Твоя тема

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Твоя тема » Статьи, эссе и прочие раздумья » Энн Бэннон "Odd Girl Out". Предисловие к изданию 2002 года


Энн Бэннон "Odd Girl Out". Предисловие к изданию 2002 года

Сообщений 1 страница 20 из 20

1

Энн Бэннон
"Odd Girl Out". Предисловие к изданию 2002 года

Должно быть, я была самой наивной из всех тех, кто в двадцать два года садился за стол с целью написать книгу. На дворе стояла середина пятидесятых. Мало того, что я выросла и воспитывалась в маленьком городке, — я еще и выбрала тему, в которой в буквальном смысле практически ничего не понимала. Я была молоденькой домохозяйкой, жила в пригороде Филадельфии, всего несколько месяцев назад окончила колледж и абсолютно не представляла, как устроен мир. Миллионы людей жили точно такой же жизнью, и долгие годы я ничем от них не отличалась, кроме одного обстоятельства, известного лишь немногим друзьям и семье: я была той, кто написала серию лесбийских любовных романов под псевдонимом Энн Бэннон. Со временем эти истории стали известны как "Хроники Бибо Бринкер".
 
К моему непрекращающемуся изумлению, книги зажили собственной жизнью. Они появились на свет в мрачные времена маккартизма и жестких мужских/женских ролевых моделей поведения, но, тем не менее, и в двадцать первом веке они продолжают говорить с читателем и показывают ему слепок тех времен. Они ожили, переизданные пятью разными издательствами, и однажды даже были выпущены в твердой обложке, в специальном издании для библиотек. Они утешали и ободряли юных лесбиянок на нелегком пути самоопределения. Они до сих пор будоражат умы тем, как в них описаны стереотипы 50-х.
   
Я иногда качаю головой и диву даюсь: кто же эта искренняя и бесхитростная девушка, что так уверенно и прямо переносила на бумагу свои наблюдения? Действительно ли это была я? Я ее вообще знаю?
Да. Она была мной, и я до сих пор ее узнаю. И помню созданных мной персонажей. Вот они, на страницах, написанных столько лет назад: девушки, которых я находила столь привлекательными в колледже; молодые женщины, приехавшие в большой город в поисках первых взрослых приключений.. Я до сих пор вижу их сомнения в собственной ориентации, которые начинали мучать их еще в юности, едва в девочках пробуждались сексуальные желания. Я вижу женщин постарше, измотанных и настороженных. Многие из них еще не отошли от самого страшного из выпавших им потрясений — Второй мировой войны.
Мир в 50-х менялся в направлении, которое неизбежно вело к борьбе за гражданские права, за права женщин и да, за права геев тоже.
Но все эти великие социальные потрясения были еще впереди. А тогда я впервые увидела безмятежный, почти деревенский Гринвич-Виллидж с его парками, извилистыми улицами, лавками, магазинчиками и призывными вывесками баров для геев и лесбиянок. Это была любовь с первого взгляда. По улицам прогуливались женщины — они обнимали друг друга за талии или держались за руки, и каждая такая пара была источником вдохновения и примером. Я неоднократно писала, что чувствовала себя словно Дороти, когда та открыла дверь старого серого деревенского дома и впервые увидела страну Оз.
 
В то время меня буквально переполняли творческие задумки и идеи, но чего мне, к сожалению, не хватало, так это практического опыта. Я начала писать историю своей знакомой из колледжа. Конечно же, она тщательно скрывала свою сексуальность, но я-то подозревала, и это возбуждало во мне чувства, которых я боялась и одновременно наслаждалась ими. Мне хотелось рассказать ее историю и таким образом разобраться в самой себе. Я абсолютно не подозревала, что нахожусь на переднем крае чего-либо, что я вот-вот окажусь на гребне волны и что кто-то рядом занят такой же творческой работой. За свою жизнь я прочла лишь две лесбийские повести: "Колодец одиночества" Рэдкдлифф Холл и "Весеннее пламя" Вин Пэкер.
Именно Вин Пэкер, которая тогда жила в Нью-Йорке, я и написала с просьбой помочь мне сделать первые шаги. Не знаю почему, но она согласилась и любезно пригласила меня в Нью-Йорк, где познакомила со своим редактором в издательстве "Голд Мeдал Букс", которое в 50-60-х годах было основным поставщиком бульварного чтива на рынок. С собой я привезла свой первый неуклюжий и многословный черновик "Odd Girl Out" и вручила его редактору Дику Кэрроллу. Он прочел рукопись за три дня. И вот я стою в его кабинете в ожидании вердикта.
— Весьма отвратительно, — мягко сказал он. — Но я полагаю, все можно исправить. Возвращайтесь домой, выжмите из этой рукописи лишнюю воду и поведайте миру историю двух девушек. А потом пришлите ее мне.
— Двух девушек? Бет и Лоры?
Я была ошеломлена. Они были не более чем боковым сюжетным ходом, отступлением от основной истории. Их прототипами стали девушки, которых я знала и которыми восхищалась в бытность свою в колледже. Как странно: оказывается, во второстепенной небольшой сюжетной линии и заключалась движущая сила всей повести, а все остальное было лишь нагромождением слов и едва не задушило ее.
Я честно вернулась домой, честно выбросила из книги все лишнее (она стала вполовину меньше) и честно написала о Бет и Лоре, удивляясь тому, как легко ложатся на бумагу слова. И через месяц, когда Дик Кэрролл снова прочел мою рукопись, он опубликовал ее, не изменив ни единого слова — даже не добавил туда слово "лесбиянка", которое я тогда старалась не использовать. И только почти тридцать лет спустя я выяснила, что "Odd Girl Out" в 1957 году заняла вторую позицию в списке бестселлеров в мягких обложках. Это был отличный старт.
 
