла в романтичном полумраке автомобиля, колесящего по сверкающему предвкушением главного праздника страны городу.

« — Бал! — пронзительно визгнул кот, и тотчас Маргарита вскрикнула и на несколько секунд закрыла глаза. Бал упал на нее сразу в виде света, вместе с ним — звука и запаха».
Эту фразу из любимого романа Вера помнила наизусть. Более того, из мысленного проговаривания ее себе перед каждым вступлением у Веры уже сложилась собственная суеверная традиция, где первое условие — «не забыть произнести», а второе — «успеть произнести до первого приветствия».
Удовлетворенно отметив успех по обоим пунктам, Вера поздоровалась с «группой встречающих» очаровательной улыбкой, приняла первую партию комплиментов с поздравлениями и милостиво позволила проводить себя дальше в зал. Сегодня эта честь выпала ее новому личному секретарю. Красивому молодому человеку, в котором Вера подозревала эгоиста, карьериста, льстеца и именно поэтому посадила в собственной приемной. Цепной дракончик — это так мило.

Сделав круг почета, осчастливив гостей и коллег вниманием, Вера не переставала выглядывать Надю, но попадались все кто угодно, кроме нее. Здесь был нервно подергивающийся будущий отец и ее бывший муж Вадим со своей новой прекрасной половиной. Женщиной богатой на грудь, косметику и словоохотливость, хотя лучше бы она молчала со своим южнорусским произношением.
«Впрочем, может быть, во мне все еще говорит ревность?» — стараясь смягчить отдающую презрением улыбку, Вера поприветствовала новую чету Семеновых, выказав тем самым свои хорошие манеры с широтой взглядов и великодушием к каждой твари божьей.

Еще здесь неожиданно оказалось забавное трио — двое Христенок плюс один Золотарев. Старший из них как всегда энергично-злой и веселый… Вера поймала себя на мысли, что не помнит имени «полкана». Не спрашивать же теперь спустя уже лет десять знакомства!
Альбина, как обычно за последнее время — в красном и навеселе.
Миша Золотарев еще более холеный, чем встретился Вере в прошлом мае в городочном Филиале. Еще более обходительный и такой прямо хороший, что хоть при жизни канонизируй в святого.

Коллеги, сотрудники, соратники…

— Севочка, — наконец заметив искомую фигуру среди прочих, Вера обернулась к своему «кавалеру» и доверительно произнесла. — На сегодня ты лично отлично выполнил все свои обязанности в отношении меня, выше всяких похвал. Поэтому дальше со спокойной совестью и предвкушением хорошей премии можешь предаться… празднику.
На опасном, породистом и одновременно идеальном лице Всеволода отразилась учтивая и полная достоинства улыбка.
С легким поклоном Сева произнес (Вера хотела надеяться) искренний очередной комплимент и с тенью сожаления отпустил даму в ее собственные планы на вечер.

Вера знала, что Сева, а за ним и добрая половина зала непременно проследят за ней внимательными взглядами. Взяв бокал шампанского, она не торопясь шла к ожидающей ее под большой, великолепной елкой красивой женщине в «маленьком черном платье» — неразгаданной пока тайне для всех Компанейских сплетников.

Надя всегда отличалась худощавым телосложением, чему Вера втайне всегда завидовала. Аккуратное черное платье отлично сейчас сидело на ней, оставляя Вере загадку, как Надя в одиночку могла застегнуть молнию на спине или кто-то помогал ей одеться?
Кожа у Нади имела не по сезону интенсивный и ровный загар. Тоже очень удобно — такой цвет хорошо скрывает любые дефекты в виде каких-нибудь покраснений или, не дай боже, пятен.
На секунду Вера сама себя поймала на том, что мысленно она уже «съела» и вовсе не в сексуальном смысле свою слишком прекрасную сегодня подругу, удивилась и тут же забыла, переключив внимание на прическу Надежды и искусно нанесенный макияж. Волосы Нади были убраны во что-то волнисто-высокое. Вера затруднялась сказать, как они в этом положении держатся, но выглядело это здорово — умудрялось одновременно демонстрировать наличие шикарной шевелюры и точеной, красивой шеи. Макияж подчеркивал вышину скул, изгиб губ и томность глаз — «надо же, какая отвратительная идеальность во всем!».