Но как развить успех? Что ж, каждый пишет, чем он дышит. Когда я создавала "Odd Girl Out", то хорошо представляла себе жизнь в колледже. Теперь я преисполнилась решимости познать жизнь геев. В те времена Нью-Йорк был центром гейской и лесбийской культуры, в этих кварталах кипела жизнь, пусть мои визиты туда и были весьма краткими: по большей части я все-таки вела традиционную жизнь домохозяйки в Филадельфии. Повторюсь: именно Вин Пэкер снова помогла мне и познакомила меня с жизнью Гринвич-Виллидж, и я всегда буду благодарна ей за содействие. Я часами бродила по улицам и впитывала впечатления. Однажды мне даже пришлось возвращаться домой из клуба в два часа ночи, в одиночку. Что удивительно: в свои двадцать два мне абсолютно не было страшно. Я полностью и открыто наслаждалась происходящим.
И все же, несмотря на эти потрясающие прожитые мной события, мне было страшно писать о лесбиянках. 50-е годы, время преследования со стороны властей, ограничений и предвзятости, жестких социальных ролей. Я даже опасалась, что за мной может следит ФБР. Как же мне все это сошло с рук? Мне и тем, кто писал подобные книги? Не сомневаюсь, что так получилось во многом потому, что мы никак, совсем никак не попадали в поле зрения официальной критики. Никто никогда не писал обзоры лесбийских бульварных романов ни в “Нью-Йорк Таймс Ревью”, ни в “Сэтэрдей Ревью”, ни в “Атлантик Мансли”.
Нас полностью игнорировали, нас не замечали — все, кроме покупателей. В аптеках, аэропортах, на вокзалах и газетных лотках люди раскупали наши книги миллионными тиражами. Читатели наслаждались ими украдкой; возможно, они чувствовали себя так же неловко и настороженно, как и я, когда их писала. Никто не обсуждал эти книги в средствах массовой информации — ни слова о содержании, ни слова о литературных достоинствах, — но это благодатное пренебрежение создавало очень нужный защитный покров, под которым писатели могли спокойно продолжать творить.
В этом были и свои преимущества. Мы не подпадали под контроль общества, и поэтому могли говорить о тех вещах, к которым другие писатели приближались — если они вообще это делали — издалека и с оттенком брезгливости. Мы могли рисковать, могли подрывать устои, могли показывать бесстыдную, соблазнительную, непреодолимую, восхитительную привлекательность "пола, который не осмеливается назвать себя". Да, нас никто не знал, мы не добились известности, нас не существовало — но мы были отчаянными смельчаками, потому что действовали под защитой своих псевдонимов.
Нужно было иметь определенную смелость, чтобы просто купить такую книгу и не дрогнуть при виде усмешки на лице кассира. Подходя к кассам, люди пытались замаскировать их кучей всякой всячины, которая им, может, и не была нужна, но ее приходилось покупать, чтобы отвлечь внимание продавца от этих вырвиглазных обложек. Я знаю, я сама их покупала. Но когда покупка совершалась, люди уносили эти книжки домой, читали и перечитывали, наслаждались ими — а потом прятали за холодильниками, в обувных коробках, в чуланах и под матрасами. Если такую книжку находил супруг, родители или даже ребенок, это могло изменить всю вашу жизнь, и зачастую не к лучшему. Никто не хочет, чтобы его бесцеремонно выволокли из чулана на свет божий, без разницы, готов ты к этому или нет, а особенно в те безжалостные времена. Тем не менее, это происходило с многими читателями.
 
В книге Джей Зимет "Странные сестрички: искусство лесбийского любовного романа, 1949–1969" (Нью-Йорк, студия «Викинг» [1999]), для которой я написала предисловие, представлен обзор ярких обложек, "украшавших" подобные книги. Я просматривала их и все сильнее задумывалась: а насколько "странными" были эти самые “сестрички”? Даже тогда, в "экзотические" и далекие 50-е? Правду говоря, не очень. Они были чудесными и совсем не странными. Или, лучше будет сказать, странно они выглядели лишь на обложках книг. Но когда я о них писала, то видела их смелыми, страстными, великолепными и очень, очень крутыми. Никаких странностей. И все же это слово фигурирует в десятках названий книг того периода как своего рода код для лесбийского контента, мгновенно узнаваемый как мужчинами, так и женщинами.
Словарь Уэбстера определяет "бульварный роман" как "низкокачественную или чувственную литературу". Другими словами, дешевку. Мне никогда и в голову не приходило, что я пишу дешевку; я писала романтические истории о любви женщин. Но, конечно же, это приходило в голову редакторам и издателям настоящих бульварных романов, и совсем не в отрицательном смысле. Их задачей было продвигать, выводить на рынок и продавать книги, и "дешевка" должна была выглядеть привлекательно. Более того, будучи мужчинами (а ими были большинство из них), они понимали, что на обложке должна красоваться парочка привлекательных женщин, намекающих, что внутри книги читателя ждет интересный секс — это привлечет мужскую аудиторию и, возможно, удвоит прибыль. Читательницы воспринимали обложку в символическом смысле, читатели-мужчины — буквально. И те, и другие непременно купили бы книгу.
Поэтому издатели книг в мягких обложках делали деньги, массово штампуя бесчисленные обложки с соблазнительными девушками в кружевном нижнем белье и хлесткими фразами, намекающими на тяжкие грехи и извращения.
Тот факт, что зачастую они имели мало, а то и вовсе не имели ничего общего с персонажами и сюжетом, скрывающимися под обложкой, никого не беспокоил, равно как и просьбы авторов сделать рисунки менее вызывающими.
Точно так же никто не обсуждал с нами заголовки. Я помню, как разрывала коричневую упаковочную бумагу, в которой мне доставляли авторские экземпляры моих повестей, и мысленно готовилась испытать ужас при виде обложки, а иногда и названия. Рекламные аннотации соревновались друг с другом в сладострастии и изобретательности:
"Безумная повесть об отвязных лесбиянках"
"Они пришли в колледж наивными, милыми и неискушенными. Но староста общежития оказалась странно порочной..."
"Жгучими ласками Мери истерзала плоть сотен девушек..."
"Мир третьего пола... царство запретной любви и хищных страстей"
"Трудно было понять, кто играл мужскую роль, а кто женскую. Иногда они менялись местами..."
"Она обнаружила, что спускается по лестнице плоти в самое темное место лесбийского разврата".

С такой рекламой никакая литературная критика не нужна. Книги разлетались, словно горячие пирожки. И никто в мире об этом не знал — кроме самих читателей.
 
А потом начали приходить письма. Мужчины зачастую предлагали руку и сердце. Женщины изливали душу. Они писали мне из маленьких городков, со всей страны. Многие жили в такой изоляции, что просто благодарили меня за поддержку и за то, что я дала им ощущение: они не абсолютно одни в этом мире. Им хотелось поведать мне свои истории, они спрашивали у меня совета, они хотели со мной познакомиться. Милые, застенчивые, нежные, благодарные, испуганные — и еще больше, чем я (если это вообще возможно,) нуждающиеся в поддержке и просвещении.
Я бы очень хотела, чтобы эти письма сохранились, но они пропали во время одного из моих многочисленных переездов. Если бы их могли прочесть современные, куда более сведущие женщины, они были бы поражены непосредственностью, тоской, ощущением отверженности — и в то же время хорошим юмором, мужественностью и настойчивостью авторов этих писем. В прежнем мире эти женщины ощущали себя болезненно отверженными. Беда в том, что они чувствовали себя обреченными на пожизненное одиночество и, к сожалению, зачастую так и случалось, поскольку у них не было ни положительных ролевых моделей, ни сил побороть собственные предубеждения. Я восхищалась ими, я любила их, хотя встретилась только с одной из многих, и то благодаря ее настойчивости. Я часто о них думаю и надеюсь, что их жизни сложились удачнее, чем они могли или осмеливались мечтать.
Но поток писем меня ошеломил. Что я могла сказать этим женщинам? Ко мне обращались так, словно я была автором колонки советов в популярной газете. Авторы писем не понимали, что это как раз тот случай, когда слепой ведет слепого. Что я, в своей наивности, могла им сказать, чем помочь, как передать тепло и надежду? Единственное, что я могла сделать для читательниц, — это написать еще одну повесть.
 
Во время приездов в Гринвич-Виллидж я уже научилась замечать столь важное в то время разделение ролей "буч/фем", и мне захотелось написать книгу о высокой, симпатичной, вредной, безрассудной, яркой, веселой, неотразимой девушке-буче. Она вела бы себя так, как я не могла. Она была бы той, кем я быть не могла. Ее образ уже сложился у меня в голове, я даже знала ее имя: Бибо Бринкер. "Бибо" я позаимствовала у подруги детства: она так произносила собственное имя Беверли. Фамилию "Бринкер" я вдохновенно выдумала сама. Этот образ не был основан ни на одной из моих знакомых женщин, хотя некоторые из них на него повлияли. Бибо Бринкер явилась на свет из моей головы, словно Афина из головы Зевса, а жизнь в нее вдохнули моя фантазия и нужда.
Когда Бибо пребывала в игривом расположении духа, я сама готова была в нее влюбиться. Когда ее настроение становилось мрачным и разрушительным, я приписывала ей собственные разочарования и раздражение. Она была крутой и могла с ними справиться, она делала мою жизнь лучше, а мой дух — сильнее, принимая на себя груз проблем, которые я разрешить не могла. Но в результате у нее появилась темная сторона, которую теперь мне хотелось бы смягчить.
А еще я по крайней мере несколько своих историй снабдила счастливым концом. Ну, или тем, что могло считаться счастливым концом. В моих книгах никого не застрелили, и ни одна героиня не бросилась под поезд, искупая грех любви к женщине. С ними происходили неприятности и несчастья, но это отражало бытовавшее тогда положение дел: высокомерное невежество властей, презрение традиционного общества и периодически накатывающие на женщин приступы отчаяния. Современные читатели могут нетерпеливо отмахнуться от этих эпизодов, но тогда они были частью нашей жизни. А помимо этого, в моих книгах было много юмора и много любви. Больше всего я горжусь тем, что мне удалось запечатлеть слепок той жизни и того времени.
 