«Нет, определенно в меня сегодня вселилась неизвестная и ужасная гадюка, — вновь ужаснулась собственным мыслям Семенова. — Говорят, так всегда бывает от слишком долгого воздержания и, возможно, доля правды в этом есть. До Кампински я такого не помню, а вот после нее может быть вообще все что угодно».

— Потрясающий вечер! — поделилась восторгом Надя, едва Вера к ней приблизилась. — И ты здесь самая шикарная женщина. Не перестаю удивляться тупости Вадика.
Красивым жестом Надя проводила недосказанную, но отлично понятную обеим мысль.
— Да, я тоже, — согласилась с подругой Вера. — Шампанского?
Взяв с подноса проходящего мимо официанта бокал, Вера протянула его подруге.
— Надеюсь, у тебя на этот счет нет никаких запретов?
Что-то неуловимое в поведении Нади внезапно натолкнуло Веру на мысль противности (если не противопоказанности) алкоголя подруге, но…

— Нет, — покачала головой Надежда, принимая бокал как дар царей. — За встречу? За всю эту роскошь и красоту! — она обвела зал восхищенным взглядом. В отличие от Веры, Наде происходящее явно нравилось и доставляло огромное удовольствие быть здесь, быть частью блестящего высокого делового общества. Её восторгу невозможно было не улыбнуться.
— За встречу, — поддержала подругу Вера. Прозвенел хрусталь, принимая ставки. Шампанское провокационно поцеловало в губы.

— Я рада, что тебе нравится здесь, — произнесла позже Вера, не зная, о чем сейчас с Надей можно или стоит говорить. Все, что могли, обсудили еще вчера. Над старыми шутками уже посмеялись, новых пока не придумали.
«Да и слишком далеки сейчас наши миры, не сразу понимаем юмор друг друга» — честно, хоть и с сожалением призналась себе Вера. К тому же ее личные внутренние часы уже звонили «пора». Обычно Вера покидала праздничные мероприятия где-то в это самое время, то есть чуть «отбыв» начальную или официальную части. Исключения составляли несколько приемов, где на пару с ней участвовала Ольга…
«Но я пригласила Надю, и ей, похоже, очень здесь нравится, поэтому невежливо и некрасиво будет сейчас уходить, уводить ее отсюда. Это как дать ребенку конфетку, подождать, пока он ее развернет, и отобрать».
— Мы словно небожители! — буквально сверкая восторгом, подтвердила Верины догадки Наденька. Возможно, она чувствовала в настроении Веры некоторую «усталость», но явно — ей очень хотелось здесь задержаться несмотря ни на что, и конечно же, Вера не могла ей в этом отказать.

— Да уж, особенно если принять во внимание этажность конструкции… — вновь непонятно для Нади пошутила Вера, осеклась, грустно вздохнула, отмахнулась, — не слушай меня. Я что-то перенервничала за последний месяц, а теперь шампанское расслабило, чушь несу.
Надя очаровательно улыбнулась выражением — «я тебя понимаю, все хорошо».
— Возможно, нужно просто что-нибудь съесть? — глазами Надя указала в сторону, где за столики уже рассаживались уважаемые гости и бесшумно сновали официанты. — Чем у вас здесь обычно угощают?
Вера проследила взглядом и согласилась:
— Давай узнаем, — «может быть, и вправду моя эта неожиданная хандра с раздражительностью от голода? Забыла ведь поесть сегодня в суматохе дня».

На сцене тем временем сменялись приглашенные звезды. На большом экране транслировалось праздничное оживление за столами и в зале. Вера со своей очаровательной гостьей попадали в каждый третий кадр — приходилось улыбаться и вести себя светски непринужденно. В этом Вере отчасти помогло шампанское, отчасти возможность сесть, а не утруждать уставшие от каблуков ноги, и в итоге она все-таки заразилась волной всеобщего веселья.

Даже Семенов прибегал «чокнуться» со старой подругой, непрестанно повторяя:— Надюх, ну ты даешь! Я не поверил прямо, но это ты! Ты ведь?.
Вер, а тебе большое спасибо сама знаешь за что! — на бывшую жену он щедро изливал радость за неустроенные военные действия в отношении жены новой. — Я тебя все равно всегда любил и любить буду одну лишь только тебя! — а завидев очередного папарацци, норовил обнять обеих с призывом — «Давайте все втроем ииии!».
В последней фразе эффектно играли на камеру. Наверняка одно из этих фото станет обложкой к новому фотоотчету закрытого компанейского интернет-портала.