Я и понятия не имела, что проявляла храбрость или бросала вызов обществу, когда начинала писать, так что первый раз, наверное, не считается. Но после того, как "Odd Girl Out" была издана и я это осознала и продолжила писать, я поняла, что храбрость мне нужна. Один из самых трудных поступков, которые мне приходилось совершать в жизни, — это вручить своей матери экземпляр первого издания "Odd Girl Out". Тот самый, на котором красовалось имя автора: "Э. Бэннон". Я была слишком застенчивой, чтобы позволить напечатать на обложке свое полное имя, и спряталась за инициалом.
Моя мать была потрясающе красивой и одухотворенной леди. Прекрасная внешность и своеволие провели ее через три брака и многие неприятности. Но все-таки воспитание она получила от своей матери, сухонькой дамы викторианских времен, вышколившей маму вести себя так, как подобает хорошим девочкам. Общество и мораль ожидали, что настоящая леди должна просто плыть мимо неприятностей и по возможности их не замечать.
Мама читала книгу, а я ожидала самого жесткого отзыва. И пока я ждала, я пыталась представить то, что, должно быть, проходило перед маминым внутренним взором: воспоминания о маленькой чудной девчонке, увлеченной книгами и музыкой, о том, как осторожно она заводила новых друзей, о том, что с виду она мало чем отличалась от своих ровесников, была обнадеживающе нормальной, но глубоко чувствующей и иногда странной. Тем не менее, ничто в этих воспоминаниях не могло подготовить маму к тому, что ей предстояло прочесть. Наверное, она очень удивилась, хотя ни за что бы в этом не призналась.
Думаю, ее успокаивал тот факт, что я тогда вела жизнь заурядной домохозяйки и молодой матери. Я не могла совсем уж сбиться с пути. И к тому же я была ее дочерью, и она собиралась поддержать меня несмотря ни на что.
В итоге она отложила книгу и задумчиво сказала: "Милая... А я и не знала, что в тебе скрывается". А потом, потому что я была ее дочкой и сделала трудное дело — написала книгу и опубликовала ее, она добавила: "Я тобой горжусь".
Я снова начала дышать.
"Но, — сказала она, — НИКОГДА не показывай эту книгу своей бабушке".
Я так и сделала.
 
Наверное, справедливо будет вспомнить о муже, который почти никак не повлиял на существование писательницы Энн Бэннон, но в моей жизни сыграл важную роль. Он был в курсе общей направленности книг, но это его абсолютно не интересовало. А вот чеки с авторским гонораром — весьма. Я думаю, именно поэтому он не стал меня обескураживать. Он прочел пару абзацев "Odd Girl Out", и этого ему хватило. Вообще-то, он был хорошим человеком, он хотел добра и любил меня, и я не хочу возлагать на него вину за наш развалившийся брак. Скажем так: я ни разу не пожалела о том, что он закончился, и я с благодарностью оставила его в прошлом. Мои дети выросли, стали прекрасными и успешными людьми, и это чудесная награда за трудные годы.
Почему я не осталась в Гринвич-Виллидж, когда у меня была такая возможность? Почему я не сбросила ярмо? На дворе стоял 1956 год. Мне было двадцать два, и хоть я и закончила колледж, но образование мое было исключительно декоративным. Востребованными профессиональными навыками я не обладала. К тому же я была маминой дочкой. В нашей семье испокон века было принято стойко нести традиционный женский крест, чего бы это ни требовало. Так поступала моя мама, а до нее — ее мама. Они обе жили и здравствовали, и я не должна была их подвести. Это была знакомая территория; лучше уж пребывать в тисках известного, чем испытывать ужасы нового и непостижимого.
А может, мне просто было страшно принять собственную идентичность, что казалась мне полной тайны, которую я только начинала узнавать и постигать. С самого раннего детства мне было ясно, что я не такая, как все мои знакомые дети, и никогда не буду такой. Никто из моих одноклассников тайно не влюблялся в Статую Свободы. А я влюбилась, потому что она была самым большим, самым красивым, самым сильным образом женственности, который я когда-либо видела. Никто из них не был влюблен в портрет Моцарта в учебнике по музыке. А я влюбилась, потому что он смотрел прямо на меня, и черты его лица были тонкими, а волосы длинными — дивное дитя, заблудившееся между полами, не то мальчик, не то девочка.
Также я совершенно обоснованно опасалась административных последствий. Боже избавь, чтобы какой-нибудь полицейский когда-нибудь выдернул меня из-за стола в лесбийском баре, затолкал в фургон и занес мою фамилию в реестр лиц, привлекавшихся к ответственности. В те времена такие бары регулярно подвергались полицейским рейдам, и если вы приходили в тот, который полиция не навещала уже пару месяцев, значит, вы искали на свою голову приключений.
И я не могла даже подумать о том, что меня могут лишить детей. Когда доходило до дела, это было то, чего больше всего боялась не только я, но и многие другие женщины. Лесбиянки еще не стали сообществом, были вне закона и не имели права на существование. Более того, если на вас вешали ярлык "лесбиянка", вы больше не могли рассчитывать на человеческое отношение и сами делались недочеловеком. Зная, что вы — гей, люди думали, что знают о вас все, и обычно это знание исчерпывалось тем, что вы — заразный и от вас нужно держаться подальше. Это было словно носить алую букву "L" на груди. Гомосексуальность тогда считали болезнью, и стереотипы кованым сапогом прошлись по жизням многих обычных людей. Женщин, которые совершили каминг-аут в таких условиях и по сути заявили обществу "Мне плевать, что вы обо мне думаете", я считаю настоящими героинями.
Что до меня, то я пошла другим путем. Я решила, что просто могу продолжать жить воображением. Писательство стало для меня предохранительным клапаном, через который я сбрасывала лишнее давление, когда жить становилось совсем тяжко. Так я написала шесть повестей — написала их украдкой, в часы, которые урвала от бесконечных хлопот по хозяйству и забот о детях. Только так я могла быть с моими героинями: Лорой, Бет, Бибо и другими. Вы слышали о воображаемых друзьях? Такими стали мои героини для меня.
 
А потом... потом я просто перестала писать. По непонятной причине поток неимоверной эмоциональной энергии внутри меня иссяк. Я так и не поняла, почему это случилось, но некоторое время чувствовала себя полностью опустошенной. В тот период мне пришлось очень много заниматься детьми, мы часто переезжали, массу сил я тратила на поддержание разваливающегося брака. Мне хотелось на что-то отвлечься, занять голову чем-то таким, что вырвало бы меня из непрерывного круга проблем. Однажды друзья спросили лорда Байрона, с какой стати он взялся изучать армянский язык? И он ответил: "Я понял, что моему разуму требуется что-то труднопостижимое, чтобы всласть поломать голову". Так было и со мной: мне нужно было что-то сложное и жесткое, чтобы отвлечься от жизненных проблем, выхода из которых я не видела.
Поэтому я вернулась в аспирантуру. Получила диплом преподавателя, степень магистра, а потом докторскую степень. Этот путь занял целое десятилетие, с середины 60-х по середину 70-х, и привел меня к должности преподавателя колледжа, затем — заместителя директора по методической работе, а в итоге я стала заместительницей декана в университете и продолжила строить научную карьеру. Я по-прежнему много писала, но это были научные статьи, доклады, учебные материалы и деловые письма. Энн Бэннон перестала существовать; она стала призраком моего удивительного прошлого, почти таким же вымышленным персонажем, как сама Бибо Бринкер. Я думала, что никогда не вернусь к ней, что никто и знать не знает, что такая писательница вообще существовала, что она написала хоть слово. Жизнь Гринвич-Виллидж 50-60-х годов теперь казалась мне такой далекой...
 
Дальше произошло невероятное. Я получила письмо из "Арно Пресс", издательского подразделения "Нью-Йорк таймс". Они просили разрешения включить четыре мои книги в библиотечную серию книг под рубрикой "Гомосексуализм: лесбиянки и геи в обществе, истории и литературе". Это был первый намек на то, что Бибо Бринкер и ее создатель выстрадали собственную жизнь.
Я с благодарностью приняла предложение "Таймс", и книги вышли в хорошем оформлении и в твердых обложках. "Вот оно!" — подумала я. Но на самом деле это было удачное совпадение. Проблеск интереса к старым книгам как свидетелям давно минувшего времени, а к самой Энн Бэннон — как некоей ископаемой древности. Но волна утихла. Прошло несколько лет, в течение которых мои дети поступили в колледжи, мой долгий и сложный брак закончился, а моя университетская карьера процветала.
И тут это случилось снова. Ранние восьмидесятые. Впервые в жизни я жила одна, в съемной квартире в таунхаусе. Однажды утром у меня зазвонил телефон — в неприлично ранний час. Это была Барбара Грир из "Наяда Пресс", и звонила она мне с другого конца страны, из Флориды. Она узнала мое имя в "Арно Пресс" и разыскала меня. Я помнила ее имя еще с тех пор, когда она под псевдонимом Джин Деймон редактировала "Лестницу", первый американский журнал для лесбиянок. Я тогда до дыр зачитывала все экземпляры, которые мне удавалось достать. Я слышала, что Барбара составила библиографию лесбийской литературы, но в руки мне она не попадалась. Да и название издательства "Наяда Пресс" мне тоже ни о чем не говорило.
Но скоро все выяснилось. Барбара со своей партнершей, Донной МакБрайд, захотели выпустить пять книг о Лоре, Бет и Бибо. И тогда я впервые узнала, что мои повести оценило и сохранило целое поколение женщин; что, несмотря на паршивого качества бумагу и выцветший шрифт, мои книги до сих пор живут на книжных полках во многих домах.
Мы с Барбарой договорились о встрече на публичном мероприятии, которое она назначила и организовала в одном из книжных магазинов Сан-Франциско. Там она и представила меня ликующей толпе читательниц. Это стало чудесным, хоть и немного неловким возвращением в лесбийский мир.
Мы снова встретились с ней и Донной на конференции Национальной ассоциации женских исследований в Государственном университете Гумбольдта, где я подписала контракт, в результате которого «Наяда Пресс» переиздало мои книги. Первым, в 1983 году, вышел тираж книг карманного формата; затем в 1986 году — полноформатное издание в мягкой обложке. Я затаила дыхание, опасаясь безразличного приема публики. Но женщины по всей стране радостно приняли рассказы о далеком поколении их сестер. Это была не просто история; это была их история.
Я была очень рада тому, что книги так хорошо продавались, оправдывая и вознаграждая доверие, которое им и мне оказали Барбара и Донна. Я не раз признавала, что я перед ними в долгу, но считаю, что стоит повторить это еще не раз. Они действительно вернули Бибо к жизни и тем самым воскресили Энн Бэннон, дали мне ощущение общественной значимости, которого иначе у меня бы не было. Это замечательный подарок, за который я всегда буду им благодарна.
Прямым результатом издания книг стало приглашение сняться в документальном фильме "Накануне Стоунволла" в середине 80-х и в канадском фильме "Запретная любовь", снятом в начале 90-х. Представьте, что вы восстали из царства мертвых спустя более 20 лет и обнаружили, что о вас опубликованы научные статьи, что о ваших работах написаны магистерские диссертации, что в университетах на занятиях по литературе изучают ваши книги.
 