«И хорошо! — новая мысль, искрящаяся пузырьками дорогого шампанского, позволила Вере улыбнуться с особым сиянием. — Навру Ольге с три короба. Пусть считает, что у меня все отлично с личной жизнью. Ведь даже Семенов и тот уже в этом уверен».
А когда чуть позже Надя предложила «сбежать», Вера искренне мысленно призналась ей за это в горячей своей почти любви.

В такси посмеялись тому, что в какую бы из двух квартир они сейчас ни отправились, это в любом случает будет «к Наде».
— Но во второй мы обе в большей степени будем чувствовать себя как дома, — вынесла решающее заключение Вера и назвала таксисту адрес филевской квартиры. Надя согласно склонила голову на Верино плечо.

0

30

— Дом, милый дом! — воскликнули почти одновременно. Вера воспрянула душой от того, что все официальные публичные мероприятия остались позади, а Надя, возможно, просто за компанию, а возможно, действительно была рада вновь оказаться в своей собственной квартире да еще в желанной компании.

«Если не врет» — слегка сомневалась в Надиных мотивах Вера, но готовилась к подобному развитию событий, поэтому дома ее с Надеждой ждали белое вино, охлажденное до оптимальной температуры, закуски из проверенного и надежного сервиса, легкая музыка, свечи…
— Боже, какая невозможно странная прелесть! — воскликнула Надя на необычный светильник из серебряных ключей с цепочками. Сейчас, включенный, он плюс ко всему награждал пространство квартиры затейливыми тенями и рисунками. — Откуда это? Похоже на ручную дизайнерскую работу, которая стоит неприлично дорого.

Разлив вино по бокалам, Вера один протянула Наде, из второго сама сделала несколько больших глотков в надежде, что это наконец ее успокоит и снимет головную боль, всегда возникающую в следствие шумных и людных вечеринок — «а то ведь у меня планы…».

— Ты не помнишь уже, наверное. Я еще в юности тебе показывала свою коллекцию — коробку со всякими мелкими безделушками, — уступая часть сознания стремительно наступающему опьянению, говорила Вера. — Там было все что угодно и в том числе вот эти вот ключи и давно не работающие часы, циферблат от которых видишь — лег в основание.
— Да ты что-о? — протянула подруга, тоже хмелеющая на глазах. — Помню смутно, это барахло еще Тошка с балкона раскидал, когда был маленький.
Хохоча, она поочередно глядела на вещь, на Веру.
Простив Наде слово «барахло», Вера подтвердила:
— Было. Да.

— Удивительно, — трогая руками подвески, разглядывая ключи и конструкцию в общем, Надежда не переставала поражаться и, более того, высказывать абсолютно все теперь мысли вслух. Алкоголь снял фильтры так называемого приличия.
— На самом деле это ведь хлам, — только что не презрительно смеялась Наденька, глядя на «дорогую дизайнерскую вещь» совсем иначе. Теперь в глазах Нади «эта штука» была просто кучкой компактно собранного мусора или чем-то еще более ужасным, если судить про замечанию в стиле:
— Вся наша жизнь — это просто память о прошлом, а память на самом деле всего лишь вот такой вот светильник из хлама… Прости, Вера, но… — Надя сверкнула глазами, а затем надела маску благожелательности, — как… идеально он собран. Ты нанимала кого-то? Мастера? Это дорого?

Простить «хлам» было уже сложнее, как и понять, что на самом деле происходит с Надеждой. Что-то очень странное, незнакомое, но в то же время пугающе узнаваемое прорывается на поверхность в словах, которые Надя, возможно, и не хотела бы произносить, но не может в себе удержать. Вот она — с одной стороны прекрасная супер-обложка, но что внутри? Что творится под маской, можно лишь догадываться.
«Или лучше не трогать?».

Вера подлила им обеим вина. «Это прекрасная Надя — наша маленькая Надюшка» — все еще упорно напоминала себе Вера, ища в женщине, сидящей напротив, дорогие сердцу (памяти?) черты. — «Идеальная во всем, за что бралась — в учебе, замужестве, верности дружбе. Всегда спокойная, рассудительная — она столько раз мирила меня с Вадимом, она в большей степени сохранила наш с ним брак, чем мы. Мы и расстались в ее именно отсутствие! Умна, образованна, воспитанна — да она идеально подходит сейчас под мои планы и определения! Только пить ей противопоказано, а мне просто необходимо выпить еще!».