Тем временем жизнь шла своим чередом. "Наяда Пресс" делало свое дело, а я продолжала научную работу. Прошло почти десять лет с выхода тиража в бумажных обложках, книги разошлись, их почти невозможно было найти в магазинах, и тут снова ударила молния. На этот раз издательство "Кволити Пейпербек Бук Клаб" захотело опубликовать подборку из четырех моих книг в рамках проекта "Классики под знаком треугольника: опыт гейской и лесбийской культуры".
Мне казалось, что эти книги добились всего. Они разошлись неимоверно широким тиражом. Они позволили мне войти в яркое и живое сообщество молодежи, познакомиться с целым новым поколением мужчин и женщин, которые по всей стране слушали мои лекции и оказывали мне теплый прием. Да, они могли осуждать или не принимать то, как в моих книгах описывалась тогдашняя наша жизнь. Но в целом они оказались очень щедрыми на похвалу. Они понимали, что все было непросто, что мы были жертвами предубеждений, которые сами отрицали, и что кто-то должен был сдвинуть дело с мертвой точки. Тех из нас, кто пережил эти времена, молодежь воспринимала с признательностью. Им самим нужно было сражаться в новых битвах, завоевывать право на уважение и принятие, и им важно было знать, что у них есть история, на которую они могут опереться и выстроить на этом фундаменте свое здание. И что "накануне Стоунволла" было не только плохое, было много хорошего, и это хорошее оказало огромное влияние на будущее.
А теперь Бибо входит в жизнь еще одного поколения, благодаря предприимчивости и вере издательства "Клейс Пресс" из Сан-Франциско. Странно подумать, но 80-е годы уже кажутся отдаленными многим молодым геям и лесбиянкам, которые только вступают в пору зрелости. Старые издания "Наяды" стали коллекционными. Я посещала собрания коллекционеров, собирающих издания в мягких обложках, и видела там эти книги в одном ряду с действительно древними экземплярами, которые были изданы в 50-х.
Возможно, творческое долголетие, которым мне и моим работам выпало насладиться, является больше вопросом выносливости, чем чего-либо другого. Как говорится, если сумеешь прожить достаточно долго, мир завершит цикл развития и снова обернется к тебе. Это можно назвать открытием заново, и это очень интересный процесс. В качестве примера могу привести деление на бучей и фем, столь сильное в 50-х и отвергнутое женщинами чуть позже в пользу идеи равенства, а затем снова принятое в качестве одной из возможных моделей отношений между женщинами. Я была свидетельницей того, как голливудская фабрика грез, на заре своего существования относившаяся к геям с благожелательной толерантностью, стала изображать их дегенератами и злодеями в 60-70-х, а в наше время снова окутала их флером романтики. У нас впереди еще долгий путь, но мы набираем скорость, и массовая культура отражает энергию и уверенность нашего полного сил сообщества.
 
Год назад я выступала с лекцией в общественной библиотеке Сан-Франциско и поблагодарила большую и дружественно настроенную аудиторию за то, что они собрались здесь, чтобы поддержать меня. Каждый писатель, каждый художник знает, что это дорогого стоит. А закончила я свое выступление словами британского философа Дж. М. Торбёрна, которые должны зажечь искру в каждом творческом сердце:
"Самое истинное и глубокое наслаждение мы испытываем тогда, когда показываем другим куличики из песка, которые сами слепили. И жизнь расцветает всеми красками именно тогда, когда мы доверительно протягиваем дело наших рук другому человеку, а он его благожелательно рассматривает".
Я благодарю тебя, мой добрый читатель, за то, что ты благожелательно рассматриваешь дело моих рук, мои истории о давних временах. Пожалуйста, прости Бибо и ее подругам их промахи и восхитись их силой и юмором.
 
Энн Бэннон
Сакраменто, Калифорния
2001

Перевод статьи: Gray
Литературный редактор: Lea

+12

2

Оу! Вот это объём! Сегодня не осилю, завтра обязательно.
Gray, Lea, нам было ради чего ждать. Спасибо!
http://sg.uploads.ru/t/ZWOTP.png

+2

3

Спасибо!! Прямо утром все забросила и читала)) и пусть все подождёт...

+1

4

.

Отредактировано Омела (29.09.19 00:21:57)

+2

5

Medusa,
вот так прямо все и забросили, и читали? Круто)
Я тоже так хочу. Переведите кто-нибудь что-нибудь хорошее, м?

96701,252 написал(а):

текст воспринимается так, словно автор лично рассказывает тебе историю, словно ты участник событий того времени, а не просто наблюдатель.

Странный эффект - ведь статья так и написана, я старалась сохранить стиль и тон автора. Энн Бэннон хорошо и живо пишет, как оказалось, и я очень рада, что мы узнали новое имя и нового автора. Лишний раз убеждаюсь в полезности изучения истории.
И в том, что ее делают люди - в частности, такие вот двадцатилетние девочки, которые вдруг, ни с того ни с сего садятся и пишут книги, которые через тридцать лет окажутся классикой.
Эй, современные авторы, где вы?)

+2

6

.

Отредактировано Омела (29.09.19 00:19:18)

0

7

96702,8 написал(а):

Medusa,
вот так прямо все и забросили, и читали? Круто)
Я тоже так хочу. Переведите кто-нибудь что-нибудь хорошее, м?