Залив все непонятное (или не понятое) очередным бокалом вина, Вера не заметила, как вместе с ним проснулся внутренний мститель. Правда, и он в ее исполнении был слишком немстителен, а потому начал вежливо и очень издалека:
— А знаешь… Не хотела тебе рассказывать, но все-таки не удержусь…

Надя перевела плавающий взгляд с «мусорного светильника» на «старую подругу», сменила маску доброжелательности на внимание, правда, плохо прикрывающую ироничное — «Что? Еще какие-то поделки?».

— Совсем недавно здесь случилась трагедия, — произнесла Вера театрально. — Самая настоящая, от которой я уже думала не спасусь, не представляла, что мне делать и как я смогу в глаза тебе посмотреть после этого… после того, как ты узнаешь…

Лицо Нади приняло снисходительно-недоверчивое выражение. Так обычно взрослые смотрят на неразумную деточку, которая с серьезным видом начинает рассуждать о вещах от нее совершенно далеких, не пережитых еще детонькой.

— Оу! Не томи! — в последний момент Надя сообразила изменить фразу с полураздраженного «не тяни!». — Что здесь было? Да еще такого, чего я не могла бы тебе простить?!
Уже слегка теряя устойчивость, она обвела внимательным взглядом всю доступную квартиро-панораму, но не нашла ничего необычного или пугающего. В ее глазах плескалось недоверие природы — «что Веруся могла бы сделать этакого?». Оно забавляло, раздражало и даже возмущало Веру.
«Неужели и Надя все еще видит меня бестолковой, наивной девчонкой? Или того хуже — тупой тетехой, какими нам в юности виделись наши матери. Они казались нам старыми, недалекими».

Мысль о том, что сама Надя ни за что не догадается о «трагедии», внушила Вере превосходство. — «Так кто из нас после этого не очень умный?»

— Твоя стена, — возвращаясь из мысленных отступлений, все с тем же произношением античного трагика Вера указала почти опустевшим бокалом на старую новую штукатурку и веско добавила. — Я разрушила ее в хлам.

В комнате повисло молчание. Маска Нади слетела, обнажив недоверчивое удивление. В мгновение ока став очень серьезной, Надя принялась сверлить пристальным взглядом «островок былого», живую память о покойном муже, сохраненную для матери их общими сыновьями. Из лучших сыновних побуждений мальчики нанимали дизайнера, который тяжело и долго искал оптимальное решение, как совместить ультрасовременный ремонт с закладками из прежней жизни. Именно тогда было решено оставить именно эту стенку, а с ней бра, кресло и тумбочку. Дизайнер, как ни мучился, а разработал почти гениальное решение сочетания несочетаемого. Строители тоже отнеслись к «памяти» с особой осторожностью.

— Ты врешь? — наконец удивленно произнесла Надежда и повернулась к Вере, сверля взглядом теперь ее. — Тут ни трещинки.

Она неожиданно глядела на Веру с таким огнем, которого подруга в ней и представить не могла, хотя знала уже не один десяток лет.

— А еще неделю назад были кучи песка! — воодушевленная удивлением и неверием подруги, ответила Вера. — Я лампочку хотела в бра поменять, чуть повернула его, а оно все как посыплется! Рассохлось от времени. Я серьезно.

Поглядев на Веру еще несколько минут с совершенно непонятным последней выражением лица, Надя аккуратно сползла с высокого барного стула и в два неверных шага оказалась у спорной стены. Она остановилась у нее, потрогала, сначала как-то недоверчиво кончиками пальцев, затем ладонями. Она что-то шептала себе, неслышное подруге. Звук ее голоса постепенно стал громче, тревожнее, но слова так и остались для Веры загадкой. Она поняла лишь последнее, обращенное непосредственно к ней:
— Я не верю тебе, — Надя вернулась к столу, но садиться не стала. — Я не знаю, зачем ты сочиняешь чего не было и не верю ни слову.
Выглядела она взволнованно. Ее глаза блестели каким-то ненормальным лихорадочным блеском, ее грудь, казалось, заходилась дыханием.