Грей, не сомневаюсь, вы так тоже умеете)
А на счёт перевода - есть одна книга, которую мне бы хотелось почитать в хорошем переводе.
Называется Sudden death, Rita Mae Brown. Переведите, пож-та🙏

0

8

Ну вот еще одно доброе имя в истории лесбийской литературы. Признаться, я ничего не знал об Энн Бэннон и был рад этому открытию. Чем-то удивительно теплым веет от ее мыслей: легкий, ясный слог, светлое настроение, напоминающее книги Фэнни Флэг.
Тем, кому довелось прожить долгую, насыщенную и творческую жизнь часто говорят о спиральном развитии событий, нравов, моды, вкусов. О том, что давно ушло, но вернется вновь, спустя время. Такие люди, как Энн Бэннон - живые свидетели этих изменений. И, наверное, когда человек разочаровывается, теряет ориентир - в любви ли, работе, творчестве, да и в самой жизни,  - стоит помнить, что все меняется, движется и, чаще всего, движется к лучшему. Так сложилась судьба Энн Бэннон: долгая жизнь, долгая раскрутка спирали. Но каков зачин! Разве мыслила молодая писательница в 50-е годы, что ее простым, искренним историям уготовано возродиться. И даже не единожды. И уж вряд ли представляла скольким молодым девушкам она помогла своими книгами.
Энн Бэннон нашла силы изменить и свою жизнь и, мне кажется, вполне счастлива. Есть время сажать и время собирать. Энн этот цикл прошла полностью. 15 сентября писательница отметила свое 87-летие. И хочется пожелать ей долгой творческой жизни, ярких воспоминаний и преданных читателей.
А нашим неустанным переводчику и редактору - Gray и Lea большущее спасибо за открытие нового имени, за живое, интересное слово, за настроение)

+3

9

96728,97 написал(а):

есть одна книга, которую мне бы хотелось почитать в хорошем переводе.
Называется Sudden death, Rita Mae Brown. Переведите, пож-та

Я бы с удовольствием перевела вообще все хорошие книги. Оптом и в розницу.
Но на это, увы, жизни не хватит.
Упомянутая вами книга не входит в число моих приоритетных, по крайней мере, на ближайшие пару лет. Сорри. Может, кто другой возьмется, я буду только рада.

+1

10

Gray, Lea
Ваши переводы читаются с удовольствием  http://sh.uploads.ru/t/gJOR8.png
Люблю материалы, расширяющие кругозор.

+1

11

Да, хорошее предисловие написала Энн Бэннен, искреннее и простое, с личной историей и с картиной прошлого, с немногой рефлексией. Думаю, для большинства из нас имя этого автора – открытие. Если повезет, однажды откроем и ее книги.

96702,8 написал(а):

Эй, современные авторы, где вы?)

А разве их нет? Не знаю насчет «двадцатилетних девочек», но кто предскажет, что из написанного в наши дни через тридцать лет будет считаться классикой?
Можно сетовать на масштабность и глубину современных произведений, но на примере книг той же Бэннен видно, что не всякий алмаз сразу признан и огранен в шедевр.
А еще – много не бывает. Почти. Крайне редко в одно время возникает  плеяда творческих личностей, которые создают что ни произведение, то шедевр. И на наш век такие единицы выпали, не будем прибедняться… В общем, сверимся через тридцать лет.
   

Дорогие читательницы, так здорово видеть ваше внимание к статье. И, если помните, так интересно размотался этот клубочек, который и привел к переводу и появлению нового сведения, новой истории, которую мы теперь с вами вместе знаем. Ниточка за ниточку, узелок за узелком… и результат, о котором вначале никто и не помышлял. Люблю такое.)

Одно только «но». Уже не в первый раз хочу отметить – и сейчас не сдержусь) – что благодарить переводчика и редактора через запятую неправомерно. Уверена, все понимают, что труд, который взял на себя переводчик, во много раз увесистее, чем то, что делает редактор. По крайней мере, в нашем случае. Я искренне люблю редактуру, это «адское и скучное дело». Но я знаю, к счастью, и что такое перевести. Несоразмеримо. Так что, давайте кесарю – кесарево, а редактор мимо проходил, да заглянул.

+4

12

Великолепная статья! Великолепный перевод!
Прямо плакать хочется, как замечательно написано.
И откуда столько смелости взялось у юной девушки? Как она все это чувствовала, не имея опыта?!
Gray, спасибо! Какая же вы все-таки чудесная!!! И вам, Lea, тоже. Редакторский труд неблагодарный, однако, книги Стивена Кинга, по его же признанию, без редактора невозможно было бы читать. Так что не преуменьшайте свой вклад.

+1

13

97113,231 написал(а):

И откуда столько смелости взялось у юной девушки? Как она все это чувствовала, не имея опыта?!

На этот счет у меня есть теория: она услышала, почувствовала призыв времени. Такая сложилась ситуация в обществе, что возникла потребность в подобных книгах. Женщины во время Второй мировой войны вынуждены были выйти с кухонь и заменить мужчин на заводах, фабриках, в госпиталях, в университетах - в тех сферах, которые традиционно считались мужскими. Это дало им ощущение самостоятельности и самосознание, они стали свободнее и мобильнее. Литература не могла не отреагировать на эти изменения. Запрос в обществе созрел, и молодая Энн Бэннон неосознанно его чувствовала. А дальше карты удачно сложились: она написала книгу, нашла редактора - и в итоге написала целую серию. И остановилась, потому что больше ей было нечего сказать миру. Но то что она сделала, она сделала хорошо.

96874,244 написал(а):

А разве их нет? Не знаю насчет «двадцатилетних девочек», но кто предскажет, что из написанного в наши дни через тридцать лет будет считаться классикой?

Сложный вопрос.
Чтобы появилась классика, должна быть почва. Очень много плохих книг, много проходных, немного средних, мало хороших и единицы гениальных.
И все это должно печататься,  потому что книги пишутся для того, чтобы их читали. Редакторы нужны - судя по статье, первую книгу Энн Бэннон вытащил именно редактор. Зерна все-таки нужно отсеивать от плевел, а современный самиздат живет под девизом "всякое лыко в строку, и так сойдет", фикбук тому пример.
В итоге мне на ум приходит только одно произведение, написанное отечественным автором и достойное пережить десятилетия: "Сегодня и вечно" Соколовой.
Интересно, как им распорядится история.

 
Возвращаясь к роли редактора:

96874,244 написал(а):

благодарить переводчика и редактора через запятую неправомерно.

Я бы хотела возразить.
А как иначе можно сделать? Добро пожаловать, дорогой друг Карлсон, ну и ты, Малыш, тоже заходи? Нет уж, аплодисменты и тумаки лучше принимать творческим тандемом. Да, переводчик делает бОльшую часть работы, но роль редактора (хорошего редактора) просто неоценима. Затрудняюсь определить это в процентах, дробях, массовых долях, да и нужно ли?
Я бывала в обеих ролях и считаю идеальным тот вариант, когда переводчик/автор радостно пишет под своей работой имя редактора, признавая его вклад, а редактор готов своим именем подписаться, и ему за автора/переводчика не стыдно.
А если еще и читатели благодарят обоих,  то и вовсе хорошо. Спасибо им за это.

+6

14

97135,8 написал(а):

В итоге мне на ум приходит только одно произведение, написанное отечественным автором и достойное пережить десятилетия: "Сегодня и вечно" Соколовой.

Тоже сразу о нем подумала…

97135,8 написал(а):

И все это должно печататься,  потому что книги пишутся для того, чтобы их читали. Редакторы нужны - судя по статье, первую книгу Энн Бэннон вытащил именно редактор. Зерна все-таки нужно отсеивать от плевел, а современный самиздат живет под девизом "всякое лыко в строку, и так сойдет", фикбук тому пример.

Нужно-то нужно, но кто это будет делать? И еще интереснее, кто наделит этого кого-то такой властью? Во времена Энн Бэннон судьбу доступности книги читателям решал редактор издательства, а уже дальше дело было за ними – за людьми. То, что было близко и созвучно, волновало и утешало, то и раскупалось.
В наше время и в нашем, эм, сегменте литературы едва ли кто-то официально будет выискивать, редактировать, печатать, продвигать, потому что коммерческой выгоды нет. А неофициально – вот оно и происходит, мощным потоком в интернете, и «отсеивает» уже сам читатель. Вся власть народу. С одной стороны, хорошо. С другой, совсем не очень.
В долгосрочной же перспективе  туман. Через тридцать лет - спасибо, если вообще люди читать будут. Но если и будут, то сам читательский запрос может очень сильно измениться, и то, что сейчас мы ценим и осторожно пророчим в классику, может оказаться ветошью для читателя середины 21-го века. А простые, схематичные сюжеты с плоскими героинями и однозначными финалами, выцепленные из прошлого, пойдут на ура.
(Тут еще могло быть рассуждение о классике как таковой, но усилием воли осталось в голове.)

97135,8 написал(а):

Добро пожаловать, дорогой друг Карлсон, ну и ты, Малыш, тоже заходи?

Хорошо как.) Понравилось.
И да, примерно так я и вижу положение дел. Но со своим видением «Малыш» останется в меньшинстве, да и чего дальше оффтопить на эту бесконечно-дискуссионную тему в не отведенном для этого месте.)

+4

15

96733,8 написал(а):

Я бы с удовольствием перевела вообще все хорошие книги. Оптом и в розницу.
Но на это, увы, жизни не хватит.
Упомянутая вами книга не входит в число моих приоритетных, по крайней мере, на ближайшие пару лет. Сорри. Может, кто другой возьмется, я буду только рада.

А если не секрет, то какие книги у Вас в приоритете? Очень интересно узнать было бы :)

0

16

Предисловие очень интересное, теплое. Я сейчас как раз болею, было приятно прочесть что-то такое, настроение поднимающее. Огромное спасибо труженицам за предоставленную возможность прочесть на русском языке! Как же я рада жить в мире, для которого предыдущие поколения женщин так старались, камешек за камешком, чувствую сильную благодарность *_*
P. S. Очень болит голова, плохо формулируются мысли, эх >_<

+2

17

100187,279 написал(а):

А если не секрет, то какие книги у Вас в приоритете? Очень интересно узнать было бы

Да так, немножко того, немножко сего.
То, что мало кто станет читать, потому что не любовные романы ни разу.
Поэтому лучше пусть будет секрет)

+5

18

100238,8 написал(а):

Да так, немножко того, немножко сего.
То, что мало кто станет читать, потому что не любовные романы ни разу.
Поэтому лучше пусть будет секрет)

Я читаю довольно разные штуки, и любовные романы не то чтобы специально ищутся, просто так получилось, что они входят в более широкую категорию моего интереса в литературном плане :-) Репрезентация социальных групп/индивидов и их бытие, техники письма, идеологии, воздействие на ЦА и прочее. Так что мне интересно всё, но настаивать не стану ;-)

+1

19

Можно плчитать

0

20

175504,545 написал(а):

Можно плчитать

Что именно можно почитать? Вы хотя бы просматривайте суть дискуссий, а не марайте форум бессмысленными сообщениями — лишь бы десяток набрать. Если хотите что-то скачать, напишите мне или любому модератору в личку. Или общайтесь адекватно, а не как пятилетний ребенок!

+2


Вы здесь » Твоя тема » Статьи, эссе и прочие раздумья » Энн Бэннон "Odd Girl Out". Предисловие к изданию 2002 года