— Но это было! — заражаясь странным волнением подруги, торжествующе воскликнула Вера. — В том-то и дело, что было! И песок, и облетевшая штукатурка, а потом восстановление. Самая настоящая реставрация, как в Эрмитаже, представляешь? Эта новая штукатурка точная копия старой, только держаться будет гораздо дольше! На века!

— Вечно? — по-своему повторила Надя, округлила глаза. «Определенно, она уже более, чем изрядно пьяна, — решила для себя Вера. — Такой чудной я ее еще никогда не видела».
— Вечно, — с гордостью подтвердила Вера. — Тот мастер все делает на совесть. Это чувствуется буквально во всем.

«Мей, милая Мей» — запели ангелы в голове.

— Вечно… — не слушая больше подругу, не слыша никаких ангельских хоров, сама себе негромко повторила Надежда, покачала головой, глядя то ли в пол, то ли прямо куда-то в прошлое. Это позже Вера будет вспоминать, чтобы понять, что именно так выглядят люди, эту самую надежду и веру утратившие, а в тот момент она не понимала ничего. Мир медленно вращался, звуки глохли, внимание и реакция вязли.

— А меня ты спросила? — Надя подняла на Веру заблестевшие слезами глаза. — Хочу ли я здесь вечно иметь эту могильную плиту, а?!
Она теперь смотрела на Веру с невыносимой ненавистью, с непередаваемой болью, от которой голос разорвало в почти нечеловеческий крик.
— А может быть, я только этого и ждала! Когда все здесь обвалится к черту, чтобы наконец исчезнуть насовсем! Чтобы со свободной совестью сделать ремонт и не видеть больше никогда этой мерзости!

Схватив со стола светильник… прежде чем Вера хоть что-то успела сообразить, Надя бросилась к стене и с дурной силой принялась колотить поделкой, сколачивать со стены восстановленную Мей штукатурку, истерически при этом крича и ревя:
— Ненавижу! Ненавижу его, это все! Все поделки! Вас — для которых я обязана носить траур! Вас, лучше меня знающих, как мне жить и что делать! Я убила бы вас всех! Ненавижу! Ненавижу…

Ключи и куски штукатурки летели во все стороны. Вера, запоздало пытаясь вырвать из Надиных рук остатки светильника, кричала: — «Не надо! Пожалуйста! Надя!». Но куда там! Войдя в раж, Надежда не видела ничего, кроме врага, которого непременно нужно уничтожить, и Вере еще повезло, что тем врагом обезумевшая подруга видела всего лишь стену.

— Отойди! — верещала уже не прекрасная женщина, а страшное ее перевоплощение во что-то хтонически-древнее и ужасное. Стена зияла жуткими язвами, но в руках Нади еще оставался покореженный остов бывшей лампы. — Я уничтожу его и всю память нашей ничтожной жизни! Убью! Я буду жить отныне только сама для себя и как хочу! И никого не спрошу!..

Она продолжала кричать и крушить. Она впала в истерику, а потрясенная Вера отшатнулась, сраженная неожиданным открытием, неожиданной правдой, которую видела в Наде, но действительно не могла понять.

Она не знала, что ее больше качает — вот эта потрясающая непонятная правда, опьянение или нечто иное, но оставаться наедине с Надей больше не могла. Двигаясь медленно и заторможенно, Вера обулась, накинула на плечи пальто и вышла из оскверненной актом вандализма квартиры…

…Спускаясь в лифте, Вера не представляла, куда ей идти дальше. Лишь понимая, что здесь, наедине с тем кошмаром, даже когда он успокоится, она находиться не сможет.
Больше совсем никогда.
Словно Наденька умерла.
«Больше нет нашей Надюшки! Больше нет!» — мысль внезапно вскинулась новой истерикой, и Вера почти побежала, едва двери лифта открылись, врезалась в какие-то теплые и мягкие преграды. Ими оказались соседи, шумной компанией вваливающиеся в подъезд. Они были веселы, разговорчивы, пахли фейерверками и мандаринами, а у подъезда еще стояло привезшее их такси.
— Стойте! — узрев в шашечках код спасения, замахала руками Вера. — Стойте! Я знаю, куда ехать!

0


Вы здесь » Твоя тема » Ваша проза » архитектура в нюансах